Белые стены, простая деревянная мебель, полка с русскими книгами, которых в Финляндии было в достатке. Иван сидел за столом, пытаясь левой рукой развернуть и выпить порошок. Правая все еще не зажила как следует после меткого выстрела советского пограничника. Еле ноги унесла его группа, которая обеспечивала заброску агентуры. Считалось, что после Гражданской войны границы бывшей Российской империи нисколько не защищены. Иван покачал правую руку левой, пытаясь унять боль.
Белогвардейским группам из тайных боевых организаций сам генштаб финнов, вернее, военная разведка при генштабе Оборонительных сил Финляндии помогала проложить маршруты через границу и в глубь страны, готовила окна на границе для перехода.
Иван после активной обработки его финской Полицией безопасности — контрразведкой, был одним из связующих звеньев между белогвардейскими эмигрантами и генштабовскими офицерами. Офицером он стать не мог, хотя гражданство Финляндии получил без больших затруднений. Ему все же не доверяли пока абсолютно, хотя надежда стать своим, несомненно, брезжила.
Центр изначально категорически был против того, чтобы Иван оказался завербованным финской контрразведкой. Считалось, что доверие к подобному разведчику может быть из-за этого неполным или вовсе утраченным. Но Иван попал в такие жернова Полиции безопасности финнов, что все первоначальные гипотетические построения Центра разрушились еще в зачатке. У разведчика не оставалось выбора. Продолжи он противиться, отказываться от работы на Полицию безопасности, его бы заподозрили в двойной игре.
Когда все свершилось и он поставил Центр перед фактом, шифровки оттуда стали чрезвычайно сдержанными. Однако когда он стал присылать горячую информацию о группах, которые пробираются на территорию Советской России, выдавал их состав, цели, не оговаривая при этом условия безопасности для себя, действуя отчаянно, Центр заколебался.
Даже если предположить, что финские разведчики нарочно жертвовали некоторыми группами белоэмигрантских боевиков, дабы усыпить советское руководство Ивана и заполучить полноценного двойного агента, то в какой-то момент количество перешло пределы разумного. Иван выкладывал на стол явно не крапленых тузов и королей. Рисковал разведчик очень сильно. Об этих группах знали немногие. Узкий круг. В конечном счете провалы с заброской могли навести на определенные подозрения.
К счастью, это понимал и Центр. Действовали деликатно. Часть групп задерживали, но готовили задержание так, что порой это выглядело для тех, кто готовил заброску, досадной случайностью, непродуманностью. В газетах писали о том, что бдительный гражданин Иванов, Петров и тому подобные товарищи вовремя заметил подозрительное в бывшем офицере Белой армии, а ныне диверсанте Семенове, Львове, Демидове и тому подобных господах. Либо же те господа продемонстрировали незнание советского быта, либо вели себя неестественно. В общем, причины находились. А поскольку и военная разведка финнов, и Полиция безопасности имели целые аналитические отделы, которые внимательнейшим образом отсматривали советскую прессу, то «адресованные» им заметки и статьи читали регулярно.
В то же время приходившая с территории Советской России информация от финских агентов подтверждала, что диверсии, проведенные Иваном, успешны, имеют резонанс, о них написано даже в советских газетах, то мельком, в виде маленькой заметки на последней полосе, то советские власти разражались целой гневной статьей о контрреволюционерах. Ему стали доверять подготовку групп и их сопровождение до границы.
Он работал с русскими бывшими офицерами, людьми образованными, неглупыми и, по большей части, потерянными во времени и пространстве. Они все напоминали выброшенных во время шторма за борт моряков, которые от долгого пребывания в воде не могут осознать, где небо, где море. От нахождения в воде, в практически подвешенном состоянии, когда ноги долгое время не ощущают под ступнями твердь земную, теряются ориентиры.
Когда Иван начал служить на флоте в Кронштадте, бывалые моряки, побывавшие в такой передряге и выжившие, рассказывали об этом невыносимом чувстве потерянности в пространстве. Конечно, они, люди простые, изъяснялись довольно примитивно, но образно, поминая матерь и не всегда Божью. Но их соленый язык, емкий и конкретный, породил в голове Ивана образ, и он очень подходил к тем офицерам, молодым и средних лет, с которыми его свела эмигрантская судьба в Финляндии.
Да, он ведь тоже эмигрант. Это его, правда, нисколько не угнетало. Родившийся в России, раннюю юность проведший в Квебеке и повзрослевший в Буэнос-Айресе, впитавший культуры разных стран, как впитывают в себя юные души все окружающее, с энтузиазмом и желанием, наполненный ощущением огромности мира, он и возвращение в Россию, и то, что его привлекли к работе в советской военной разведке, и то, что направили в Финляндию, воспринял как новое приключение, уготованное ему судьбой, щедрой на события и неожиданности.
