Солнце над Буэнос-Айресом стояло в зените, выбелив и стены белых и лимонных старинных домов, и воды залива Рио-де-ла-Плата, и улицы. Но при этом было еще не слишком жарко — сентябрь, начало весны. С утра задул судеста с юго-востока, значит, к вечеру станет совсем свежо и, скорее всего, начнется дождь.
Мануэль Родригес уже несколько месяцев находился в Буэнос-Айресе. Гражданином Аргентины он стал без особого затруднения, вопреки опасениям Центра, прорабатывавшего варианты его «прописки».
Ни Алевтину, сестру, ни ее мужа Педро он не опасался увидеть, поскольку они жили далеко от столицы, на ранчо около своих виноградников, и крайне редко выбирались в город.
Почти сразу он разыскал старого знакомого, с которым дружил в юности и вместе с которым учился на полиграфических курсах. Нелегальное положение обязывало Григория действовать независимо и решительно. В Аргентине он чувствовал себя как рыба в воде. Очень сильно повзрослел, возмужал, и его старые знакомые не узнали бы его. Так и Аугусто сперва растерялся, когда открыл дверь своего дома и увидел на пороге Григория, а потом спросил, что угодно господину.
«Господин» хлопнул его по плечу и рассмеялся:
— Mosquito, ты не узнаешь старых друзей?
Комариком Аугусто прозвали на курсах за маленький рост и называли так только два его приятеля.
— Господи, это ты?! — воскликнул он.
— Да, сын мой, — пошутил Григорий. — Собственной персоной.
— Мы думали, ты погиб. Куда ты исчез на столько лет?! Да проходи же! Не стой столбом, я чертовски рад тебя видеть!
Особняк отца Аугусто поражал своей роскошью. Парень из дворянского рода, родился с золотой ложкой во рту. Какое-то время увлекался идеями социалистов, но в конечном счете, наигравшись в независимость от отца, пожив на съемной квартире с клопами, поработав на вредном типографском производстве, вернулся в родные пенаты и стал писателем, ваявшим романчики о любви рабочего парня к девушке знатного рода. Романы разлетались в мгновение ока, а Аугусто пользовался популярностью, мечтая создать эпохальный литературный шедевр.
У Григория в тайнике, полученный от агента в Аргентине, лежал его подлинный аргентинский паспорт, что называется, на пожарный случай. Но это если совсем не заладится с паспортом на новое имя. Ему нужны легальные документы, железобетонные, как наставляли его в Центре. Поэтому он вспомнил о Комарике, который всегда охотно участвовал во всем, что затевал Григорий.
Они с Аугусто выпили вина из отцовского погреба, хорошего вина из мальбека Catena Zapata. Вспомнили вечеринки с танцами и девушками из провинции Жужуй, с которыми до ночи торчали у залива, пьяные и веселые.
— Комарик, а я к тебе с просьбой. Моя гастроль в Испании окончилась неприятностями. Еле ноги оттуда унес. И утратил там паспорт.
— Скажи лучше, отобрали, — хмыкнул Аугусто. — Ты всегда мне казался авантюристом. Так что тебе надо? Восстановить документы? Какой пустяк!
— На другое имя, — негромко уточнил Григорий.
Аугусто нисколько не насторожился, а расхохотался.
— Я не шучу.
— Да уж я догадался, что ты вляпался, дружище! — Аугусто вылез из глубоко кресла и хлопнул друга по плечу. — И как теперь тебя величать?
— Мануэль Родригес.
— Хорошо, Мануэлито, — еще больше развеселился Аугусто. — Будет тебе паспорт. Поверь, у меня теперь связей побольше, чем даже у моего отца. Скажу, что знал тебя с детства.
— Вот только завираться не стоит. Тебя спросят, где мы учились, поднимут документы, а такого ученика не было… Что ты смеешься?
— Поверь, меня никто ни о чем спрашивать не станет. Скажу, что ты мой школьный друг. Затем уехал с родителями в Испанию. А сейчас вернулся и не можешь найти никаких документов. Родители умерли, где деревня, в которой вы жили, ты не помнишь, потому что тебя увезли в Испанию малолетним.
— Остроумно, — согласился Григорий. — Только где мы учились, если я из деревни, а ты городской?
— Ну не учились, а я ездил на лето отдыхать к родственникам и там с тобой общался…
— Но ты-то должен знать, как называется деревня, в которой живут или жили твои родственники, — Григорий развел руками. — Просто не хочу ставить тебя в неловкое положение. Поэтому лучше сказать, если спросят, что я родом не из деревни твоих родственников, а с родителями переехал туда из другой провинции Аргентины, но не знаю, откуда, потому что был слишком мал, а родители рано умерли.
— Перестраховщик, — возвел глаза к потолку Аугусто. — Поверь, меня, — он поднял указательный палец, — никто ни о чем спрашивать не станет. А принесут на полусогнутых новенький паспорт, пахнущий свежей краской и чернилами. Ты забыл, что такое Аргентина, — тут все решают деньги и авторитет. У меня есть и то, и другое. Так что пользуйся, пока я жив. Только попросят господина Мануэля Родригеса сфотографироваться. В этом ты им, думаю, не откажешь, дружище?
Они оба рассмеялись. Но Григорий не был настолько оптимистичен. Он считал, что тут его контрразведчики и прихватят, да еще и Аугусто он за собой утянет. Однако все вышло, как посулил друг — и бежали, и несли, и, в самом деле, такой божественный аромат источал новенький паспорт…
Никто не задал ни единого вопроса. Ни откуда выплыл Мануэль, ни где он обретался все эти годы, ни имен его родителей — ничего. Григорий даже стал внимательнее приглядываться к Аугусто. Что, если его приятель работает на аргентинскую разведку? Еще бы! Ценный агент для любой разведки. Писатель, который уже известен за пределами родины. Человек, который может выезжать за рубеж с отличной легендой, не подкопаешься. А там встречаться с местным бомондом, причем в самых разных странах.
Или связан с контрразведкой и сообщает настроения в творческой среде Буэнос-Айреса, где, как и во всем мире сейчас, бурлят самые разнообразные настроения, в большинстве своем радикальные, ультралевые, и не только. Если так, то вся афера с паспортом, кажущаяся невинной на первый взгляд, может произвести совсем другое впечатление на контрразведчиков.
Мануэль с паспортом в кармане ощущал себя в полной мере Мануэлем Родригесом, но решил затаиться. Как притворяются мертвыми еноты, преследуемые хищниками. Он сам наблюдал эту сцену в Канаде, где енотов предостаточно. Хищник настроен на активную погоню, схватку и свежатину, а тут вдруг жертва падает замертво. Обескураженный и разочарованный хищник отступает. Падалью он питаться не намерен. А енот едва дышит, и сердце бьется редко. Он хитер, и природа наделила его умом и талантом прикидываться мертвым.
Мануэль умел прикидываться. Он начал активно работать, но не в качестве разведчика, а как владелец маленькой, но перспективной шахты в Мексике, в которую вложился. Установочный капитал у него имелся — все из того же тайника, куда деньги положил агент вместе с его старым паспортом на фамилию Крата.
Бизнес развивался весьма успешно. Из руды добывали ртуть, которая необходима в любом военном производстве. А по словам Берзина, война не за горами. И нападение грозит СССР. Свои нацистские намерения Запад в лице Германии, или Великобритании, или Италии, или, быть может, Японии будет прикрывать именно антисоветскими лозунгами.
А значит, со своей шахтой Мануэль будет востребован. К тому же способ добычи с помощью взрывчатки, которая разрушает породу, был еще интересен и тем, что Мануэль получил легальный доступ к взрывчатым веществам. Затем породу нагревали на маленьком заводике, который Мануэль тоже приобрел, и ртуть вытекала при нагреве из породы. В руде из его шахты ртути было чуть более одного процента, и это считалось прекрасным показателем. Единственный минус всего предприятия и, собственно, причина, по которой шахту продали, — очень вредное производство. Ядовитые пары ртути несли смертельную опасность для работников шахты. Минус был еще и в том, что ему приходилось ездить в Мексику раз в два-три месяца, а путь неблизкий и опасный.
Киноварь, из которой добывалась ртуть, Мануэль продавал для изготовления красной краски для художественных работ.
В Буэнос-Айресе Мануэль снял дом, небольшой, но с видом на залив, с облупившимися от солнца и ветра белыми ставнями, с бугенвиллией, занимавшей половину двора, массивно развалившейся на невысокой бетонной ограде и сыпавшей темно-красными лепестками на плитки двора и в каменный желоб, который шел вдоль забора и вниз по улице. Приятно было прогуляться вечером по розовому от закатного света нагретому за день солнцем камню мостовой к набережной.
