К 1968 году в ходе моего общения с Юрием Витальевичем Мамлеевым встал вопрос как защититься от режима, от системы, потому что система в тот период охотилась за тунеядцами. Соответственно, надо было трудоустраиваться. Это один вариант. Но никакого трудоустройства я не собирался иметь. Вторым вариантом было получить «группу».

Когда я начал выяснять, оказалось, что с тем, что у меня было после комиссации — 7Б, «семь-бэ», психопатия, — «группу» не дают. Следовало переквалифицироваться как минимум на «четвертую» статью, а это шизофрения. Для этого нужно было пройти серьезное обследование и ВТЭК.

Юрий Витальевич сказал, что у него есть фанат, который его боготворит, трясется над ним, и сам является видным деятелем репрессивной психиатрии, и он, возможно, сможет помочь.

Этот «крупный деятель» жил недалеко от Гагаринского — на улице Мясковского, она шла в сторону Арбата от улицы Рылеева параллельно Староконюшенному. И вот мы с Юрием Витальевичем пришли туда. Особнячок, и квартира в мансарде с потолками метра два высотой, в которой квартировал некто Казанец с женой. Наверняка мансарда была раньше не жилая, а техническая, но сейчас вся площадь принадлежала этим Казанцам. Казанец был хорош тем, что он был замдиректора Института Сербского. Замдиректора оказался похож на Мефистофеля — с черной бородкой, под два метра ростом, чиркающий темечком по потолку. И он с женой фанатично любили Мамлеева.

Юрий Витальевич меня с Леной привел, познакомил с ними. Я сразу понял, что они — настоящие полноценные клиенты серьезной психиатрии. Абсолютно психически неуравновешенные — видно за версту.

Я принял решение использовать Казанцов для получения справки об инвалидности, попросил его о содействии, он сказал:

— Никаких вопросов. Направим тебя в 13-ю, там у меня есть вменяемый и контролируемый врач по имени Белоцерковский. Месяц там все-таки надо пробыть: всестороннее обследование — это же не фунт изюма. Будет солидная справка, которая тебя отмажет от всего.

По звонку, по рекомендации я приехал туда, меня приняли, и дальше началось что-то странное. Я думал так: «Я не с улицы зашел, я все-таки приехал от заместителя директора Института Сербского с конкретной задачей: быстро подготовить все материалы для ВТЭКа». Смотрю, ничего не происходит, меня мурыжат. Белоцерковский — очень советского вида шнырь, совершенно невыразительный. Вижу, что он недоброжелательно ко мне относится. Потом он вызывает меня на собеседование и говорит:

— Так, антисоветскую деятельность ведем?

Я изумился:

— Слушайте, по-моему, мы как-то не так договаривались. Вы вообще кто такой?

— Да, да. Мы все понимаем.

Я подумал, что, может быть, копают под самого Казанца. Может быть уже Казанец — персона нон-грата, и теперь будут использовать меня для удара по бедному Казанцу. У Казанца- то тоже рыльце в пушку: Мамлеева слушает. В общем, я посмеялся над Белоцерковским, отбрехался от него.

Кстати, у меня было очень творческое время в этой 13-й больнице. Я там впервые стал подробно разрабатывать теорию смерти, — смерти как центра реальности, вокруг которого все вращается. Духовного центра реальности. Смерти как финала. Именно там мне в голову пришли первые тезисы по этому поводу. Я вел записи.

В конце концов с грехом пополам прошел какой-то предварительный ВТЭК. Мне натянули вторую группу — 4Б, по-моему. Предстояло еще явиться в районный диспансер, чтобы официально встать на учет. Мы с Леной поехали в диспансер на Бронной — сейчас уже не вспомню, где именно, но в тех местах[104].

Заведовал всем этим диспансером огромный медведеобразный главный психиатр, небритый и морда совершенно свиная. Потом мне сказали, что он бывший главный психиатр Тихоокеанского флота, откуда его выгнали в шею за идиотизм. Вот он и устроился начальником районного диспансера в Москве. Огромный идиот, похожий на монстра, переделанного медведя из «Доктора Моро».

Я впервые встретил клинического идиота — персонаж из анекдота Галкина или Задорнова. Сейчас такие персонажи выступают — и после каждой реплики раздается закулисный хохот виртуальной аудитории. Я начал с ним говорить и сразу понял, что это идиот, и стал над ним издеваться. Он говорит:

— Ну так. Вы претендуете на вторую группу — расскажите, как вы понимаете мир. Что вы думаете о марксизме- ленинизме?

Отвечаю:

— Марксизм — это порок сознания.

— Порог — это в смысле, что дальше идти некуда?

— Нет, порок — в смысле извращение.

— Это интересно. А как вы видите мир?

— Ну что, — отвечаю я, — на дне Вселенной лежит Люцифер ничком, точнее, на спине. У него стоит член — это ось мира. На этой оси находится наш космос, член пробивает его насквозь и поднимается вверх к небесам. Там расположена Роза Коэли, небесная роза. Понимаете сами, что такое «роза». Вам мне не надо объяснять. Естественно, это богоматерь. И вот фаллос Люцифера устремлен прямо к ней.

У него слюна потекла, глаза стали круглыми. Говорит:

— Стойте! Минутку! А ну идите все сюда, — обращается к медицинскому коллективу, — все сюда!