Однако эмигрантов из Армении и с Украины Иван избегал, он и своих финских кураторов убеждал, что парни эти ненадежные. Не стоит их задействовать в серьезных мероприятиях — подведут. К нему прислушивались.
Сперва он действовал в группах как рядовой боец-диверсант. Попал сначала в боевую организацию «Финское бюро Центра действий», которой руководил из Выборга генерал-майор Добровольский. В нее входили многие из участников мятежа в Кронштадте. Но центр организации все же был в Париже.
Добровольский любил устраивать вечера для российской эмигрантской интеллигенции. На одном из таких побывал однажды Иван. Не будучи офицером, но все же являясь приглашенным, он держался в стороне ото всех, удивляясь, сколько пафоса и прыти проявляет генерал. Сам читает стихи, разглагольствует о политике, причем весьма эрудированно и пылко. Такой мог увлечь многих, и за ним люди, в самом деле, шли. Иван сообщил в Центр, что рекомендует ликвидировать Добровольского…
Финские контрразведчики направили Ивана в эту организацию не без умысла — его отчеты изнутри давали им понимание, стоит ли вкладываться в эту структуру. Будет ли она иметь достаточно последователей. К 1923 году с ними плотно работали, потом интерес финнов к «Финскому бюро» угас.
Ивана вывели из бюро еще раньше, но в нем он успел показать себя как надежный рядовой боец в группе, переправлявшейся за кордон с диверсионными целями. С подготовкой помогали инструкторы финской военной разведки. Обучали минно-взрывному делу и токсикологии.
Когда еще действовал сам в составе подобных групп, в одну из вылазок в пригород Петрограда, чтобы отравить колодцы в нескольких населенных пунктах, по договоренности с Центром Иван откололся от группы и вышел в означенный квадрат, где обнаружил сперва красноармейца, замаскировавшегося в кустах и потребовавшего пароль, а затем наткнулся и на землянку. Внутри его ожидал сам Павел Иванович в полевой форме, перетянутый ремнями, в накинутой на плечи шинели. Его фуражка со звездой лежала на грубо сколоченном занозистом столе.
Он обнял Ивана, налил ему крепчайшего чаю и накормил хлебом с салом. То, как его встретил сам заместитель Разведупра, как тепло и дружелюбно расспрашивал, передал весточки от родителей, снимало для Ивана многие тягостные мысли и чувства, терзавшие его все дни после неизбежной вербовки.
На Берзине форма сидела более ловко, чем гражданский костюм, который, впрочем, он тоже умел носить. Иван вспомнил, что Берзин бывший латышский стрелок. А эти парни воевать умели. Охраняли самого Ленина.
Иван в отличие от брата был ярым коммунистом. Родись он пораньше, непременно оказался бы в первых рядах, среди тех, кто партбилет получил в семнадцатом. Старые большевики отличались наибольшей приверженностью идеям коммунизма, готовы были сражаться за них с оружием в руках. Фанатиком его, конечно, не назовешь, здравый смысл оставался всегда на второй чаше весов натуры Ивана, уравновешивал его и позволял быть настоящим разведчиком, а не агитатором Коминтерна. Он готов был жертвовать собой, что и демонстрировал, выдавая все группы, о которых только узнавал. Не комбинировал, не прикидывал, как будет безопаснее для него самого, придерживая информацию. Полностью полагался на Центр.
— Ты свою самозабвенность оставь, — строго велел Берзин. — Нам необходимо беречь тебя для будущих свершений. Война с финнами, которых науськивает наш главный враг Великобритания, еще впереди. Рано или поздно начнется… А пока что к тебе на связь в ближайшее время выйдет штабс-капитан Глебов Андрей Ильич. Он завербован нами во Франции. У него есть близкие контакты с бароном Врангелем. Он будет нужен для работы с белоэмигрантскими группами. У нас сейчас такая ситуация в Финляндии, что придется замыкать штабс-капитана не на резидента, а на тебя. А ты уже сможешь передавать его сообщения через своего связного в Центр.
— Почему вы не выведете его напрямую на связного, чтобы исключить меня из этой цепи и обезопасить? Ему не доверяют?
— Решено через тебя. К тому же ты сможешь оперативно реагировать — вы ведь работаете в одном направлении. Но объединять усилия не стоит. Как любят говорить англичане, яйца стоит хранить в разных корзинах.
