Впервые о Сергее Алферове[231] я услышал в году 1980 от Пакиты, жены широко известного в узких кругах деятеля Валеры Блинова. Валера Блинов, плейбой и фарцовщик, весьма уважаемый в своем деле, а Пакита — прекрасная девчонка, секретарь-переводчица во французском посольстве. Она была с юга Франции, немножко испанского типа. Девушка очень активная, с милым акцентом, она интересовалась феноменами культурного мира. И вот у нее были два пристрастия, о которых она постоянно говорила: художник Сергей Алферов и Мамонов из «Звуки Му». «Ах, Звуки Му, Звуки Му, Звуки Му» — я помню, как она это все время повторяла.

Алферова очень охотно покупали иностранные дипломаты для своих детских, потому что это был необычайно светлый импрессионист со специфическим почерком.

Я не придавал до поры всему этому значения, просто удержал это имя в голове, что есть такой преуспевающий художник. Художников в свое время я повидал больше чем достаточно, поэтому очередное имя успешного художника меня особо не цепляло.

Наши пути пересеклись в Таджикистане.

Алферов происходил из серьезной семьи. Его прадед или прапрадед[232] участвовал вместе с Воронихиным в проектировании Казанского собора в Питере.

Сергей Алферов был человек очень своеобразный. Радикальный аутсайдер, причем аутсайдер экзистенциальный. Он принципиально не въезжал в реальность и не хотел в нее въезжать. Брутально черный брюнет — с черной бородой, черными глазами, весь такой угольный, очень азиатского вида. Когда он повязывал поясной таджикский платок вокруг головы, как делают дехкане, и заходил в какой-нибудь дукан или небольшой магазин, в первый момент все относились к нему с большим почтением, как если бы зашел серьезный бобо. Но потом, когда они вглядывались в его безумные блуждающие глаза, полуоткрытый рот, у всех вытягивались лица.

Он любил ходить в таком азиатском прикиде.

Когда мы с ним встретились, он бежал из Куляба, где его арестовали, потому что он учился в исламской подпольной школе и выполнял разные поручения: бегал с листовками, с брошюрками, туда-сюда бродил. В конце концов его в Кулябе повязали.

Он смешно рассказывал, как таджикский капитан госбезопасности спрашивал его:

— Ты что здесь делаешь? Что здесь делаешь?

— Ну, я изучаю таджикскую культуру.

— Ты иди к себе Пушкин учи, Лермонтов учи! Нечего здесь таджикский культур учить. Пушкин иди учи!

Алферов как-то там выжил — наверное, прежде всего в силу того, что он с открытым ртом безумно водил глазами, его отпустили. И он переехал. Появился на явочной квартире, где я отсиживался. И я вспомнил рассказы Пакиты о нем. Так мы познакомились. Год, наверное, 1982 или 1983.

Я сидел на улице Клары Цеткин в районе магазина «Гулистон». За ним во дворах четырехэтажки. В одной из них располагалась стрёмная квартирка, где я залегал. На эту квартиру его привели, но он хотел улететь в Москву. У него были какие-то деньги, на которые он пошел покупать себе аэрофлотовский билет. Через некоторое время он является и говорит:

— У меня отобрали деньги. Я подошел к кассе, там цыганки меня остановили, зазомбировали, и я им отдал деньги. Что делать?

Тогда я ему дал еще денег и сказал:

— Вернешь картинами.

Он говорит:

— Да, а как, что конкретно?

— Ты мне дашь двадцать листов гуаши по пять рублей каждая, двадцать листов.

Он согласился, набрал нужное количество, наскреб по сусекам. Что-то потом на даче висело. Кое-какие интересные листы мы кому-то подарили. Потрясающие черепаха и птицы — наивный импрессионизм, берущий за душу.

В Таджикистан он приезжал зарабатывать и жить. Зарабатывал он в Таджикистане тем, что расписывал дома. Ходил по дворам и предлагал свои услуги. Вроде того:

— Давайте я вам гостевую комнату распишу. Я могу вам расписать вот такую гостевую комнату — куза-муза.

Куза — это кувшин. Значит кувшинами, деревьями с гранатами.

Как-то зашли мы с ним в один дом, где он должен был еще какие-то деньги получить за старую работу. И там сидел народ, хозяева с гостями. Они благодушно его подняли на смех, потому что он разрисовал все гранатовыми деревьями, кувшинами, цветами. Но гранаты нарисовал хвостиками вверх. В результате чего получилось, что на дереве висят мешочки с деньгами или с конфетами. Человек просто не видел, как гранат растет. Но люди добродушно посмеялись, денег дали: сказали, что, может, к счастью, что они так висят.

Мы вместе с ним как-то попали в Гиссар. Потрясающее место — вариант «Белого солнца пустыни»: совершенно белый, пустынный, выжженный солнцем, странный город, с одной стороны маленький монолитный, а с другой — широкий, просторный и потусторонний. Идешь по нему и ни души — только белые стены домов, площади, мосты через высохшие речки.

Там мы ловко отловили одного узбека, инженера на молокозаводе. Молодой 30-летний амбициозный узбек из тех, что нацелены на членство в партии.

А мне нужно было снова где-то залечь, пересидеть, и я к Алферову прибился.