Нередко Аугусто приезжал к нему в этот дом, и несколько раз они крепко напивались. При этом Мануэль контролировал себя и друга, все его слова и недосказанности. Впрочем, довольно быстро он определил, что Аугусто чист. Так не сыграешь. Он одинок, он богат, ему скучно, он прячет за строчками своих книг все, что его гложет на самом деле. А книг и тайн уже немало на полках его кабинета.
Осознав это, через пару недель Мануэль прощупал почву, а убедившись, что друг все еще приверженец идей социализма, запросил Центр о возможной вербовке Аугусто. Разрешение он получил, но вместе с призывом быть крайне осторожным.
На озвученное предложение во дворе дома Мануэля, где они сидели за круглым столиком в тени большой акации, Аугусто грустно улыбнулся и сказал:
— Я чего-то такого от тебя ждал. И я рад, что ты мне доверился. Конечно, я буду тебе помогать. Деньги мне не нужны, как ты понимаешь, ну разве что острота ощущений…
Аугусто по просьбе Мануэля стал активно приглашать его на светские мероприятия. Одним из таких стали скачки. Очень любили аргентинские аристократы дерби на старейшем ипподроме Палермо. Нарядные дамы и кавалеры, деловые люди, артисты и художники, букмекеры. Тут решались серьезные дела за чашкой кофе, за бокалом шампанского, под рев публики, подгоняющей лошадь, на которую сделана ставка.
Солнце слепило глаза, в тени под навесом пахло морем и лошадиным потом. Пыль волнами приносило с круга, когда по нему очередной раз пробегали взмыленные лошади. Ледяное шампанское освежало и чуть кружило голову. Так же, как вскружила голову девушка в легком бледно-розовом платье, подчеркивающем ее смуглую от природы кожу бронзового оттенка, словно отражавшую солнце. Казалось, при следующем порыве ветра или от движения группы всадников, накручивающих круги, будто сжимающих пружину напряжения и ожидания, ее унесет в безоблачное, белесое от жары небо, как лепестки бугенвиллии в его дворе.
— Знаешь ее? — крикнул Мануэль, склонившись к уху Аугусто. — Красавица!
Тот сразу понял, о ком речь, и кивнул:
— Лусия. Шикарно танцует танго и румбу. Но девица неприступная, хотя, гляжу, на тебя взгляды заинтересованные она все-таки бросает. Познакомить вас? Она, кстати, дочь генерала, которого ты прекрасно знаешь. Генерал Калласис.
— Что-то греческое в звучании его имени, — Мануэль допил шампанское, поглядывая на девушку. — Познакомь.
Они протолкались к группе, с которой она пришла на скачки. Ее двоюродная сестра с мужем, подруга с женихом и сама Лусия. Она улыбнулась открыто, белозубо. У нее явно были безоблачное детство, безмятежная юность, она не ждала зла от людей.
«А напрасно, — подумал Мануэль, невольно засмотревшись на нее, на ее пластичные руки с узкими запястьями, на которых позвякивали браслеты, на покатые женственные плечи, прикрытые тонкой розовой тканью. — Зла хватает в мире. Она из тех птиц, что в грозу и ливень обязательно взмывают в небо и с ликованием ложатся на тугой ветер».
Он мысленно попытался сравнить ее с Идой. Сравнение было не в пользу Лусии. Иду никаким ветром не унесет, она сама его продуцирует, дева-воительница, которая стояла с ним плечом к плечу в прозекторской как маленький солдатик, с короткой стрижкой, с очаровательными наивными глазами, за которыми мудрость и жесткость. Она шла на все в достижении своей цели. Она перевернула с ног на голову собственную жизнь и подчинила ее великой идее всеобщей справедливости, великим деяниям, не ожидая награды и славы, которые к разведчикам практически никогда не приходят. Сколько их, безвестных героев, чьи судьбы запечатаны в пыльные папки и спрятаны на пронумерованных стеллажах…
— Я вас где-то видела, — сказала Лусия таким мягким обволакивающим голосом, что у Мануэля слегка закружилась голова, словно он залпом выпил бокал густого тягучего вина.
— Я вас тоже где-то видел, — принял он «правила игры». — Те, кто видели друг друга где-то и когда-то, считаются старыми знакомыми и общаются без лишних условностей, не так ли?
Она рассмеялась и взяла его под руку. Мануэль понял, что интеллект в женщине не всегда влюбляет, есть и другие качества.
С ипподрома они вышли уже вдвоем, Лусия держала в руках букет синих ирисов — Мануэль подарил. Аугусто подкатил ко входу на своем «роллс-ройсе» и забрал их. Поехали в ресторан, потом на набережную, где Лусия танцевала под гитару уличного музыканта…
В Центр от Мануэля через Атлантику полетел запрос на разрешение выгодно жениться. Ее отец-генерал претендовал на высокие посты в Аргентине, связями обладал колоссальными. Центр отказал. У Берзина были относительно Мануэля другие планы. Он ему был нужен свободным. Продолжать общаться с Лусией тем не менее разведчику не возбранялось.
Своего рода утешением от сорвавшейся свадьбы стало решение Центра создать резидентуру военной разведки в Аргентине и в нескольких латиноамериканских странах по соседству, а Мануэля сделать нелегальным резидентом. Аугусто стал одним из сотрудников. Предстояло подобрать остальных. Для этого Мануэлю пригодились связи и Аугусто, и Лусии, чтобы выйти на людей в министерстве обороны Аргентины, министерстве иностранных дел и в министерстве торговли.
Очень интересовала Центр информация по поставкам из Латинской Америки ресурсов в Германию и в другие страны Европы. Количество и определенная номенклатура косвенно указывали на увеличение оборонной промышленности.
С конца девятнадцатого века с немцами шла активная торговля, около полумиллиона колонистов-немцев обосновались в Аргентине, Эквадоре и Чили. И не только. Боливия, Уругвай, Парагвай и отчасти Южная Бразилия. Олово, нефть, железо, свинец, каучук, серебро, вольфрам, марганцевая руда, бокситы, сельскохозяйственные культуры — Латинская Америка прекрасный источник ресурсов для ведения затяжной войны. Немцы конкурировали здесь с Америкой, при этом активно совались в политику латиноамериканских стран, чтобы привести к власти диктаторов, с которыми всегда проще иметь дело. Лезли в дела Гватемалы и Гаити в конце века. Уже тогда в газетах Германии, в «Humburger Nachrichten», в «Die Nation» и в других, писали в агрессивном тоне, что Германия будет развивать флот, чтобы принимать «принудительные меры в соответствии с ростом своих инвестиций в государственные займы, железные дороги и плантации». И совсем уж характерно для Германии, какую знал Мануэль и весь мир после Мировой войны: «Вся Центральная и Южная Америка в настоящее время созрели для того народа, который сможет ими овладеть. Германские эмигранты, если захотят, создадут здесь Германскую империю. Нет необходимости для нас нападать прямо на одну из этих стран, если только она не попытается изгнать немцев. Можно, однако, с уверенностью сказать, что постепенно они перестанут быть самостоятельными государствами просто потому, что их народы не могут сами управлять собственными делами».
Незадолго до Мировой войны немцы немного умерили свои аппетиты в Латинской Америке, агрессивность снизили, чтобы не толкнуть Северную Америку в объятия Англии. Хотя продолжали инвестировать в латиноамериканские страны порядка двухсот миллионов фунтов стерлингов в год.
После войны, разумеется, влияние немцев поубавилось, но к концу тридцатых начала подниматься новая волна интереса Германии к Латинской Америке. Сюда приезжали все новые и новые специалисты — учителя, банкиры, торговые агенты и многие другие, гонимые не только поисками лучшей доли, но и курируемые разведкой.
Мануэль нанял в Мексике управляющего рудником, и это заметно облегчило ему жизнь. Парня он подобрал толкового и нежуликоватого. Стал совладельцем Аукционерного общества по эксплуатации ртутных рудников. Договоры по поставкам ртути он заключал и с японцами, и с американцами, докладывая в Центр о новых знакомствах и контактах не только в деловых, но и в дипломатических кругах этих стран.
Из Центра ему последовало приказание отправиться в Бразилию. Речь шла о переговорах с возможными новыми партнерами. Добыча золота связана с использованием ртути, поэтому поездка в Бразилию назревала. На пароходе «Эвон», конечно же, со всеми удобствами — пассажиром первого класса.