Иван с охотой съел заботливо приготовленное ему Берзиным угощение. В землянке пахло глиной и хвоей, свежесрезанные ветки покрывали земляной пол. От этого клонило в сон, тем более по сырому лесу перед этим пришлось идти несколько километров до точки рандеву, как называют это моряки.
Первые группы прошли на территорию России удачно. Некоторые из бойцов даже вернулись в Финляндию, некоторые пропали без вести. Но безвозвратные потери воспринимались финнами спокойно. Белоэмигрантской шушеры хватит надолго, тем более ее количество необходимо уменьшать, поскольку финские граждане проявляют недовольство по поводу пьяных белых офицеров, заполнивших их города.
К финским разведчикам довольно быстро пришло понимание, что бдительность советских граждан превосходит все их ожидания. В любом незнакомце, даже прекрасно говорящем по-русски, но не очень знакомом с реалиями советской жизни, подозревали шпиона. И справедливо. Это понимание облегчило жизнь Ивану Крату, и его не подозревали. Пропавших диверсантов списывали не на то, что Иван предупреждал руководство Разведупра с помощью связных, а на бдительность русских, превышавшую разумные пределы. Шпионов искали везде и всюду. Очень грамотно сработала пропаганда советской военной разведки среди населения.
Вернувшиеся в Финляндию бойцы из тех групп, что готовил Иван, уже обрели почву под ногами — их перевербовали в Советском Союзе. Они действовали по своей линии, никто из них не догадывался, что их руководитель Иван Крат на самом деле сотрудник военной разведки Советской России. Центр оставлял его строго законспирированным, полагая, что недавней советско-финляндской войной дело не ограничится хотя бы потому, что Финляндия охотно предоставила свою территорию для белоэмигрантских боевых организаций, перебазировавшихся из Франции и Германии поближе к границе с Россией.
Мирный договор в Тарту являлся лишь ширмой, маскирующей переход открытой войны в войну тайную, во всяком случае для финнов. Кроме того, англичане активно участвовали в подготовке диверсионных групп и заброске агентов, которые должны были затаиться на длительный срок. Также и американцы и французы. Финны на всю эту активность под их носом закрывали глаза, рассуждая, по-видимому, что им меньше затрат, а в случае успеха они все же соседи с Россией, а не американцы и европейцы, а значит, получат территории именно они.
Такое взаимодействие двух разведок, влияние англичан на финнов, говорило уже не столько о нелюбви Финляндии к России, освободившей их от шведов, сколько о сговоре.
Больше века, почти что два, если учесть, что юго-восточная часть Финляндии отошла к России еще в 1743 году, она была территорией России — Великим княжеством Финляндским, имевшим все преференции, какие только возможно. Даже свою валюту. К тому же финны испытывали лишь радость от освобождения от шведского гнета. Более того, им передали земли Выборгской губернии. Не будь России, так бы и жили они под тяжестью шведской короны.
Организации эмигрантов умело использовали для якобы торжества контрреволюции, на самом деле их руками готовили почву для очередной интервенции, получали ценные разведданные.
Работа с ними на территории Финляндии давала советскому Центру необходимую для предотвращения терактов информацию. Однако основной задачей Ивана оставалось проникновение в генштаб Финляндии либо самому, или, вероятнее всего, посредством надежного агента из числа офицеров генштаба, с коими он регулярно контактировал.
Он нарабатывал связи, но эти связи ни на шаг не подводили его к успешной вербовке. С Иваном общались лишь официально. Не намечалось никакого сближения ни с одним офицером финской военной разведки. Финны производили впечатление людей мрачных — то ли суровый климат, то ли профессия накладывала отпечаток. С ними как на минном поле. Лишняя улыбка, демонстрация симпатии — воспримут как заискивание или попытку втереться в доверие. Иван выбрал тактику невозмутимости и отстраненности. Он всячески давал понять, что не намерен общаться ни с кем на неформальные темы, только по делу. И это работало. Его ненавязчивость вызывала симпатию, а чрезмерная замкнутость будила любопытство у людей и из Полиции безопасности, и из генштаба.
Его куратор Йоонас как-то между делом сказал, что кронштадтское дело живет и процветает. Сбежавшие в Финляндию матросы и офицеры, как и Иван, охотно пошли на сотрудничество. У них остались во флотской среде связи, и финская контрразведка и белоэмигрантское подполье планировали умело их использовать.
Куратор заговорил об этом тогда, когда Иван мимоходом сказал, что он обычный матрос и ему не светит серьезная карьера ни в финской контрразведке, ни по военной линии. На что куратор, усмехнувшись, возразил, что и писарям, может статься, придется играть ключевые роли в ближайших событиях и борьбе с красной заразой.
