Ночью становилось особенно страшно. Стрельба усиливалась, была беспорядочной, словно стреляли больше с перепугу, чем прицельно. Ида прятала Генриха под окно, там лежал матрасик и бутылка с теплой водой, завернутая в одеяло, чтобы не остывала. Сын легко простужался, она поила его только теплым. Сестра Магда со своими детьми — девочкой и двумя мальчишками — отсиживалась в ванной комнате. Там на холодный кафельный пол они накладывали полотенца и купальные халаты и так проводили ночь. Поскольку дети у нее допоздна коротали время за настольной игрой, Генрих бы там не уснул, поэтому Ида оставалась в гостиной одна и с тревогой прислушивалась к стрельбе.

Она-то уже собрала свой небольшой фанерный чемоданчик с жестяными уголками и с полосатым чехлом, сшитым аккуратными стежками еще в Берлине ее матерью, но в Москву вернуться не смогла — в ноябре началось Краковское восстание рабочих…

До этих событий она прекрасно проводила время в компании журналистов, литераторов, музыкантов. Муж Магды, музыкант, собирал дома весьма разношерстную компанию, которая весело танцевала модный тогда фокстрот и слушала свинг, перекроенный польскими музыкантами по-своему, французские легкомысленные мелодии, немецкие и австрийские. В Польше было сильно влияние европейской культуры, только в деревнях еще танцевали краковяк и куявяк.

Ида слушала разговоры, улавливала настроения, нарабатывала связи, чтобы после дополнительного обучения перебраться в Варшаву, как настаивали в Центре. Сестра охотно согласилась взять к себе Генриха. Он, белокурый, голубоглазый, напоминал ангелочка. Послушный добрый мальчик. Однако Ида вынашивала планы все же забрать сына в Варшаву, когда устроится там получше. Она считала, что на женщину с ребенком контрразведка противника обратит внимание в самую последнюю очередь.

В компании появился журналист в один из теплых краковских вечеров, когда за окнами тихо падали желтые листья на Вавельском холме, видневшемся вместе с Королевским замком из дома музыканта Тадеуша Ковальского — мужа Магды. Поверх крыш старых домов города виднелись башни Вавельского собора.

— Могли бы сейчас здесь быть большевики, — рассуждал один из гостей, которого Ида определила как полицейского провокатора. Она воздерживалась высказывать какие-либо мнения в принципе, а в присутствии малознакомых людей тем более. — Если бы они не были настолько самонадеянными…

— Они, кажется, наступали вполне успешно на варшавском направлении, — возразил Тадеуш неуверенно. — Мы же пытались даже вести переговоры с большевиками.

— Их председатель Реввоенсовета Троцкий сказал, что поляки просто не явились на переговоры. А на самом деле, наверное, сами большевики не хотели вести переговоры. Они рассчитывали взять Варшаву. — Он засмеялся, рот у него большой, и оттого казалось, что и зубов у него больше, чем тридцать два.

Ида покосилась на провокатора неприязненно и, чтобы скрыть это, встала из-за стола, взяла блюдо с домашним печеньем с буфета и переставила его на стол гостям.

— Троцкий обратился к красноармейцам: «Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушающий удар. Тем не менее преступное и легкомысленное польское правительство не хочет мира. Польское правительство уклоняется от мирных переговоров. Его делегаты не являются к сроку, а если являются, то без полномочий. Варшавская радиостанция не принимает наших ответов, или польское правительство притворяется, что не видело их, даже тогда, когда есть расписки варшавской радиостанции. Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву! Да здравствует победа! Да здравствует независимая и братская Польша!» Как вам это нравится? Какая самоуверенность. Где сейчас красные войска, где сейчас Троцкий? Критику наводит на своих же. Написал письмо в ЦК, которое они тут же запретили рассылать, но слово было сказано. И про бюрократию, и про отсутствие демократии внутри партии…

У Иды напрашивался вопрос, откуда господин хороший узнал об этом письме, если ЦК запретило дальнейшую его рассылку, но вопрос ему вдруг задал молодой еврейский журналист Леопольд Треппер. Он публиковался под псевдонимом Домб в еврейских газетах, в Краков попал из-за лекций по психологии и социологии. Он посещал их в Краковском университете. На Иду Треппер произвел впечатление человека не по годам умного и спокойно-циничного.