Но поездка должна была отнять у него уйму времени, к тому же не удалось бы видеться продолжительное время с Лусией. И это огорчало.
Сообщение с помощью гидросамолетов обещали запустить только года через два из Нью-Йорка до Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро. А железнодорожное сообщение использовалось в основном для грузоперевозок. По штатам блуждали повстанцы из числа армейских офицеров, поднявших восстание еще в 1924 году в Сан-Паулу с целью свергнуть правительство Бернардеса под руководством отставного генерала Лопеса. Восстание правительственные войска подавили, но повстанцы успели увести основные силы из Сан-Паулу, которые правительство обстреливало из артиллерии, и рассеялись по стране, начали вести партизанскую работу, пытаясь спровоцировать массовое восстание. Их называли колонной Протеста, поскольку они постоянно перемещались. В этом году, насколько знал Мануэль, остатки колонны вытеснили в Боливию. Но чувствовать себя в безопасности в Бразилии не приходилось никогда. Народ там горячий.
На пароходе «Эвон», шедшем в 1913 году из России в Буэнос-Айрес с заходом в порт Рио, прибыла труппа «Русского балета», в составе которой был Вацлав Нижинский. В 1917 Мануэль, еще будучи Григорием Кратом, видел его последнее выступление в театре Колон в Буэнос-Айресе в балете «Видение розы». Теперь довелось побывать на том же судне.
Несколько дней в каюте, вечера в салоне с танцами и игра в робберный бридж. Джентльмены в смокингах, дамы в вечерних платьях. Витали запахи духов, одеколонов, дым сигар и сигарет, которые курили и женщины, используя длинные изящные мундштуки, аромат жареной рыбы, вареных лобстеров и тропических фруктов.
Сидя за круглым столом в компании попутчиков, Мануэль попивал белое вино, поданное к рыбе, и размышлял, сколько сейчас на корабле таких, как он. Люди искушенные всегда замечают себе подобных. Мануэль хотел бы видеть сейчас рядом с собой Лусию. Но Центр однозначно распорядился, что ехать ему необходимо одному.
Лусия, профессиональная танцовщица, показала бы всем этим снобам, как надо веселиться и танцевать. Она из их же среды, но такая свободная, легкая, веселая… Ни малейшего намека на заносчивость или манерность. Но, возможно, это только по отношению к нему, ведь Аугусто говорил, что до появления Мануэля Лусия была менее приветлива с окружающими.
Последнее время у Мануэля создалось ощущение, что мир переполнен шпионами, как нитями грибницы пронизана почва в старом лесу. Почти все готовились к войне, почти все шпионили за соседями, ближними и дальними, чтобы знать, когда начинать, с кем заключать союзы, а с кем прерывать дипломатические отношения и какой повод для этого подобрать.
Яркая блондинка в красной широкополой шляпе, в широких льняных брюках, отделанных крупными красными пуговицами на поясе — эмансипе в Рио-де-Жанейро. С яркими красными губами и бледной кожей, пронзительно-голубыми глазами… Сразу видно — дама из Европы с ее более свободными нравами.
Она под зонтиком от солнца прогуливалась по набережной и смотрела на океан. На песчаную полосу накатывали волны одна за другой с пенными гребнями, закручивающимися в воронки в прибрежных камнях. Во время отлива между камней оставалась океанская вода, создавая своего рода купальни.
Но сейчас до отлива далеко. На пляже резвились в основном мальчишки, играли в мяч и гигантские шаги — своего рода карусель, но крутить подшипник, установленный на вершине высокого столба, надо самим, держась за веревку и периодически даже взлетая на бегу. Променад был заполнен людьми, одетыми совершенно по-европейски — местная элита стремилась походить на парижан, сплошь и рядом звучал французский язык.
Из-за особняков набережной, по своей архитектуре напоминающих старую Европу — с колоннами из белого камня, Мануэль шагнул сразу на слепящее солнце и зажмурился, похлопав себя по карманам в поисках солнцезащитных очков. И когда их надел, вместе с горячим ветром, накатившим с океаном, с йодистым запахом вдруг померещился ему ливень в Подмосковье, когда он в доме в Кунцево стоял на деревянном крыльце босиком и пронзительная свежесть пробиралась под рубашку. Пахло травой и огородной зеленью, монотонно лаяла собака на другом конце деревни, и этот звук вплетался в звуки дождя, шлепающего по листьям старых яблонь, по крыше крыльца, в скрип половиц под ногами — и все вместе это дарило покой, который никогда и нигде Мануэль больше не испытывал…
Со следующим порывом пассата воспоминание развеялось как мираж в жаркий день декабря недалеко от тропика Козерога. Скоро пойдут тропические ливни. А пока что дышать в Рио нечем — влажность нечеловеческая, вещи все время влажные. Смуглые лица кариокас не блестят от пота, как лица приезжих, которые изнывают от духоты. Сахарная голова — гора на входе в бухту Гуанабара — казалась отсюда сизой в колышущемся горячем мареве.
Из приоткрытой сумочки, висевшей на плече дамы, торчал краешек газеты. Именно этот знак и увидел Мануэль, когда, завершив переговоры с Алварешем — новым партнером, вышел на набережную Копакабаны в указанном в шифровке месте. Связной еще в Аргентине сообщил, что в Рио состоится встреча с человеком из Центра, который передаст суть задания, предстоящего Мануэлю в Бразилии.
Мануэль подошел с настороженностью: солнце слепило глаза, и он видел только черный, как вырезанный из бумаги, контур женской фигуры с зонтиком. Что-то в китайской стилистике. Фигура пришла в движение, и он услышал знакомый смех. Вздрогнул и заморгал, вглядываясь в незнакомку.
— Неужели не узнал?
Ида впервые назвала его на «ты», а Мануэль, ошарашенный, продолжал молчать, уже приблизившись и разглядев, что это в самом деле она.
— Ты теперь мой муж — Мануэль Санчес, у меня в сумочке наши документы. Мы сейчас же уезжаем в другой штат. Нас ждет машина. Я немка, как и есть на самом деле, Эльза Санчес. Мы из колонистов. Решили переехать в штат Баия из Пернамбуку. Забери свои вещи из гостиницы и встретимся в начале проспекта Рио Бранко. Я подберу тебя. Возьми газету, там твои новые документы. Свои документы спрячь в надежном месте. Лучше не тащить их в дорогу. Ты потом вернешься и покинешь страну снова как Мануэль Родригес.
В газете, которая торчала из сумочки Иды, была статья о новом проекте, который собираются реализовать в Рио: поставить на вершине Корковаду монумент, символ сближения церкви и государства, — статую Иисуса Христа. Был и рисунок статуи: Иисус, держащий в правой руке земной шар, а в левой огромный крест… На кресте покоился прикрепленный липкой лентой испанский паспорт.
Мануэль сразу по приезде в Рио оборудовал надежный тайник. Спрятав свои документы там, он вернулся в номер за вещами. Собрался, отер пот со лба и прислонился к двери номера, словно собираясь с силами, чтобы сделать шаг за порог. Он начал догадываться, зачем здесь Ида и какое задание их ждет, с учетом недавней совместной диверсионной подготовки в Москве. Мануэль понимал, что у Советской России есть проблема с кадрами, с финансами уж точно — часть прибыли от работы его рудников Мануэль переправлял в Европу, для функционирования тамошних резидентур. Поэтому разведчиков еще дополнительно подготовили в качестве диверсантов. Подготовить и не задействовать… На такой исход рассчитывать, как видно, не приходилось.
Черный «Alfa Romeo» подъехал к обочине, где стоял Мануэль. Ида перебралась на пассажирское сиденье. Чуть запыленная машина с запасным колесом на крыле перед пассажирской дверцей, здесь же на широкой подножке металлический ящик с инструментами. Два передних места под открытым небом, задние — крытые, с большими окнами. Там лежали чемоданы Иды, туда же сложил свои вещи Мануэль. Он сел на водительское место и подивился, как Ида справлялась с тяжелым рулевым управлением. Даже от него требовались довольно большие усилия, чтобы поворачивать.
— Рассказывай, — попросил он, выруливая с проспекта. — Нам ехать, как я понимаю, долго. — Он заметил, что Ида держит на коленях карту Бразилии и водит пальцем по кривым линиям дорог. — Не нарваться бы на повстанцев и бензина бы хватило.