Как позже из Центра узнал Иван, речь шла о Петриченко, старшем писаре с линкора «Петропавловск», председателе Кронштадтского временного ревкомитета, который вышел на связь даже с Врангелем. Петр Врангель всячески подталкивал матросов к борьбе с красными. Организовывал в Петрограде террористические ячейки.
Поскольку ОГПУ об этом узнало своевременно, план развалился. Однако подготовка-то велась, и знамя в любой момент могли подхватить другие, чтобы убивать советских политических деятелей, устраивать диверсии и саботажи на заводах и фабриках — это с повестки дня не снималось.
Все эти поползновения со стороны Финляндии не оставались незамеченными, и в конце концов советский посланник вручил ноту министру иностранных дел Финляндии. Предоставил список тех, кого советская власть требует выдать.
— Ты в хорошей компании, — сообщил с иронией Йоонас, когда встретился на конспиративной квартире с Иваном и рассказал ему о существовании советского черного списка и о том, что Иван в нем есть.
Тот, спортивный, коренастый, в коричневом твидовом костюме-тройке, в рубашке с воротником стойкой, выбритый, наодеколоненный, с очень короткой стрижкой, напоминал Йоонасу кадрового военного, казался старше своих лет. Мрачный, всегда без тени улыбки в серых холодных глазах. «Опасный» — под таким псевдонимом он проходил в документах Полиции безопасности.
Куратор тряхнул списком.
— Тут из Красного Креста. Пятеро сотрудничали с MI6 и американцами, трое из ваших кронштадтских смутьянов. И подручные Савинкова. Четверо получили финское гражданство, и среди них ты.
Иван сидел боком на стуле, положив руку с тяжелой кистью на спинку стула. Совершенно невозмутимый, хотя у него сперло дыхание от чувства надвинувшегося провала. Какого лешего его внесли в этот список? Чья-то провокация? В курсе ли Павел Иванович существования данной бумаги? Что это — следствие того указания Центра не идти на вербовку финской контрразведки? А может, его проверяет куратор, солгав, что Иван Крат в этом списке?
Пауза затянулась. Куратор тоже умел играть в эти игры — вынуждать своим молчанием разговориться собеседника. Иван решил не испытывать его терпение.
— Вы депортируете меня?
— А ты так рвешься на родину? — насмешливо спросил куратор. — Тебя там ждет, — он красноречиво изобразил петлю вокруг шеи. — А хочешь, мы тебе здесь обеспечим то же самое за то, что ты нас водишь за нос? Как, объясни, ты мог угодить в этот список, если был в России обычным матросом? Пусть и мятежником. Ты нам чего-то недосказал? Играл в мятеже роль более существенную, чем описал?
— У вас есть показания моих сослуживцев по линкору. Попал я к вам раненый, иначе вы бы меня только и видели. Я хотел вместе с товарищами добиться правды, а не стать эмигрантом. Но раз уж так вышло, я теперь финн. И хотелось бы надеяться, что государство защитит мои интересы, не выдаст меня врагам. Там, за кордоном, всё, что за Старой Финляндией [Старая Финляндия — так называли Выборгскую губернию, присоединенную к России гораздо раньше всей остальной территории Финляндии], это враги. Лучше уж здесь меня пустите в расход, вам меньше трат на депортацию.
— Какой ты, однако, рачительный, — хмыкнул куратор. — Да уж нам выгоднее тебя оставить, чтобы ты трудился на благо Суоми. А то, что тебя внесли в этот список, только повышает твою значимость в наших глазах. Гордись!
— Что-то нет особого желания. Если в самом деле я в этом списке и это не розыгрыш, — он исподлобья взглянул на куратора, но тот не прореагировал на провокацию, — то большевики по этому же списку, не получи они желаемое, сами станут работать. Тогда я смертник.
— Не преувеличивай их возможности.
— Это я еще преуменьшаю, — вздохнул Иван и спросил с волнением: — И что вы намерены делать, как реагировать на их требования?
— Узнаешь из прессы, — отшутился куратор. — Хотя тайны большой нет. Пять-шесть человек руководство страны, может, с нашего одобрения и выдаст, но тактика будет направлена на затягивание, замыливание вопроса.
