Игорь Сергеевич Холин[134] — вот бы его записать, когда он сидел у нас с Леной на Гагаринском! Он просто сидел и излагал нам свою жизнь, жуткую, как ад. Он говорил очень спокойно. Он был человек с легкой умственной «затормозкой»:

— Гейдар, но ведь вы же хотите все уничтожить. Я правильно вас понял? Вы хотите мир уничтожить. Я правильно вас понял?

У него интересное происхождение: отец — дворянин, офицер, пошедший в Красную Армию. Мать — белошвейка. Родился он в самом конце Гражданской войны, в 1920. Отец его погиб, мать вскорости умерла[135], и маленьким он попал в детский дом. Детские дома, по его описанию, были совершенно чудовищными.

Полукриминальные воспитатели издевались над ними, мучили, насиловали, посылали несчастных детей воровать и побираться. Жестко спрашивали с них за объем наворованного и собранного, с которым они возвращались. Учебы там не было никакой. В 18 лет от такого ужаса он подался в Красную Армию.

Он прошел все от начала до конца, провоевал всю войну, участвовал в трех наступлениях. Это эксклюзив, потому что более чем в одном наступлении мало кому удавалось выжить. Но это всё — по его рассказам.

И после войны его посадили[136]. На зоне он встретился с Кропивницким[137], который его образовал. Жена Кропивницкого, если не ошибаюсь, была смотрителем библиотеки на зоне, и он сделал из Игоря Сергеевича совершенно другого человека: работал с ним, познакомил его с идеей творчества, с концепцией литературы. Он сделал его грамотным.

Игорь Сергеевич был уникальный автор с удивительным менталитетом, который точно воспроизводил клинические алгоритмы народного идиотизма.

До сих пор помню его стихи из сборника самиздатовского:

Жанр, перекликающийся по стилистике со знаменитым рассказом Мамлеева «Человек с лошадиным бегом», о котором один психиатр сказал, что это просто готовый диагноз — настолько реалистично описано.

И вот Игорь Сергеевич был на подхвате с таким странным социальным, упрощенным, вынесенным в социальное, продолжением. В конце концов он решился и написал роман «Кошки-мышки» — знаменитый, очень толстый. По-моему, это единственная его проза. Стихов у него много.

Тогда мне роман не очень понравился, но сейчас с удовольствием бы перечитал. Мне показалось, что зря он сменил жанр. Это вызвало даже у меня некоторое раздражение. Но разговоры с Игорем Сергеевичем были очень интересными. Из его рассказов, которые он вел неторопливо ровным голосом, вставала чудовищная, жуткая, убогая, нищая жизнь, ограниченная колючей проволокой, штыками, эшелонами, посадками, арестами, бесправием, безнадежностью. Эту безнадежность пробивал луч света — Кропивницкий Евгений и потом его сын Лев[138], — то, что в последствии называлось Лианозовской школой. Вот к ней и принадлежал Игорь Сергеевич. Но они в основном художники, а он — поэт и писатель.

…Не помню, кто меня познакомил с Олегом Трипольским[139] — Илья Бокштейн или Игорь Дудинский.

Трипольский был очень интересным человеком. Чернявый, с густой черной бородой, в очках с большими диоптриями. Художник по камням, занимался резкой, правкой, огранкой. В поздний период у него был помощник Изосим и мастерская на Садовом Кольце.

Впервые я к Олегу попал, когда он еще жил в коммуналке на Маяковке с Риммой, которая была еще к тому же Заневской и бывшей женой Генриха Сапгира. Трипольский держал нечто вроде салона. Особенно его салон расцвел, когда он переехал с Маяковки на «Войковскую», где он получил квартирку в доме с надписью на трубе «1935», который находился на железнодорожных путях за мостом. До «Войковской», и пешком еще немного надо было пройти. Там был постоянный салон, куда мы зачастили на мамлеевские чтения в 71–72 годах. Я там бывал как минимум два раза в неделю, а то и чаще.