— У нас запас, и по дороге будет где заправиться. — Ида указала пальцем за плечо, имея в виду несколько канистр. — Я проработала маршрут. Здесь направо.
Мануэль вел машину, ожидая постановки задачи, а сам поймал себя на мысли, что рядом с Идой всколыхнулись во всей полноте те чувства, которые он испытал, впервые увидев ее, когда пил с ней чай из старого самовара на конспиративной даче в Подмосковье. Запахи сена из открытого окна, и трав, и леса, и парного молока, которое приносили для Генриха, и духов Иды, и меда в глиняной плошке, где завязла оса. Случайное прикосновение ее руки с нежной, как у ребенка, кожей, когда она протянула ему чашку.
Усмехнувшись, подумал, что он слишком примитивный — кого видит в данный момент, к тому и нежные чувства. И все-таки образ Лусии стал резко меркнуть. Ида превосходила ее по всем статьям. Только им не суждено быть долго вместе.
— Каким ветром тебя занесло сюда? — спросил он, так и не дождавшись разъяснений. — Да еще и с такой шикарной машиной. Что это Центр расщедрился?
— Привезла ее с собой на пароходе через Атлантику. Оставлю тебе. Теперь это твоя головная боль везти ее морем. Меня «принесло» в отпуск, разрешили отдохнуть, — она поежилась, словно бы горячий воздух вовсе и не душил, напирая на авто со всех сторон. — В машине есть тайник с ядом, замаскировано и оружие с боекомплектом.
— Зачем такой риск? А если бы пограничники нашли?
— На корабле машина ко мне не имела отношения. Плыла она по документам мистера Стюарта. В порту по ту сторону Атлантики ее встретило подставное лицо, а убедившись, что все в порядке, передало мне.
— Яд? — многозначительно переспросил Мануэль.
— Меня послали тебе в помощь. В одиночку мужчине трудно будет подобраться к тому, кого нам необходимо ликвидировать. Мужчина его насторожит. А пара — муж и жена — не должна. Он предатель, а потому подозрителен и осторожен. В Финляндии, будучи нелегальным резидентом советской военной разведки, этот тип сдался финской контрразведке, подставил под удар всю свою резидентуру и нескольких агентов в других странах. Отсидел два года в финской тюрьме, чисто символически, и уехал в Бразилию, куда раньше перебрались его близкие — мать и брат. Наша группа должна прибыть в место, где он осел, в штат Баия, в бывшую столицу. Ему есть чего опасаться, и он боится. А человек, который боится, шарахается от собственной тени. Зовут его Андрей Смирнов. Благодаря английской разведке сменил фамилию, теперь он Рикардо Алвеш.
— Его приговорили на родине?
— Суд вынес ему смертный приговор, — сухо ответила Ида.
Как видно, ситуация для нее оказалась весьма болезненной. Она соблюдала правила конспирации неукоснительно, даже порой чрезмерно остерегалась сама и оберегала своих агентов, но где гарантия, что это спасет ее и ее сына Генриха, когда появится в ближайшем окружении такой Смирнов.
— Яд? — снова спросил Мануэль. — Придется близко к нему подобраться. Как ты планируешь это, если он живет в глуши? Мы поселимся по соседству, а, учитывая его настороженность, как проникнем к нему домой?
— Нам придется решать все на месте. По легенде, мы поженились в Испании, но у тебя там нелады с законом, о которых мы будем умалчивать. Здесь мы прячемся, это надо будет дать понять, чтобы вызвать доверие. Все хорошо, — она улыбнулась, — дело за малым: войти к его семье в доверие. Мне сообщили, что там есть домики, которые можно снять и даже купить.
Мануэль хмыкнул, Ида поняла и засмеялась:
— Покупать не будем. У тебя ведь на съем деньги есть? Центр должен был тебе сообщить, что необходимо их с собой иметь.
Он кивнул, а сам подумал, что снять дом в этой ситуации не самое сложное…
Из Сальвадора на место они добрались с трудностями: пустынными дорогами, где ночью останавливаться не стоило из-за диких животных. Иногда свет фар в каатинге выхватывал блестевшие глаза пум, глядевших на машину. Ехали в кромешной тропической темноте, под усыпанным звездами небом, под Южным Крестом.
Ида спала, когда не была за рулем, а он поглядывал на ее лицо, чуть белевшее в темноте, и испытывал такую нежность, что сам себе удивлялся, с тревогой гадая, как эта хрупкая на вид женщина справится с тем, что им предстоит.
Их хорошо подготовили, она и тогда в Москве, и сейчас храбрится, но насколько Ида готова? Насколько готов он сам?.. Это тревожило, пожалуй, больше, чем ее внутреннее состояние. Он чувствовал себя главным и более ответственным в их группе.
В Сальвадоре в конторе по найму домов они взяли ключи от виллы, расположенной неподалеку от виллы Смирнова. Им понадобилась неделя, чтобы понять, что Смирнов не бывает здесь, а живет в Сальвадоре. Этой недели хватило, чтобы разведать, где он бывает в Сальвадоре. Его мать оказалась разговорчивой дамой.
Знакомство состоялось, когда Ида подъехала к дому Смирнова на машине, изобразив, что заплутала в каатинге и не может отыскать свой дом, где они поселились с мужем. Выскочила из машины, размазывая слезы по пыльному лицу, бросилась ко входу в дом, обрадованная, что набрела хоть на каких-то людей в этом безлюдном месте со змеями, дикими козами и пумами, которые свешивали свои тяжелые лапы с отдельно растущих деревьев, ожидая вечерней трапезы. Они, как почти все кошки, охотились ночью.
Ида же вышла на свою охоту днем. В самый жаркий час, когда солнце висело прямо над головой. В это время все местные старались отсидеться в прохладе каменных домов, где гулял легкий сквозняк между деревянными жалюзи, источенными термитами. В каатинге пахло высушенной травой и раскаленной землей. А от дома Смирнова исходил ощутимый запах только что сваренного кофе.
Ида заговорила по-французски. Этот язык она осваивала сама, но во время спецобучения в Москве с ней дополнительно занимался педагог. Португальского она не знала, впрочем, как и русского, а заговори она по-польски, мать Смирнова поняла бы ее, но наверняка возникли бы подозрения.
Мать Смирнова по-французски говорила весьма сносно.
В дом Иду пустили, напоили кофе в полутемной гостиной, где пахло, как в зоологическом берлинском музее, препаратами и старой шерстью от чучел животных. И старуха в старомодном платье до пола, пучеглазая, казалась таким же чучелом с седой высокой прической и лорнетом на шнурке.
С легкостью Ида, даже не задавая вопросов, узнала, что оба сына женщины живут в городе, кутят напропалую, проиграли уйму денег на бегах, скоро и старуха останется без дома, они и его заложат. «Если бы не поддержка…» — начала было она и осеклась. После этих слов замкнулась. Объяснила, как ехать к дому, снятому Идой и ее мужем. Нехотя пригласила заезжать в гости вместе с ним. Ида сердечно поблагодарила.
На следующий день прислала женщине собственноручно приготовленный штрудель. Отвез его Мануэль и оставил прислуге, потому что ему сказали, что никого нет дома, однако он явно видел легкий блеск лорнета между планок жалюзи.
Когда он вернулся в их с Идой дом, то сказал, что им не стоит больше соваться к старухе.
— Она что-то почуяла. Или, того хуже, посовещалась с сыном… Здесь нет телефонной связи, но она могла послать слугу в город.
— Это плохо, — кивнула Ида, — но, с другой стороны, увидела мужчину и напугалась. Ты же не шел к их дому, размахивая штруделем, и не кричал, что это от благодарной Эльзы. Что ты смеешься?
— Нет, штруделем я не размахивал, — он подошел к Иде и приобнял ее за плечи. Она не оттолкнула его. — Ты неунывающая оптимистка. Старуха наверняка бы вышла, после того как прислуга ей передала, что пирог от Эльзы. Но она только таращилась в просветы жалюзи. Если все же с сыном она общалась на наш счет, мы с тобой успешно засветились оба. Что будем с этим делать? Еще вчера мы собирались мчаться в Сальвадор и достать его там.
— Отсидимся здесь, — решила Ида. — Не будем делать попыток сблизиться с его матерью. Надо усыпить бдительность. Если она по наущению сына захочет нас проверить, то заявится сама. Или он прибудет из Сальвадора. Если нет, просидим спокойно недельку, может, две и уедем тоже.