После истории с включением его в черный список Иван затаился на какое-то время, но когда он все-таки вышел на связь, то узнал, что Центр намеренно включил его в этот список, считая, что таким образом дополнительно обезопасит его, возможно, позволит продвинуться по иерархической лестнице, поднимет ставки. Иван считал идею бредовой и неподготовленной. «Могли со мной посоветоваться, — передал он через связного. — Список обратил на меня излишнее внимание руководства, вызывал подозрения в неискренности. В Кронштадте я, по их мнению, мог играть в восстании гораздо более значимую роль. Необходимо подкрепить данную легенду, но деликатно, не в ближайшее время, а выждав паузу».
Поскольку шифровки из Центра приходили без подписи Павла Ивановича, Иван догадывался, что это не его инициатива, а чья-то еще.
Операция прикрытия началась, когда границу с Финляндией спустя два месяца перешел один из участников Кронштадтского мятежа, прятавшийся от властей в окрестностях Петрограда все это время. Когда его допрашивали, он упоминал некоего Ивана, который руководил большой группой мятежников и очень пылко агитировал, причем не за то, чтобы вся власть перешла Советам, а за то, чтобы Советов вовсе не существовало. Перебежчик довольно долго не желал описать этого таинственного Ивана, и только когда ему показали фото Крата и пригрозили выслать обратно в СССР, он признался, что на фотокарточке тот самый Иван.
После опознания состоялся пристрастный разговор Ивана с куратором, напоминающий жесткий допрос. Пришлось «признаваться», что в самом деле никогда не был сторонником большевиков и их доктрины, вел подпольную и подрывную деятельность, но не слишком высовывался. Воспользовался ситуацией с мятежом, чтобы убежать за кордон. А признаваться здесь в этом не стал, поскольку опасался негативной реакции своих товарищей по несчастью. Это потом, когда он уже рассказал куратору первоначальную версию о своей роли в мятеже, ему стало известно, что многие его соратники по революционному комитету легко отказались от своих убеждений и примкнули к белоэмигрантским группировкам, а некоторые попросту уехали подальше от границы с Советской Россией — кто во Францию, кто в Румынию, а кто-то даже пересек Атлантику в поисках лучшей доли, уже не думая ни о какой политике, лишь бы выжить, не загнуться с голоду. В тот момент начинать откровенничать об истинной своей позиции было неуместно и, мягко говоря, опасно. Финские контрразведчики могли не понять — солгавший однажды, солжет дважды. Утрата доверия в данной ситуации это не просто потеря заработка, но, может, и жизни. К тому времени он слишком много знал, чтобы его просто банально лишить полученного гражданства и депортировать. Ему-то оказали милость небывалую, сразу даровали гражданство, минуя стадию «вид на жительство», а он не оправдал.
— Слабовато! — заметил куратор, выслушав его внимательно, но скептически. — В том, что ты большевик, ты признавался охотно, а в том, что против советской власти, — нет. Где логика?
— В таких делах нет логики, одни эмоции. Мы все, кто участвовал в восстании, находились в одинаковом положении. На родине нам грозила смерть. Вы нас приняли, несмотря на наши недавние политические взгляды, противоречащие вашей идеологии. Так зачем мне было углубляться в детали? Я так и так боролся в Кронштадте против той власти, что в России сейчас правит бал. Не важно, против частностей большевизма или против него в целом. Чего еще от меня надо? Я не скрывал, я умолчал.
— Вот если ты еще раз так умолчишь… — Куратор не закончил фразу, но было понятно, что Ивана ничего хорошего не ждет. И в любом случае по отношению к нему в ближайшее время возникнет некоторая отчужденность, возможно, состоятся еще проверки.
Кое-как выпутавшись из сети подозрений, выждав время, Иван встретился со штабс-капитаном. Андрей показался ему человеком прямым и неглупым. Иван пожалел, что такой, как он, не сразу оказался в стане большевиков, не сразу понял, на чьей стороне правда.
— Вы знаете Саарийярви? Вяйне Саарийярви? — спросил Андрей. Встречались они в конспиративной квартире в хельсинском припортовом районе.
Здесь несложно было затеряться, многие эмигранты из России тут обитали, подрабатывали на погрузочных-разгрузочных работах и пили запрещенное спиртное в местных кабаках, нюхали еще более запрещенный кокаин. В эти забегаловки инспекторы, следящие за антиалкогольным законом, не совались. Даже не было нужды маскировать водку соком или пить коньяк из чайных чашек.
После ухода России с горизонта началось засилье американской культуры — музыка, кино, свободный образ жизни. В ритме свинга звучал город, сельская тихая Финляндия отчалила от привычного уклада к европейскому, американскому, но так до конца и не причалила к новому миропорядку, хотя утрачивала самобытность, которую при Российской империи сохраняла десятилетиями. Это уже была не прежняя Суоми.