Врачи и врачихи встрепенулись: «Что такое? Что случилось?» Все стали в недоумении высовываться из кабинетов.

— Идите все сюда, берите стулья, садитесь. Слушайте, слушайте! Да, продолжайте, пожалуйста.

Я продолжал в том же духе про ангелов, которые приходят на прием к этому Люциферу и водят хороводы вокруг этого фаллоса.

У него в глазах безумная радость. На всех с удовольствием поглядывал: «Жемчужина-то какая попалась, бриллиант-то какой пришел!» А там московские еврейки сидят, прекрасно все понимающие, и уже уставшие от идиотизма своего начальника. Они, конечно, видели, что откровенный богемный симулянт стебется над их начальником, впавшем в поросячий восторг.

Главврач немного успокоился и спрашивает:

— Ну хорошо. А чем вы собираетесь заниматься сейчас? Что будете делать?

Я решил перейти на рациональный язык и говорю:

— Сейчас я собираюсь писать сборник эссе.

— Конец венчает дело. Слушайте, слушайте, прелесть-то какая! Несколько совершенно несуществующих слов! И несовместимых понятий. Повторите, пожалуйста.

— Сборник эссе.

— Ну это же классический пример шизофрении. Один человек хочет писать целый сборник. Вы хоть понимаете, что сборник пишет коллектив авторов?

— Да? А я буду писать его один.

— А сборник чего?

— Эссе.

— Слово-то какое придумал! А вы знаете, что такого слова нет? Или вы думаете, что есть?

— Я думаю, что есть.

— Нет такого слова — «эссе». Значит вы, один человек, хотите писать целый сборник каких-то несуществующих «эссе».

— Да, совершенно верно.

— Ну, что скажите, коллеги?

Коллеги криво поулыбались. Что тут скажешь?

— Ну хорошо. Всё, давайте, идите.

В общем, получил я вторую группу. Благодаря этому выгнанному за идиотизм главному психиатру. Я представляю, как он там психиатрия этих матросиков.

С этой справочкой я был свободен.

Как-то я беседовал с одним армянским политиком[105]. Он мне говорит:

— Ну, ты же был всегда крупным агентом КГБ, очень крупным.

— Ты считаешь?

— Ну мы знаем все о тебе.

— Я не мог быть крупным агентом, и я тебе скажу почему. У меня с 1969 года вторая группа.

— Так это и есть доказательство.

— Как так?

— Ну это же лицензия на убийство. Ты получаешь право убивать, и тебе ничего за это не будет. Всем агентам, имеющим лицензию на убийство, давали как минимум вторую группу. Это как раз и доказывает, что ты птица очень высокого полета.

— Да, тут ты меня поймал.

Это был последний мой контакт с веселой стороной психиатрии. С ее «солнечной» стороной. Все последующие мои контакты были с репрессивной, темной стороной, — «лунной», как сказал бы Дугин.

После того как меня помучил Белоцерковский и обошёлся со мной не так, как с человеком, явившимся по рекомендации, у меня возникло ощущение некоторой претензии к Казанцу. Вроде бы мы с ним договаривались, что мы это дело обделаем полюбовно. А этот Белоцерковский вдруг начал на меня наезжать, как на голимого антисоветчика. Наши отношения увяли. Но потом его собственная семейная жизнь пошла под откос, и ему уже было не до Мамлеева.

На день моего рождения в 1968 году ко мне в домик на Гагаринском пришла мама — они с Теймуразом как раз приехали из Тбилиси. А там у меня был пир горой. Она зашла — светская, излучающая морозную свежесть, ничем не смущающаяся, невозмутимая, хотя «макабр» напоминал картинку Кукрыниксов «Последние дни Рейха», примерно такая же ситуация. Заглянула на кухню — а у нас ванна стояла на кухне, — а в ванной лежала одетая жена Казанца и рыдала. Мама даже бровью не повела. Заглянула, посмотрела на все это, сказала мне: «А у тебя весело», передала мне какой-то подарок, поцеловала в щечку и говорит: «Пожалуй, я пойду». Рыдающая жена Казанца лежала в ванне, полной воды, оплакивала себя, свою разбитую жизнь, проклинала Казанца.

Каждый раз, когда я попадаю в Кропоткинский переулок, рядом с суровыми бетонными стенами Института Сербского вспоминаю замдиректора этого института Казанца, который любил Мамлеева[106].

Это 1968 год, — плодотворный год. В тот год был еще странный светнаива, какой-то драйв: Пражская весна, выход семёрки на Красную площадь… Я успел познакомиться со всеми героями большого диссидентского круга, но будучи при этом членом тайного «южинского» круга, в который я вошел в 1967 году. Диссидентское подполье для нас было внешним кругом.

Я еще был очень молод и все время работал над какой- то «главной темой», мне нужна была точка сборки, вокруг которой строить все остальное, строить все логические цепи… Надо сказать, что в то время я еще не вышел на генонизм, на французскую школу, да и с Головиным еще не был знаком.

Я только-только освобождался от немецкого классического наследия после визиона памятного[107], и записал одну фундаментальную вещь, которая стала для меня инструментальной: «Смысл человеческой жизни — это смерть. Смерть является абсолютной целью, абсолютным самодостаточным сверхценным финалом, к которому надо стремиться.» Я записал это в двухкопеечную тетрадочку.

1967 год — Мамлеев, 1968 год — диссиденты, а 1969 год — встреча с Женей Головиным.