Олег был личностью, объединявшей других вокруг себя. К нему приходили, на него опирались многие творческие фигуры — Кропивницкие, Холин, лианозовская школа. И, конечно же, Мамлеев.

Попытка привести туда Женю Головина оказалась неудачной, очень незадачливой. Со своей аурой, со своим посылом, он скрежеща вступил в это пространство. Произошло столкновение материи и антиматерии. Кончилось все скандалом, пришлось ещё, кажется, утешать Римму.

О Головине они много слышали и хотели его увидеть, но когда встреча состоялась, они остались в тяжёлом шоке. Он их эпатировал, оскорбил, наговорил им брутальных гадостей. И потом как-то надо было из этой ситуации выходить…

У Олега Трипольского, где читал Мамлеев, часто бывал Генрих Сапгир. Сапгир — явление совершенно особое[140]. «Питутели приехали в Колдоб» — можно представить себе такое стихотворение? Он считал себя поэтом посткультуры. Пригов отдыхает.

Официально Сапгир состоял членом гильдии драматургов-кукольников. Он был сценарист кукольного театра. Но — поэт.

Сапгир очень ярко и очень гнусно, без снисхождения, описан в «Книге мертвых» у Лимонова. Там он описывает Сапгира в очень неприятных физиологических терминах как волосатую тушу, которая любила жрать шашлык и потом валяться и млеть под раскаленным солнцем, в то время как коньяк и шашлык бурчат в его невероятной утробе. У Лимонова о мертвых ничего хорошего не говорится. Добрые слова он говорит разве что об уголовниках, встреченных им в Сербии, и еще о какой-то сволочи. А так 90 % остальных персонажей он поливает грязью.

Сапгир был мне интересен тем, что он меня ненавидел. Он считал, что я враг жизни, и когда я появляюсь, то сразу солнце меркнет, становится темно и скучно. Для него.

Сапгир переводил что-то. Но это скорее для выживания. Он имел очень зыбкое пространство внутри себя. Человек, который может выйти и читать публично «Питутели приехали в Колдоб», — это вам не Евтушенко. И там все стихотворение в том же духе. Мало того — целый сборник стихов. Впрочем, «Поездка в Колдоб» — хорошее стихотворение. Надо признать, что Сапгир особняком все же стоит. Масштабный поэт. С оторванной крышей, без якорей, в дрейфе.

Заболоцкий мне не нравится[141]. Пригов[142] интересен. Но Холин всё же интереснее Пригова. Кстати, Пригов местами напоминает мне Сапгира. Вот у Сапгира:

А это Пригов:

Пригов хороший был поэт.

А Холин — великий поэт:

Или вот это:

Мамлеев очень любил такие сюжеты Холина:

Тоже Холин:

Есть некий солидный блок безумия. Но ведь еще есть стихи Мамлеева. Причем он их писал от имени своих героев. Есть стихи Провоторова Вали, которые Мамлеев читал и плакал над ними, но меня с Валей так и не познакомил:

Вот я читаю Пушкина и для себя не вижу смысла. Я взошел не на Пушкине или Лермонтове. В детстве читал и разбирал в школе «Горе от ума», и мне оно искренне казалось совершенно бессмысленным. Таким оно мне кажется и до сих пор. «Отважно жертвую затылком». Грибоедов искренне имел в виду какие-то смыслы, но они мне лично не нужны.

У Пригова или Холина бессмысленность становится инструментом.

В русской литературе не так много того, что интересно. И много проходит без внимания. Скажем, Сухово-Кобылин с его «Смертью Тарелкина» — большой автор.

Но в русской литературе есть удивительная черта — из цитаты может вырасти совсем не то, что предполагал автор. Известно, что Малый театр возник как театр Островского. «Отчего люди не летают…» — это стало потом главным тезисом кгбшного эзотеризма.

Сапгир, Пригов, Холин, Мамлеев создали новый инструмент, сделали безумие и бессмысленность фактором обнуления Совка.