Комната над кабаком, пропитанная сладковатым дымом марихуаны, которую курили внизу, алкогольными парами и запахом селедки и лука, с маленьким окном с видом на краны порта еще к тому же наполнилась табачным дымом. Штабс-капитан курил, прохаживаясь по скрипучим половицам.
— Слышал о таком, хотя лично встречаться не доводилось. Меня-то сразу в оборот взяла Полиция безопасности. А с большинством из кронштадтских мятежников работал именно этот Саарийярви. Я разговаривал с ними, они его упоминали. Сотрудник генштаба. Он в Выборге заправляет разведдеятельностью финнов.
— Это верно, — кивнул Андрей. — Но с ним работает некий Розенстрем. Я с ним пересекался в одном солидном обществе. В силу того что я теперь представитель Врангеля в Хельсинки, со мной считаются. Добиться этого было не так сложно. Петру Николаевичу не разорваться на все страны, где действуют белоэмигрантские группы. Он же был председателем и Русского совета. А мы с ним и в Русско-японскую вместе воевали, и в Мировую, Врангель знает меня очень давно. Умный, талантливый человек, но заложник ситуации. Как мне кажется. Слишком многое свалилось на него, и огромная ответственность перед тем островком русского, который оторвало от большой земли и болтает в океане, полном акул наподобие разведок Англии, Франции и тому подобных. Как можно с ними всерьез иметь дело, когда их лозунг во время Мировой войны был «Война до последнего русского», когда мы оттягивали на себя силы немцев, а они нам раз за разом отказывались дать пушки, хотя они у них имелись в достатке. Розенстрем из военной разведки финнов. По большей части он сидит в Выборге, но иногда выбирается в Хельсинки. Вопрос в том, откуда они черпают разведывательные сведения. Очевидно, что лишь на белоэмигрантов или кронштадтских мятежников рассчитывать не приходится. Мятежники в Петроград не сунутся, их разыскивают, они могут только давать информацию, наводку на полезных людей, оставшихся в Петрограде и его окрестностях. Военная разведка финнов опирается на кого-то еще.
— Да, было бы нелишним разузнать. — Иван покусал губы, размышляя и испытывая большое желание взяться за Розенстрема всерьез, но с чего начать, пока понятия не имел. — Лиха беда начало, — сказал он словно бы в ответ на собственные мысли. — Он сейчас в Хельсинки?
— В том-то и дело. Недели две — отчеты, получение инструкций, небольшой отпуск с семьей. В общем, есть шанс с ним познакомиться, попробовать его как-то скомпрометировать, найти бреши в обороне. — Андрей улыбнулся и подмигнул. — Он, опять же насколько мне известно, националист, человек одиозный, крайне правых взглядов. Рьяно, как и все финское руководство, хочет присоединить Восточную Карелию.
— Гремучая смесь, — поежился Иван. — Не проще ли его будет ликвидировать?
— Я бы попробовал сблизиться с ним на почве его националистических пристрастий.
Статный офицер, штабс-капитан Глебов виделся Ивану в форме царских времен, шагающим под знаменем на ряды японцев, виделся бесстрашным, для него воинская честь и Родина дороже жизни.
— А где с японцами воевали?
— В том числе под Мукденом. Наших там полегло… Но и японцев мы побили, — помрачнел штабс-капитан. — Вербовать Розенстрема я бы не рискнул. Слишком уж фанатичный тип. Как мне рассказывали, он опытный диверсант, сам проводил операции и в качестве исполнителя, и в качестве организатора. Нам лучше в одной компании с вами не появляться, но придется. Будем делать вид, что незнакомы. А к Розенстрему вас подведет мой приятель. Вместе воевали. Пока что использую его втемную, но впоследствии я попросил бы вас и руководство привлечь его к работе. Человек надежный.
Иван понял, к чему клонил Глебов, когда говорил о «пристрастиях» Розенстрема. Иван теперь гражданин Финляндии, ему необходимо вести себя с новым знакомым заискивающе, как бы догадываясь, что тот человек высокопоставленный. Возможно, стоит намекнуть, что Розенстрема ему отрекомендовали как очень влиятельного чиновника. Стоит высказаться о преданности Финляндии, давшей ему кров и пропитание, статус и работу. Надо продемонстрировать готовность сделать для новой родины все.