Она подумала с сожалением, что не работает пока еще радиосвязь. А уж до Латинской Америки сигнал и вовсе пока не дойдет. Только в Европе предполагалось организовать сеть радиопередатчиков, причем обеспечить ими как сотрудников Разведупра, так и ОГПУ.
Ида как раз перед отъездом в Бразилию прошла в Москве обучение радиоделу. Оно проводилось загодя и довольно активно среди разведчиков Разведупра. Хотя специальных радиостанций советские предприятия еще не изготавливали, уже вовсю шла подготовка разведчиков-радистов. Основной упор делался не только на использование самого приемника, но и на умение собрать его самостоятельно из подручных средств. Поэтому конструкцию максимально упростили. Главное, чтобы выполняла свои функции. Далеко сигнал не добивал, поэтому предполагалось передавать сообщения в Центр через целую цепь радиостанций, раскиданных по Европе. Это увеличивало риск перехвата вражескими специалистами, от радистов требовалось как можно быстрее передавать сведения, поэтому на ключе все работали виртуозно.
По такому же принципу их с Григорием обучали в прошлый ее приезд в Москву — собирать взрывные устройства и изготавливать взрывчатые вещества из подручных материалов, доступных в стране пребывания. Ида легко справлялась с технической, практической стороной — собирала передатчики, переключатели постоянного тока, приемники, механизм настройки волн, изучала методы шифрования. Разве что с теорией по радиоделу буксовала и легкомысленно отмахивалась от преподавателя, мол, я девушка, мне позволительно. Однако преподаватели дали ей самые высокие оценки. Она прекрасно освоила новую профессию, порядок организации радиосвязи с Центром и как это делать максимально безопасно для себя и для общего дела.
Мануэль кивнул:
— Возьмем паузу. Твоя разведка боем, очевидно, не сработала.
Они оказались вдвоем в уединении, где на много миль ни единого человека, нет света — керосиновая лампа, в гулких комнатах с бетонными стенами и каменными полами, в духоте, в назревающем сезоне тропических ливней тишина.
Ходили тучи над каатингой, но к вечеру уплывали за горизонт, словно не решаясь пролиться. В дом заползали огромные вараны, в саду бродили дикие козы и объедали уцелевшие после долгой засухи кусты.
Сближение, наметившееся еще в Подмосковье между Идой и Мануэлем, неизбежно приобрело необратимый характер. Ида понимала, что им не быть вместе, но с ним ей было спокойно и легко от осознания, что он такой же, как и она, он все понимает.
В спальне был полумрак, все ставни на окнах закрыты. Как будто они вдвоем отгородились от мира. Амбразуры-жалюзи пропускали только лезвия солнечного света, рассекавшего полумрак.
— Мы скоро расстанемся, — шептала она.
— Мы скоро расстанемся, — как эхо вторил ей из полутьмы Мануэль. — Это ничего… Мы все равно будем вместе.
Ни у нее, ни у него не возникала мысль бросить все, уехать, скрыться ото всех вдвоем. Им неинтересно было доживать свой век без того азарта, с каким они жили. Авантюристы? Да. Подвижники? Да. Верившие в святость дела, которому служат? И это про них.
Ида ходила на конспиративные встречи с агентами под носом у польской полиции и дефензивы [Дефензива — контрразведка], в тот момент даже не задумываясь об оставленном с сестрой Генрихе… А в варшавском доме, где жила с соседями, зачастую оставляла сына с няней. Так же и Мануэль — его агенты из министерства обороны и министерства иностранных дел Аргентины были людьми заметными, их деятельностью могла заинтересоваться контрразведка.
— Дети, кухня, церковь… Это то, что меня ждало бы, останься я в Германии или с мужем. Хотя он не был настолько набожным, как его родители. — Ида накинула шелковый длинный халат на обнаженные красивые плечи и пересела с кровати на пуфик у зеркала. Смотрела на Мануэля через отражение. — Он хороший человек. Добрый, но ему сложно понять и мои устремления, и уж тем более то, что я дала согласие работать на советскую военную разведку.
— Он недооценивал тебя…
— По его представлениям, даже переоценивал. Нет, просто у него сложилось обо мне определенное мнение, а я не хотела развенчивать этот образ. И для него меньше волнений, и для меня безопаснее. Я не стремилась ему что-то доказать. Человек, убежденный в своей правоте, слеп. Я буду ему доказывать, что я разведчица, а он рассмеется в лицо и скажет, что я фантазерка, а если продолжу настаивать, рассердится и попросит прекратить дурачиться.
— А ты хотела, чтобы он знал? — Мануэль взял с тумбочки сигареты и закурил.
— Мне в принципе все равно. Осознание, что я делаю серьезное, большое дело, затмевает собой все меркантильное. Это прямо-таки окрыляющее чувство. Ты наверняка чувствуешь нечто схожее.
Мануэль покивал и нехотя сказал:
— Я, может быть, женюсь.
Ида улыбнулась:
— Я, может быть, тоже… Мне не хочется туда возвращаться. В Европе сейчас спертый воздух.
— Ты знаешь, мне кажется, в Европе сумятица. Все мельтешат словно в танце — то с одним заключают соглашение, то с другим договор, с третьим — пакт, причем каждый раз с разными, но всегда против России. На самом деле они не друг с другом танцуют в порыве страсти, а с Пандорой, и каждый уговаривает ее именно ему приоткрыть крышку ларца. Но кому бы она ее ни открыла, всех накроет покрывалом войны и смерти. Это как фотограф накрывается черной тканью: сам в темноте, духоте и пыли, а снаружи улыбающиеся лица — там свет и мир. Нас вынуждают быть фотографами, фиксирующими чью-то радость и смех, однако нашему поколению этого не видать. Боюсь, что и наши дети и внуки не смогут обрести безмятежный покой. Не удалось уничтожить Россию в Гражданскую, не удастся и теперь. А ведь если не удастся, они не прекратят попытки. Идея быть первыми во всем разъедает им душу и сжирает здравый смысл.
Будущее Иды и Мануэля оказалось в руках обычной прислуги Смирнова. Выяснилось, что она из одного поселка с прислугой, которую нанял Мануэль. Их общение принесло плоды разведчикам. По словам Паолиньи, старуха брошена сыновьями. Те кутят в городе, просаживают деньги. Им нет до нее никакого дела. Месяцами не появляются, нет от них вестей. Иногда старуха посылает управляющего в город, проверить, как они, и передать денег. Хозяйка сама заведует плантациями арахиса. Земляной орех здесь растет обильно, если его не раскапывают крысы. Манго она тоже продает. Плантации хлопка приносят доход. От фермерства приработок хоть и стабильный, но небольшой. А живут они якобы на какие-то деньги, положенные на счет в банке.
Мануэль поработал со своей прислугой и не только ее разговорил (португальский он знал слабо, но объясниться мог), но и настроил так, чтобы она расспросила Эстер о хозяйке и о том, как старуха отнеслась к неожиданному посещению дома Эльзой.
Эстер поведала, что штрудель был очень вкусный. Хозяйка отдала его, сказав, что «эти иностранцы надоедливые и чудные». Больше про них не вспоминала. Эта информация давала шанс Иде и Мануэлю подобраться к бывшему резиденту уже в Сальвадоре.
Они собрались и уехали, закрыв ставни, оставив за ними то, что произошло за эти несколько безумных дней. Оба себя чувствовали неловко, словно, когда вышли на солнечный свет из полумрака дома, сели в запыленную машину, развеялось наваждение.
Бешеные скачки, пыль облаком вздымалась над утренним ипподромом, еще не наступил пик дневной жары. Сегодня должен был быть апофеоз. Мануэль вошел в непосредственный контакт с объектом, подкупив его букмекера и попросив познакомить таким образом, чтобы у Смирнова, представившегося ему Рикардо, вызвать доверие и желание с ним пообщаться.
Они и в самом деле стали общаться, особенно когда Рикардо понял, что испанец Санчес с явным криминальным прошлым и большим кошельком очень удобен, чтобы обвести его вокруг пальца и вытащить из него деньги на букмекерские ставки. А он не сомневался, что это ему удастся, поскольку его подготовка в качестве разведчика, к тому же не рядового, а резидента, подразумевала умение влиять на людей, навязывать им свою волю. Вот только он не знал, что Мануэль такой же резидент, как и он сам.
Сходили несколько раз в ресторан, естественно, за счет Мануэля, и регулярно посещали скачки. Ида-Эльза оставалась в тени — так они решили, чтобы держать заряженным запасное оружие до поры до времени, если понадобится.