— Вы наизусть учите высказывания Троцкого? Странно для человека, который настолько не любит большевиков…

— Вам не понять нашей обеспокоенности, — провокатор явно намекал на происхождение журналиста. И прозвучало это грубо. — Мы встанем первыми на пути ошалевших большевиков, когда они со своими безумными идеями мировой революции ринутся в Европу, едва сейчас поднакопят сил.

— Насколько мне известно из истории, это из Европы всегда нападали на Россию. И хоть я немка, скорее немцы или французы проявят агрессию, чем большевики. И это не связано с какими-либо идеями, правыми или левыми. А просто чувство собственного превосходства и избранности, которое нам, европейцам, к сожалению, присуще. В Советской России голод, насколько мне известно. Им со своими внутренними проблемами разобраться бы.

Она тут же пожалела, что ввязалась в дискуссию, но Магда принесла маковец. И обстановка разрядилась, все увлеклись рулетом с маком и орехами с домашней вишневой наливкой. Все, кроме журналиста, который с любопытством то и дело поглядывал на Иду.

Когда выдалась минута, часть гостей уже проводили, а часть толклась в коридоре, шумно прощаясь с хозяевами, Треппер замешкался в гостиной, заглядевшись на акварель на стене, подаренную кем-то из друзей Тадеуша.

— Напрасно вы ввязались с ним в спор. Этот человек, как мне думается, провокатор. Вызывает людей на откровенность, а затем доносит властям. Вы бы поосторожнее.

— Спасибо. Но я не боюсь.

— Напрасно, — снова повторила Ида.

— Привыкли к нашему бесправию. С какой радостью доносят. Кричат: «Ату его! Он свободомыслящий и особо опасный. Пошатнет наши устои. А мы так хорошо обосновались у власти. Обеспечили себе и своим детям, и внукам золотое будущее, но на всех его явно не хватит. Всех несогласных в тюрьму или к стенке».

Ида не поняла, кого он конкретно имел в виду, евреев или людей вне зависимости от национальности. Она не решилась уточнять. Вместо этого дурашливо, что позволительно женщине, спросила:

— Вы, может, большевик в душе?

— Скорее да, чем нет, — отшутился он, улыбнулся, но глаза оставались серьезными. — А откуда вы взяли, что он провокатор? Он же ваш гость.

— Кто-то из гостей привел его с собой, — она пожала плечами. Хотела добавить, что чует провокаторов еще со времен своей деятельности в Компартии Германии, но, естественно, промолчала.

Она чувствовала, что Треппер одного с нею поля ягода. Однако и таких провокаторов, как он, она тоже встречала. Они убеждают, что нынешний миропорядок несправедлив и ждут от собеседника того, что тот включится в дискуссию и наговорит лишнего. Ида решила порасспрашивать о Треппере знакомых Тадеуша и его самого.

Зять охотно сообщил, что Леопольд хороший журналист, умный человек, но его непременно посадят.

— Невоздержанный он на язык. Увлекающийся, особенно в приятном обществе. Но последнее время тучи над всеми нами сгущаются. В Европе не стало свободы, кругом провокаторы, все за кем-то охотятся. Я бы предпочел уехать куда-нибудь в Латинскую Америку. Тепло, фрукты и подальше от этой гнетущей предвоенной атмосферы. Ты, кстати, вовремя со своим большевистским увлечением покончила, замужество мозги вправляет, — он ей подмигнул.

Его самоуверенность ее взбесила как обычно, и она, опять же как обычно, промолчала. Ида уже научилась контролировать себя настолько, что сама порой удивлялась своему хладнокровию. Оно возникло во время ее шанхайской жизни и укрепилось после, когда она вместе с Григорием проходила курс диверсионной работы. Ее готовили и физически, и морально ко многим неожиданностям. В том числе проводились занятия по контрпропаганде и пропаганде, что для разведчика никак не применимо. У него всегда нейтральный статус, если только он не вербует кого-то и не сманивает на свою сторону. Но этот курс позволял ей неплохо чувствовать, когда человек искренне убеждает ее в чем-то или когда пытается вызвать на откровенность и попросту провоцирует на всплеск эмоций.

Она не заметила в Треппере несдержанности, о которой упоминал Тадеуш. Журналист высказался довольно откровенно, только лишь оказавшись с нею наедине. После расспросов других знающих его людей она убедилась, что стоит предложить его кандидатуру Центру для привлечения к работе.