В большой гостиной, где стены обиты тканью, как было модно в царское время, пахло роскошью — смесью французских духов, дорогого табака, одеколона, высоким положением и чванливостью. Этим салоном-квартирой владел один из сотрудников генштаба, а заправляла тут всем его жена. Как оценил ее про себя Иван, вздорная, злая баба. Худощавая, белобрысая, к тому же кривоногая, губы куриной гузкой, да и говорила она каким-то утробным голосом, который заставлял вздрогнуть каждого, кто его услышал. Все время отпускала ядовитые шпильки в отношении всех гостей, со всеми принималась спорить по любому поводу, выказывая свою необразованность. Непонятно, зачем она их вообще пригласила, если хотела уязвить.
Как чуть позже узнал Иван, она была секретаршей офицера, которого окрутила, как водится. Парень, подававший надежды, не получил после этого ожидаемого повышения. Дураков-то в руководстве генштаба нет, чтобы не оценить моральные качества человека, имеющего положение и тем не менее сделавшего такой нелепый выбор. Он погряз в этих званых вечерах и выпивке, салонное существование сделало его раздражительным и заносчивым. Не имея высокого положения — ни он, ни она, оба были о себе завышенного мнения и поддерживали себя и свой статус только лишь за счет людей высокопоставленных, стоящих выше по положению, которых поили-кормили, которых ублажали и к которым набивались в друзья. Их гости смотрели на них как на обслугу — свысока и с брезгливостью. Но парочка была счастлива в своей ограниченности. Все сослуживцы за его спиной высказывали сожаление по поводу Арви Виртанена, подававшего когда-то большие надежды в качестве аналитика.
Поэтому Иван за весь вечер, проведенный в гостях у Виртаненов, старался избегать общества Сату Виртанен и ее мужа, вынужденно пообщавшись с ней лишь при входе, в просторной светлой прихожей, где вручил хозяйке круглую коробку рябинового мармелада от Карла Фазера Pihlaja. Рецепт Фазер добыл в России.
Иван пришел с приятелем Глебова Александром Федоровичем Сергеевым — человеком тихим, обаятельно-скромным, чуть полноватым, с короткими вьющимися волосами, которые, как ни стриги, ложились волной. Голубые глаза, чуть опущенные у висков, делали его похожим на грустного Пьеро. Не верилось, что этот человек георгиевский кавалер и воевал с японцами. Домашний его облик не соответствовал образу воина и героя.
Еще в прихожей стали слышны звуки рояля, а уже в гостиной они услышали начало знакомой им обоим песни «На сопках Маньчжурии», написанной сослуживцем Глебова и Сергеева — Шатровым:
На сопках маньчжурских воины спят И русских не видят слез.
После этих слов песни Сергеев явно занервничал, достал платок из кармана жилетки и промокнул глаза. Исполнял песню Глебов, и Ивану померещился в этом его исполнении в данном рафинированном обществе определенный вызов. Но он мог себе позволить многое. Все тут знали, что за ним стоит фигура черного барона Врангеля.
Уже за обедом Ивана посадили рядом с Розенстремом, крепким финном с грубоватой внешностью человека спортивного и внешне недалекого. Но впечатление было обманчивое. Он во все время обеда вел себя сдержанно, единственное, о чем спросил Ивана, не будет ли тот столь любезен, чтобы подать ему солонку. О том, чтобы завязать с ним разговор и речи не могло быть. Все наполеоновские планы Ивана рушились.
Помог случай. Он вдруг заметил в какой-то момент, что оказавшаяся рядом с Розенстремом хозяйка незаметно положила крошечную записку под салфетку около его тарелки. Розенстрем так же незаметно ее забрал и спрятал в карман.
Иван с удивлением подумал, кто бы мог клюнуть на такую «красотку», да еще со столь дрянным характером? Однако Розенстрем явно клюнул. Глазки замаслились в предвкушении чего-то, что явно должно состояться после званого ужина.
Решив проследить за парочкой, Иван вышел из-за стола, извинившись перед хозяевами, поблагодарив за гостеприимство и сославшись на неотложные дела. Он быстро поймал извозчика и под довольно сильным дождем доехал до дома, где забрал карманную фотокамеру. Такие производились в Англии и, собственно, там и закупались для разведывательных нужд. Вернувшись к дому Виртаненов, Иван остался в коляске, чтобы не мокнуть под дождем, тем более его отсюда не было видно. Дождь барабанил по кожаному верху. Чухонская лохматая лошадь мокла и переминалась на всех четырех ногах, позвякивая сбруей.
Вскоре стали выходить из парадного гости, поглядывая на неприветливое серое небо, открывали зонты и удалялись вверх по мокрой мостовой улицы. Вышел и Розенстрем и неторопливо побрел под дождем, подняв воротник повыше. И только. Еще через полчаса выбежала Сату в длинном плаще, замотавшись в платок по самые глаза. Она не проверялась, следит ли кто за ней, почти всю дорогу бежала. Через два квартала постучала в дверь особняка. Иван был наготове с фотоаппаратом.