Лошади в пене примчались к финишу, обдав азартных зрителей облаком пыли. Тучи стекались с окраин к центру города. Огромные тени от них, подсвеченных солнцем, ползли по ипподрому, цеплялись за могучие акации, растущие у выхода с ипподрома. Мануэль купил шампанское, чтобы отметить выигрыш Рикардо. Они пили вместе с букмекером и еще двумя сеньорами — приятелями Рикардо.
Яд в шампанском подействует через полчаса, на худой конец, через час. Это должна проконтролировать Ида, которая ждала у здания ипподрома и собиралась зафиксировать момент смерти. И она зафиксировала…
Смирнов вышел из здания, сняв шляпу и отирая платком пот. Ида сидела в машине через дорогу, припарковавшись у противоположного тротуара, надвинув широкополую шляпу пониже, так что все ее лицо находилось в глубокой тени. Она так и осталась неподвижной, когда, сделав десятка два шагов, Смирнов рухнул. У него начались судороги, а затем его закрыла толпа людей, пытавшихся помочь. Кто-то крикнул «сердечный приступ», кто-то позвал врача. Но Ида знала, что тот препарат, который она провезла через Атлантику, сработает наверняка, врач не спасет. Разведчица отъехала на соседнюю улицу и дождалась там Мануэля.
Руки, лежащие на руле, подрагивали. Но ей хватило сил доехать до небольшого отеля, где они остановились с Мануэлем. И там уже она почувствовала себя плохо. Кровь от лица отхлынула, ее била дрожь. Мануэль долго сидел с ней рядом, обняв за плечи.
— Справедливость — это, конечно, моральное удовлетворение, но она чаще всего достигается путем боли и страданий тех, кто своими собственными силами ее добивается, — сказал он, увидев, что Ида успокаивается. — Нам надо уезжать. Чем быстрее, тем лучше. Нас не заподозрят, однако мне так будет спокойнее. Я подкупил букмекера, и это след. Вероятнее всего, он будет помалкивать. Не свяжет мое знакомство с Рикардо и его смертью. Хотя полученная им за протекцию взятка может навести его на определенные мысли, но он наверняка не побежит в полицию. У самого рыльце в пушку.
Они уезжали из Сальвадора под начинающимся дождем. Он их преследовал всю дорогу до Рио, словно шлейф оставленного за спиной. Мануэлю не стало бы легче на душе, даже если бы он узнал, что под ударом после предательства Смирнова был его родной брат Иван.
Мануэль высадил Иду у отеля, забрал из тайника свои документы и через несколько дней, погрузив автомобиль на пароход, отбыл и сам. На рассвете, когда Мануэль, оставив чемодан в каюте, стоял на верхней палубе, облокотившись о влажный после очередного тропического дождя блестящий леер, он провожал взглядом растворяющийся в дымке город Рио-де-Жанейро, Сахарную голову, Корковаду и наваждение, которое нахлынуло на него с Идой в самом сердце бразильской каатинги, в Баии.
По возвращении его ожидали хлопоты по разрастающемуся бизнесу. Выходы на контакты с надежными агентами и Лусия, с которой он продолжал встречаться. Через нее выходил на важных людей в правительстве и в среде военных.
Прошло года три, а из Латинской Америки от Мануэля пошли сообщения о том, что нацизм проникает и в Латинскую Америку. Многие колонисты стали приверженцами национал-социализма. Но к тому же под предлогом защиты от германского нацизма правительство США начало создавать военные, военно-морские и военно-воздушные базы в ряде ключевых стран Латинской Америки. Это тревожило. «По имеющимся данным, США заключили официальные и секретные пакты с Мексикой, Бразилией, Перу, Эквадором и Уругваем. Эти договоры ограничивают влияние СССР в регионе и в перспективе будут направлены против интересов Советского Союза», — писал в одной из шифровок Мануэль.
В связи с активностью нацистов Мануэлю из Центра пришло указание попытаться устроиться на работу в МИД, чтобы впоследствии попасть в посольство Аргентины в Германии. Мануэлю подобная идея казалась далекой от реалий. Гипотетически он мог это сделать разве что по линии торгпредства, учитывая его разрастающийся успешный бизнес. И он стал работать в данном направлении.
Ида вернулась в Варшаву не одна… Она это поняла еще на пароходе, когда ее начало тошнить, хотя никогда раньше не укачивало. Ида подумала о некоей традиции, слава Богу, не закономерности, когда она потеряла ребенка, уезжая из Китая.
Дома ее ждали мороз и снег, теплая кофта и ботики, надетые прямо на туфли. Работа в газете, гости, печное тепло с запахом березовых поленьев и угля с кислинкой… И ежедневный риск.
В 1927 году состоялась первая радиосвязь Москва — Берлин. Затем заработала и рация Иды. Причем вопреки указаниям Центра Ида находилась в эфире слишком долго. Шла потоком информация…
Перед отъездом в Бразилию Ида передала еще прежним способом, через связного, что состоялась конференция в Гельсингфорсе и там подписали секретный оборонительный договор четыре министра иностранных дел из Польши, Эстонии, Латвии и Финляндии. Агент Иды из министерства иностранных дел сообщал, что эти государства выступят заодно, если СССР попытается организовать в их странах коммунистическое восстание. Ида также сообщала, что дезинформация работает успешно.
Еще в 1924 году было принято решение о дезинформации, когда стало понятно, что большую разведывательную активность в отношении Советского Союза проявляет не только сама Польша, но и Франция через ее территорию. Через Эстонию разведку вели Япония, Англия и Германия, но немцы все же в меньшей степени.
Вычисленных в СССР агентов основательно загрузили дезой. По поручениям из их центра советский Центр подготавливал материалы, в том числе подлинные приказы или копии, если знали наверняка, что они уже имеются у поляков, эстонцев и французов. Ну а уж доработанные дезинформационным бюро документы само собой. Бюро работало не покладая рук.
В тот момент об усилении Красной Армии и тем более воздушного флота и речи не шло, но именно это исподволь методично внушалось противнику. Утверждалось об увеличении численного состава конницы, пехоты, артиллерии, в особенности тяжелой, бронесредств. Даже штаты стрелковой дивизии, рассчитанные для военного времени, передавали через каналы, которые внушали полякам доверие.
Как сообщала Ида, проверяли данные целый год, в итоге сведения «подтвердились», и французы, и поляки поверили. Все это позволяло СССР избежать внезапного нападения с запада. Достались полякам даже ведомости месячной военной продукции, если им верить, то на сорок процентов увеличилось производство винтовок, на девяносто процентов — пулеметов и на сто пятьдесят — орудий.
Вся эта работа привела к тому, что военный министр Польши перед Сеймом отстаивал увеличение военного бюджета, ссылаясь на дезинформацию, тщательно подготовленную Разведупром.
Ситуация с дезинформацией стала необходимой и успешной, но все же сиюминутной победой Разведупра. Побочный эффект вызвал усиление подготовки западных стран к войне с СССР и увеличение расходов на военную промышленность. Берзин к началу тридцатых годов стал эту работу сворачивать. Она проводилась уже не в тех объемах.
Варшавская резидентура работала, агенты, завязанные на Иду, и из военного министерства Польши, и из генштаба, и из военной разведки, правда, за очень хорошие деньги, выдавали почти все секреты военного ведомства. Она потратила на гонорары не одну тысячу долларов. Кроме того, на радиосеансах посылала в Центр информацию и от других групп польской резидентуры, с немецкой пунктуальностью выходя в эфир.
…В один из вечеров постучали в дверь небольшого дома с соснами во дворе, квартиру в котором Ида снимала в пригороде Варшавы. На втором этаже коттеджа с отдельным входом жила семья армейского капитана. Ида мирилась с этим соседством, поскольку так дешевле была аренда, а Разведупр часто увещевал в шифровках сократить траты. К тому же семья капитана эту виллу использовала как загородный дом, имея квартиру в самой Варшаве, и бывала тут довольно редко.
Выглянув из бокового окошка и убедившись, что опасности нет, Ида открыла. Перед ней стоял Макс Шульц — ее муж собственной персоной. С полей его шляпы стекали струйки дождя.
Сюрпризом для Иды его появление не стало. Из Центра ей сообщали, что он вот-вот прибудет.
Макса попросил заехать в Москву его знакомый журналист, сказав, что знает Иду лично и это чрезвычайно важно для нее. Причем поездку просил держать в глубокой тайне. «Там тебя встретят», — пообещал журналист. Макса разместили в Москве в конспиративной квартире Разведупра.