Когда нам попался этот узбек, Алферов начал, как обычно, своё «куза-муза… все распишем».

А узбек попался деловой. Он сухо сказал:

— Мне куза-муза не нужно. Никаких надписей, не дай Аллах, не нужно. Вы мне шотландкой все стены распишите в современном таком стиле.

Шотландка — это клетка, а помещение было, наверно, метров 30. Как его клеткой расписать? По линейке что ли?

Мы пришли, посмотрели и решили выйти из положения так: бочка с насосом и фукающий распылитель, разные краски заливать и делать фигню в стиле молодежных кафе в эпоху Гагарина, в 60-е годы: навороты в духе космоса, спиральные галактики. И вот так, в наложение, решили пустить ему ряд спиралей.

Узбек нам дал бочку с распылителем, краски. Мы оттуда не выходили. Утром и вечером приносили еду, причем вечером — мощный плов, необычайно вкусный, утром — чургот[233] и лепешки. Мы работали. Я немножко помогал, конечно, фукал в основном этой штукой, распылителем.

Мы много беседовали. Лежали на курпачах[234], разговаривали о жизни. Я начал понимать этого человека в его удивительной отрешенности. Алферов тепло и добродушно относился ко всему. Говорил, что входит в положение таджикской женщины. Идет такая апа, мать пятнадцати детей, — какие у нее проблемы, как он ощущает ее сложные заботливые мысли о благополучии всего семейства, как он уважает её за это.

Спрашиваю его:

— Слушай, а почему ты таджикский язык толком не знаешь? Ты же в исламской школе учился, где здесь тебя только не носило. А вот язык так и не выучил.

— Ты знаешь, мне так кайфово их слушать, когда я не понимаю. Но когда среди всей этой речи врываются слова типа «трактор» или «управделами», или что-нибудь еще в этом роде, я понимаю, что лучше не знать, о чем они говорят, и не понимать. Когда не понимаешь — состояние совершенно эйфорическое. Буду понимать — тайна, романтика уйдут.

У нашего узбека в то время отец умирал от рака, и кричал он так, что было слышно. Мы же работали в фасадной комнате, которая на улицу выходила, перед палисадником, а дом уходил анфиладой вглубь — комнат, наверное, десять. Дом еще метров на 50 уходил в сад. И он лежал в дальней, и сквозь все эти десять комнат было слышно, как он кричит. Эти крики, сопровождавшие нас в течение тех 10 или 14 дней, что мы там провели, были острой приправой к нашему существованию.

Когда мы с Сергеем уезжали, нас пригласили на прощальный обед — рассчитаться и попрощаться — как раз в глубь сада. В беседке лежал тот старик. Пришел мулла читать Коран над ним, старик был уже в агонии. Я своими глазами видел, как этот умирающий в муках старик перестал кричать, и у него на лице появилась блаженная улыбка, как у младенца, как будто его укололи морфием. От чтения Корана. А до этого, сквозь агонию, он ничего не воспринимал. Очень острый момент.

Потом, когда мы все закончили, вышли, и вокруг нас ярко засиял враждебный чужой город, лучи солнца отражались от белых стен. И ни души. Мы вдвоем посреди картины Верещагина.

Сергей мне говорит:

— Ты возьми что-нибудь под руку, чтобы вид был деловой, и я тоже что-нибудь возьму.

Он взял метровую деревянную линейку, а я — рулон бумаги. И он мне еще показал, как ходить: ходить надо насупленно, ни на кого не глядя, типа по делу идешь. Это очень хорошо действует на местных стражников.

— Ты пойми, здешние силовики — это классические средневековые стражники по психологии. Они не трогают работящих людей, которые идут по своим делам. А вот если ты будешь идти задумчиво, пялиться по сторонам, — тут же остановят и уже не отобьешься. Просто бумага, какая-нибудь линейка, мастерок, ведро с инструментами — это все железное алиби. Только идти надо таким шагом, как будто ты знаешь, куда идешь, а не прогуливаешься.

Сам он именно так, с приоткрытым ртом, обычно и ходил.

Мы пошли по городу искать новую работу. Мы ее так и не нашли, кажется. Я слинял из Гиссара в Душанбе, и наши пути разошлись.

Потом, уже после конца советской власти, я узнал о нем. У меня пошли политические события, гражданская война, тут Ельцин появился. Я узнал, что Сережа уехал в Лондон. И в Лондоне он сидел очень долго. Так же, как мы в этом Гиссаре, но в подвале, — и постоянно рисовал. Потом вернулся. Я его встречал в Битцевском парке, где он картины продавал.

А потом его убили.

Убили неизвестные люди, по официальной версии — из хулиганских побуждений. Разбили голову на автобусной остановке. Он очень долго умирал, ему никто не помог. Он полз весь в крови среди прохожих, среди людей, ожидающих автобус. И кто-то сказал его жене: у тебя там, вроде, муж умирает. Но это было уже через несколько часов. Сергей среди бела дня лежал на земле с разбитой головой, и его все переступали, обходили. Как говорят, он был в сознании. Просто не мог говорить, только стонал.

Жуткой смертью умер.

Я его вспоминаю — как мы были вместе… Странно завершились его странствия по миру — страшной смертью на московском асфальте.