Вербовать Леопольда самой ей запретили в шифровке, подписанной лично Петером.

Она понимала, Петер опасается за ее безопасность и запрещает не из-за недоверия после опрометчивого шага по вербовке в Шанхае. И все-таки ощущение профессиональной неполноценности ее тревожило. Быть лишь передаточным звеном для нее было неприемлемым, хотя Ида и осознавала необходимость и такой работы. Но ведь она может гораздо больше. Утешали лишь воспоминания о диверсионной подготовке. И потому что там был Грегори, и потому что с ней занимались столько преподавателей, задействовали серьезных специалистов, наверное, не за тем, чтобы держать ее впоследствии на вторых и третьих ролях.

В разведывательной работе ее сейчас особенно привлекало то, что Центр практически не разделял разведчиков на мужчин и женщин, хотя последние, конечно, порой выполняли не слишком приятные и специфические задачи, используя свою внешность. Она не была из числа эмансипированных дам начала века, но все-таки аналитический склад ума ставил ее в иное, более привилегированное положение, хотя бы на одну доску с мужчинами. Должен был ставить… Но не всегда на деле это происходило. Тяжело признавать наличие ума, особенно у женщин.

Фактический развод, предстоящая разлука на неопределенный срок с сыном, не просто неизвестность, какая ждет всех людей, не имеющих дара предвидения, а заведомо опасная неизвестность — никогда не будет у нее тихой жизни — все это вместе могло любого погрузить в глубокую депрессию. Но только не Иду. Она активно знакомилась с людьми, посещала все дома Кракова, куда ее приглашали, пыталась нащупать нить Ариадны, которая приведет ее в Варшаву на хорошую должность с отличными рекомендациями. Благо связей у Тадеуша хватало. Зять помог ей получить разрешение на проживание в Польше сроком на три года.

Довольно быстро она вышла на журналистскую компанию. Сошлась с Анджеем Вавжиняком на почве любви к волейболу и вообще к спорту. Они ровесники — оба из поколения, на юность которого пришлась Мировая война. Сами не воевали, не осознавали вся глубину пропасти, куда провалился мир, как в черную дыру, им даже могло казаться романтичным пережить острые впечатления и пройти по грани.

Но Ида в силу природного ума, опыта, приобретенного во время обучения и начала разведывательной работы, понимала, что юношеский пыл остался в ее детской комнате, в доме на улице Фалькенберг в рабочем поселке, построенном еще перед войной. Дом там дали деду по отцовской линии. Во взрослую жизнь она взяла с собой оттуда только убежденность, что мир несправедлив в том виде, в каком он сейчас, и с этим надо что-то делать. Ида была готова, засучив рукава, воевать за правильный в ее понимании мир.

Анджей работал в газете «Express Poranny», то есть «Утренний экспресс». Газету создали только год назад. Сотрудников еще продолжали набирать. Прозападная пропаганда — основная песня этой варшавской газеты.

Смущало Анджея только то, что Ида немка. Но когда он поговорил с главным редактором, попросив принять Иду на работу, тот неожиданно согласился, сославшись на то, что ему нужен журналист, хорошо знающий немецкий, чтобы делать анализ германской прессы и писать обзорные статьи. Единственное условие, которое он поставил, статьи должны выходить под псевдонимом, причем мужским.

Еще пару лет назад Ида возмутилась бы такому предложению. Сейчас обрадовалась. Во-первых, ей пообещали служебную, хоть и маленькую, но квартирку в Варшаве, где она сможет жить с сыном, во-вторых, ей совершенно не нужно светить свое имя на страницах газеты, в-третьих, она будет вращаться в журналистских кругах Польши, а ведь именно к журналистам стекается информация из самых неожиданных источников, и доступ они имеют к самым разнообразным слоям общества. Конечно, Иду особо интересовали высшие слои общества и военные.

Она начала усиленно заниматься польским языком, предупредив Анджея, что на работу в Варшаву сможет приехать только через месяц, поскольку нужно уладить кое-какие личные дела. На самом деле она собиралась съездить в Москву, как ей ранее приказали в Центре.