С Максом встретился сам Берзин. После разговора с ним Макс смирился, более того, дал согласие сотрудничать с советской военной разведкой. Но пока его только просили подтвердить легенду Иды, ведь она жила одна с ребенком в Польше и всем рассказывала про мужа, который работает в Китае, но скоро приедет.
У Макса была хорошая репутация, он без труда мог устроиться в любое архитектурное бюро в Европе, но Центр принял решение, что лучше ему будет трудиться в Польше корреспондентом редакции крупного архитектурного английского журнала. Таким образом он станет надежной крышей для Иды — полноценная семья всегда производит более благоприятное впечатление, чем одинокая женщина с ребенком. Центр привлекали еще и перспективы переезда Макса в Лондон. Как предполагал Центр, к тому времени, когда эти перспективы обретут реальность, мужа с женой снова придется разлучить. Ида могла понадобиться со своими навыками в другой стране.
После Москвы Макс несколько месяцев провел в Лондоне, пока устраивался на работу в тот самый журнал.
— Не рада? — спросил он, обнявшись с Идой и заметив, что та слегка поправилась.
— Напротив. Очень рада. Генрих будет и вовсе счастлив. Он сейчас спит, но утром…
Они прошли в уютную гостиную, где кресла были обиты по-английской моде тканью с цветочками, на круглом столе вязаная скатерть, сухоцветы в вазе, торшер, газета на подлокотнике. Эта обстановка изумила Макса. Он помнил аскетичную комнату Иды в Берлине. Жена всегда стремилась к простоте и даже подчеркнутой бедности. Без мещанского уюта — всех этих салфеток и букетов.
Он начал понимать, что Ида давно не та пылкая девчонка, горевшая, как факел, коммунистическими идеями. Она умная, сдержанная, осторожная. Даже ее взгляд изменился. Его самолюбие задевало то, что она, женщина, сильнее него. В нем боролись чувства — и любовь к ней, и привязанность, и ревность.
Макс сопоставил все события в Шанхае с тем, что узнал в Москве от седого сурового на вид человека, представившегося Петером, очень влиятельного, насколько понял Макс. Все мероприятия в Китае, бесконечные гости, приглашаемые Идой, ее отлучки, ее волнение в тот день… Макс не мог уснуть несколько ночей в московской квартире, когда понял, что в Китае она уже работала на советскую военную разведку.
Настолько она стала другой, что изменила все свои привычки. И даже дом ее обставлен так, словно перед ним иная женщина, ему совершенно неведомая. Эти ее новые качества будоражили Макса и вопреки его стереотипам относительно места женщины в этом мире неожиданно оказались очень привлекательны для него. Однако он уже сошел не на той станции, и понимание этого повергало его в отчаяние, особенно когда Макс узнал о беременности Иды.
Он скрипел зубами, Ида его игнорировала. Она занималась с Генрихом или, оставив сына с няней, уходила на работу в газету. Когда Макс все же успокоился, у них установились спокойные отношения, больше напоминающие братско-сестринские. Он помогал по дому, оставался с Генрихом, когда не могла няня, не задавая лишних вопросов, — Макс надеялся не восстановить прежнее, а создать новое. Однако Ида словно и не замечала его усилий. Она была погружена в себя, ей хотя бы дома, наедине с близкими, не приходилось быть в определенном образе, контролировать каждый свой жест и слова.
Мысли ее занимало новое задание Центра, следуя которому требовалось выехать на неопределенный срок в Данциг и там оказать помощь оперативной группе. У нее и Макса работа была в большей степени связана с Варшавой, но требование Центра не обсуждалось.
К удивлению Иды, муж довольно спокойно воспринял свое первое задание.
— В Данциг так в Данциг, — пожал он плечами. — Попрошусь от журнала туда в длительную командировку. Ганзейский период, готический стиль зданий, средневековое зодчество. Костел Пресвятой Девы Марии, фонтан Нептуна, Королевская часовня, двор Артуса, где внутри дворца к тому же шикарный интерьер, самая большая в мире кафельная печь, а еще городская ратуша. Там работы мне хватит как минимум на полгода.
Ида слушала его и улыбалась. Теперь она узнавала своего Макса, в которого влюбилась девчонкой в Берлине. Остроумный, легкий в общении, невероятно эрудированный.
Отъезд задержался. Центр принял решение выждать, когда Ида родит ребенка и пару месяцев подрастит новорожденного, чтобы она была более мобильной в Данциге.
В итоге они выехали туда только в начале тридцатых годов. Уже активно развивался мировой экономический кризис, названный Великой депрессией. Но для немцев, таких, как Макс и Ида, это было привычное состояние их страны после Мировой войны. Они сами испытали на себе чувство безысходности, нехватку продуктов, безработицу. Именно поэтому, едва поженившись, уехали в Китай, хотя Ида подталкивала мужа к переезду и по некоторым другим причинам.
Нацисты уже получили восемнадцать процентов в парламенте в 1930 году. Адольф Гитлер вовсю пропагандировал свои идеи, обещал сделать Германию великой, вернуть земли, потерянные после поражения в Мировой войне, объединить нацию, обвиняя во всех бедах, постигших Германию, евреев и коммунистов. Потому фокус внимания нацистов в большей степени был нацелен на СССР с его коммунистическим строем.
Через два года выборы в парламент уже принесли нацистам тридцать семь процентов голосов. Гитлер ни с кем не хотел сотрудничать, вступать в коалиции, он требовал для себя пост канцлера. И все шло к тому, что он его в итоге получит.
Ида, читая газеты, испытывала ощущение, что из депрессии, длившейся на протяжении более десятка лет, немцев ждал в итоге не выход, а черная воронка, вихрем поднявшаяся над родной Германией и готовая затянуть в себя не только все соседние страны, но и другие материки.
Грете уже исполнилось два годика. Она была пухленькая, светловолосая, с розовыми щечками, здоровая и милая девочка, нисколько не похожая на Мануэля. Больше на Генриха и Макса. Это слегка выводило Иду из себя. Раздражало и то, что Макс так и не смог получить командировку в Данциг, и ей предстояло ехать туда одной. Единственное, что он сделал по просьбе Центра, съездил в Данциг, подыскал там дом и помог жене с детьми переехать. Ида предполагала, что их пути расходятся, а у Центра на Макса свои планы.
За годы работы в Польше Ида уже четко определила для себя с помощью агентурных сведений то, что и польская полиция, и дефензива не слишком хорошо технически оснащены, она полагала, что запеленговать радиста, как она, нелегально выходящего в эфир, они не смогут.
Однако вольный город Данциг жил по-другому, он был заполнен немцами, его коренными жителями. Кое-где они вывешивали плакаты с нацистской символикой. И как полагала Ида, здесь велась не только нацистская пропаганда, но и шныряли шпионы все более коричневеющей Германии. Тут не стоило быть такой уж самоуверенной. Ида почувствовала эту настороженность, едва проехала по улицам города на машине, на которой ее привез Макс. Сердце сжималось при виде красно-черно-белой символики.
На работе в газете Ида взяла длительный отпуск. Увольняться пока не торопилась, предполагая, что в Данциге долго не задержится.
Соседи по дому — четыре семьи — приняли ее очень дружелюбно. Они уже видели мужа Иды, который приезжал и обустраивал квартиру, теперь познакомились и с ней самой — милой моложавой женщиной с двумя детьми: мальчиком-подростком, воспитанным, вежливым, развитым не по годам, и девочкой, спокойной, очаровательной, как ангелок с рождественской открытки.
Только «милая женщина» привезла в своем багаже радиостанцию, собранную собственноручно, впрочем, это не мешало ей оставаться милой. В первые же дни после приезда вышла на контакт с главным группы, которому требовалось передавать в Центр добытую информацию от источников.
Время выхода в эфир ей определили утром, и ее это не слишком устраивало, поскольку в это время в доме бывало еще довольно много народу. На работу и по делам жильцы расходились чуть позже. Но Ида понимала, что указанное время чем-то серьезным обусловлено. И шла на риск, как всегда, осознанно и осмотрительно.
Она разведала, что один из соседей функционер нацистской партии. Невысокий мужчина с зализанными назад жиденькими светлыми волосами, глазами на выкате, орлиным носом и загадочной улыбкой на бледном лице.
Жена его, женщина робкая, забитая, рассказала Иде, что Ганс очень любит слушать радиоприемник. Она сказала примерное время, когда он это делает, и Ида, знавшая, как работает ее передатчик и какие помехи он может давать, все же решилась попросить Центр сменить время выхода в эфир.
Ида выходила в эфир надолго, зашифровав предварительно текст, как она это делала и в Варшаве. У группы Пауля в Данциге накопилось много информации.
«По данным маршрутных агентов, никаких передвижений армейских частей не производится. На своих местах отмечены: 54-й пехотный полк — Тарнополь, 9-й Уланский полк — Трембовая, гарнизон г. Львова и другие.
Поверка мобготовности… В одной из гмин в районе Давыд-Городка в первой половине марта была произведена проверка всех обывательских лошадей, подлежащих мобилизации. Имеет место нормальное влитие новобранцев в части. Усиленная деятельность отмечается лишь в частях пограничной охраны. На железных дорогах движение нормальное; на некоторых участках ввиду хозяйственного кризиса движение даже сократилось. Польские наблюдатели отметили, что с трех часов 18 марта в районе Новоград, Волынск, Шепетовка, Староконстантинов летели три советских самолета. Сведения о полетах аэропланов ранее трех часов в эту же ночь вызывают подозрения, по-видимому, это плод обостренной впечатлительности наблюдавших.
В Польше происходят обычные для этого периода года пробные мобилизации; разница заключается в том, что не в пример прошлым годам эти пробные мобилизации происходят без объявлений в печати».
Примерно такие же сообщения от агентуры приходили из Бухареста. При всем при этом уже у Центра на тот момент имелся план совместных действий Румынии и Польши против СССР, полученный от немецкой разведки по дружественным каналам сотрудничества. Договор между Польшей и Румынией о создании польско-румынского союза. Согласно пожеланиям Франции (а ее уши торчали из договора, более того, она планировала получить руководящее положение в случае начала войны) и Польши румыны вынесут район стратегического развертывания против России на Днестр, в связи с чем было даже выделено десять миллионов лей на устройство и улучшение бессарабских дорог. С этим они спешили, их пугали военные приготовления на русской стороне, где производили земляные и бетонные работы у Днестра, ведущиеся ночью только военными, а места проведения работ маскировались тростником.
Румын, в общем-то, поляки и французы планировали использовать — требовали поставить не меньше четырех-шести дивизий в случае нападения России для защиты Варшавы. А также румын обязали строить железную дорогу для бесперебойного обеспечения войск. Взамен им обещали поставки оружия с завода «Шкода». Там был размещен для этих целей заказ на двадцать тысяч ручных пулеметов, шестьдесят четыре полковых легких пушки, сорок шесть легких гаубиц и значительное количество дальнобойных орудий. План по изготовлению был рассчитан на семь лет. В Италию направились офицеры, чтобы принять двадцать шесть гидропланов с двумя моторами «Фиат» каждый. Там же, в Италии, строились ангары для военного аэродрома, которые тоже потом собирались перевезти в Румынию — в Мамаю. Формировались румынские полки калараши [Калараши — кавалерийские части румынской армии, комплектовавшиеся из крупных и средних землевладельцев, поскольку они сами могли себя обеспечивать лошадьми и снаряжением].
Кроме сообщений о возне Польши и Румынии, тешивших себя надеждой одолеть Советский Союз, и не в случае нападения последнего, они спали и видели, как влетят в СССР на чьих-либо плечах и отхватят часть территорий России, Ида посылала массу технических документов. Их добывали ценные источники агентурной сети группы Пауля и ее собственные агенты.
В том числе попадали через Польшу и некоторые документы французской военной промышленности. Было среди шифровок и предложение фирмы «Гросселен», в котором содержалось описание новейших снарядов и упоминалось о некоем приспособлении для уничтожения завихрений у дула после выстрела.
«Применение системы поясков к снарядам, частью нарезанных, а также ликвидация завихрений, нарушающих траекторию снаряда, по утверждению фирмы, резко увеличивает дальнобойность орудий».
Полученная от Иды шифровка косвенно подтверждалась другими сведениями, полученными Разведупром относительно увеличенных дальностей артиллерийских систем, продаваемых французскими фирмами в другие страны. Все эти данные были переданы наркому тяжелой промышленности, после чего Главное управление боеприпасов разработало с использованием присланных материалов новые чертежи снаряда 76,2 мм. И более того, опытная партия таких снарядов уже была заказана в количестве двухсот штук заводу № 73 для стендовых испытаний.
Ида понимала, что информация печется как пирожки, ее надо быстрее пересылать в Центр. А тут сосед…
Ее беспокоила мысль, что помехи от ее передатчика вклинятся в благостные радиопередачи немецкого эфира. Естественно, что сосед слушал немецкие, а не польские радиостанции. Проходя мимо двери соседей, Ида неоднократно слышала бравурные марши, которые вызывали в ее душе содрогание.
Старые подруги из Берлина писали завуалированно, что под эти марши с факелами по улицам их старого любимого города ходят люди со стеклянными глазами. Подруга описывала это так, словно вспоминала одну старую детскую сказку. Но Ида легко расшифровала иносказательность. Они понимали с Ханной друг друга с полуслова.
Ида не спала ночь, испытывая нехорошие предчувствия. Вставала к детям, даже закурила, найдя на подоконнике забытую Максом пачку сигарет. Ей не нравились курящие женщины, но сейчас ее это чуть успокоило. Во всяком случае, пока откашливалась, хотя бы отвлеклась от нервных мыслей.
Утром решила кричать «Держи вора!». Поэтому поглядывала в окно, дожидаясь няню и одевая детей. Пришлось выбегать быстро, в пожарном порядке, накинув пальто и схватив у двери плетеную сумку, с которой ходила в магазин, чтобы успеть нагнать соседку фрау Майер — жену того самого любителя маршей.
— Доброе утро, фрау Майер. Вы тоже в магазин? Составлю вам компанию. Овощей надо купить и на почту зайти. Может, там знают, что творится с радио? Почему такие помехи? Шипит, свистит. Только включу детям сказку, и начинается.
— Мы тоже замечали, — оживилась соседка и, понизив голос, сказала: — Мой муж, он состоит в НСДАП и работает в отделе службы радиосвязи, так вот он утверждает, что подобные помехи означают, что где-то рядом с нами работает вражеский радиопередатчик, который и ставит эти помехи.
— Да что вы говорите? — Ида прижала руку к щеке и покачала головой с ужасом в глазах. — Это кто же может делать? В нашем квартале шпионы?
— Только вам скажу, — еще тише промолвила фрау Майер. — Муж здесь ведь в командировке от партии, и мы скоро вернемся в Берлин, но он уже написал докладную по поводу этих помех. Не волнуйтесь. Все это пресекут. В следующую пятницу по его просьбе оцепят квартал и обыщут дома. Я почему вам говорю, чтобы вы с детьми не испугались.
Ида дошла с ней до магазина, продолжая мило болтать о пустяках, а про себя прикидывала варианты своих дальнейших действий. «Сегодня вторник, значит, в запасе еще два дня. Информация от агентов горячая — надо передавать, но со всеми предосторожностями».
Она купила в магазине то, что ей было не слишком-то и нужно, и заторопилась домой. Темнело рано, и она вышла на улицу, чтобы убедиться, что окна четы Майер темны. Муж еще не вернулся домой, а фрау всегда спит после обеда — она не слишком здоровая женщина и быстро утомляется.
Необходимо быстро выйти в эфир и передать шифровку. Слишком важно это для Центра. В той же шифровке Ида сообщила, что передачи из Данцига она вынуждена свернуть, поскольку нацисты напали на след ее рации. А члены партии НСДАП не только в политическом плане берут верх, но и имеют возможность проводить обыски в поисках нелегальной рации. Это уже гораздо серьезнее, чем просто шествия с факелами.
Ида полночи разбирала рацию, вмонтировав детали в патефон. Рано утром она встретилась с членом группы Пауля, накануне вечером оставив парольный знак о срочном контакте. Передала ему патефон, испытав в этот момент большое облегчение.
Впрочем, как Ида и предполагала, ее квартиру обыскивать не стали. Все-таки женщина с двумя детьми. Никому и в голову не могло прийти, что это разведчица, шифровальщица и радистка, диверсант, много лет успешно работающая на советскую военную разведку.
Она выждала еще полмесяца и уехала в Варшаву к мужу, сказав всем соседям, что, скорее всего, они вернутся в Германию, где намного спокойнее живется немцам. Дескать, там наконец грядут перемены, такие долгожданные для истинных патриотов своей земли. На прощание Майер расцеловал ее по-отечески, пожал руку ее «благородному» мужу. На всякий случай Ида взяла адрес Майеров.