Однако ситуация изменилась, и в Центре ей велели немедленно выезжать в Варшаву, оставив Генриха у сестры, сообщив, что вызов в Москву последует позже. Сейчас важнее ее нахождение в польской столице.

Убежденность в правильности рекомендации, которую Ида дала Центру по поводу привлечения Треппера к разведывательной работе, пришла вместе с беспорядками, начавшимися в Кракове. Старинный город гудел от толп людей. В плащах, под зонтами, люди на фоне серой осенней погоды казались силуэтами, мишенями на полигоне.

После длительных забастовок железнодорожных рабочих, возмущенных плачевным состоянием их жизни и подогретых подпольщиками-коммунистами, переросших во всеобщие политические забастовки, в дом Ковальских постучали. Убедившись, что за дверью стоит Треппер, Тадеуш отпер, отодвинув комод, который они вместе с Магдой придвинули, и сняв тяжелый железный засов с крюка.

У Леопольда за поясом торчал маузер, карманы колюче топорщились от пригоршней патронов. У него горели глаза, раскрасневшееся от возбуждения и ночной прохлады лицо говорило о том, что он только что с баррикад. И вряд ли наводил порядок в качестве добровольного помощника полиции.

— Я хотел предупредить. У вас дети. Если есть подвал, лучше спрячьтесь там. Ночь будет шумной. Люди на таком градусе, что теряют порой здравый смысл. Чтобы не попасть под шальную пулю, сидите дома. Погасите свет.

— Мы так и сделаем, — вмешалась в разговор Ида и, улыбнувшись, напомнила ему его же ответ на ее вопрос, большевик ли он: — «Скорее да, чем нет».

— Теперь более чем уверен, — улыбнулся и он. — Мы разоружили военных, нам этого не простят. К городу стягиваются войска…

После окончания советско-польской войны по Рижскому договору Польше отошли территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Пилсудский, которого отодвинули от власти в 1922 году, как и его противники, пришедшие к власти после него, поглядывал в сторону Германии, желая заполучить их территории. Полякам с их имперскими замашками сейчас была некстати коммунистическая зараза внутри страны. Поэтому давить мятеж они стали жестко, открыв огонь по собственным гражданам…

Полякам хоть и пришлось покинуть Данциг, где они хозяйничали во время войны с Советской Россией вместе с силами Антанты, и Данциг стал вольным городом с собственной конституцией, но все таможенные доходы шли в их пользу, хотя город по составу населения и оставался немецким. Поляки вели себя активно и в Верхней Силезии.

Польшу во многом поддерживала Франция — вечный провокатор Европы, заключив в феврале 1921 года с поляками договор против Германии. Французы практически содержали польскую армию.

В 1922 году Варшава подписала гарантийный договор с Латвией, Финляндией и Эстонией, практически союз. Даже при полном отторжении поляков местным населением Силезии (поляки провели плебисцит, который был не в их пользу) Варшава просто-напросто захватила большую часть территорий — угольные прибыльные районы.

Германию поляки успокаивали тем, что все эти договоры и союзы направлены только против РСФСР, продолжая тайные переговоры с прибалтийскими республиками, договорившись в конечном счете втайне об использовании портов и объединении флота в случае войны с Советской Россией.

Польша раздулась и в плане населения, и в плане территории как мыльный пузырь, который непременно бы лопнул из-за внутренних противоречий, подобных в том числе и Краковскому восстанию; из-за половины населения непольских кровей, живущих в этом искусственном образовании, да и потому что вокруг были гораздо более серьезные игроки, которые пока накапливали силы для решительных маневров. Слишком жадными всегда были поляки, им зачастую отказывал здравый смысл. К тому же они жестко обращались и с украинцами, и с белорусами, считая себя панами, а их своими холопами.

Ида лежала на полу и вспоминала подмосковную дачу. Горячее поле с васильками сразу за забором с одной стороны, лес с другой… Сейчас, слыша перестрелку, она безошибочно определяла тип оружия, из которого стреляли, — кольт, пистолет, маузер, винтовка. Ее и этому учили во время диверсионной подготовки.

Шальная пуля, разбив стекло в форточке, попала в люстру под потолком, полетел брызгами хрусталь. Генрих, несмотря на это, не шелохнулся во сне — у него крепкие нервы, как у мамы. Пришлось убирать осколки в полутьме со свечкой в руке. Дырку в окне закрыла домотканым полотенцем.