Розенстрем открыл ей, уже одетый по-домашнему, без пиджака, в рубашке. Далее Иван отпустил извозчика, огляделся. Дом напротив подходил для наблюдения. Но как забраться на крышу? О том, чтобы проникнуть в дом, речи не шло.
По счастью, дождь прекратился, а прохожие еще не появились на улице. Обойдя здание, Иван обнаружил пожарную лестницу. От домов со двора его прикрывали густые кроны лип. Он без осложнений оказался на крыше. Оттуда окна дома Розенстрема просматривались как на ладони.
Фотографии, несмотря на пасмурную погоду, получились отменными и довольно нескромными по содержанию. Зато Розенстрем теперь оказался в руках Ивана. Вряд ли он обрадуется, если они окажутся обнародованными. Сату замужем, причем за офицером генштаба.
Но торопиться с шантажом он не стал. Это всегда палка о двух концах, во всяком случае, против человека независимого и жесткого, коим, несомненно, является Розенстрем. В этой паре наиболее слабым звеном Ивану виделась Сату. Однако иметь дело с женщинами — это палка уже о четырех концах. Нервная система своеобразная, а потому мадам Виртанен способна выдать вовсе непредсказуемую реакцию.
Центр справедливо предположил, что есть такие жены, которых, быть может, и не напугаешь угрозой раскрыть их подноготную мужу. Да и нельзя исключать, что муж в курсе дела. Что, если он подложил ее Розенстрему, чтобы заполучить его в свои друзья? Чего не сделаешь ради повышения авторитета или получения должности, если это зависит от решений Розенстрема.
Нет, действовать в любом случае следует через мужа, и Иван решил взяться за Арви. Назначил ему встречу в кафе, специально выбрав такое, куда мамаши водили детей выпить молочный коктейль и съесть мороженое. Там соглядатаи, окажись такие поблизости, стали бы очень заметны.
У Ивана в кармане лежали фотографии, происхождение которых он затруднился бы объяснить, но пришлось бы, если понадобилось бы поддавить. Не понадобилось.
Иван не ошибся в своих расчетах. Арви оказался человеком трусливым и мстительным, мысль о том, что Розенстрем с его женой развлекается в приезды того в Хельсинки, Арви разорвала.
— Я стал случайным свидетелем, — мягко продолжил вести свою линию Иван. — Это деликатный вопрос, но я посчитал, что вы имеете право знать. Не сочтите это вмешательством в вашу личную жизнь. Вы мне симпатичны, а Розенстрем вызывает негативные эмоции, хотя я и знаком с ним весьма поверхностно.
— Да, вы правы. — Арви едва не плакал. У него дрожал подбородок — удар оказался для него слишком чувствительным.
Говорят, что ранения в колено или живот на поле боя самые болезненные. Но с этой болью вполне можно сопоставить муки от раненого самолюбия. Арви их сейчас испытывал в полной мере.
Он схватился за Ивана как за соломинку. Видно, догадывался об изменах, а теперь подтвердились его худшие подозрения. Стоило только ненавязчиво подать идею, что самая лучшая месть — подставить Розенстрема в служебном плане, а для этого стоит припугнуть Сату.
— А она испугается, — с радостью согласился Арви. — Боится, что останется без всего, вернется на должность дурочки-секретарши. Может, так и поступить с ней? Выгнать, да и дело с концом.
— Поверьте моему опыту, вы только тогда испытаете облегчение, когда проучите и его. Самое чувствительное для него — потеря каких-нибудь документов. Наверняка он носит домой что-то, что не положено. Если она заберет их у него или сделает копию, а вы покажете их его руководству, он и работу потеряет и, что не исключено, в тюрьму сядет.
Через несколько дней в том же кафе Арви похвастался, что жена после рыданий и ползаний перед ним на коленях беспрекословно выполнила его просьбу. Арви достал из портфеля несколько листков, украденных ею из дома Розенстрема. Такого «подарка» Иван и не ожидал. Теперь Арви был у него в руках вместе с Сату. А самое главное — Розенстрем.
— Достаточно ли они важны, чтобы прижать этого героя-любовника? — довольно правдоподобно засомневался Иван.
— Посмотрите сами, по-моему, этого хватит более чем, чтобы утопить мерзавца, — он протянул бумаги Ивану.
Сведения, содержащиеся в них, Розенстрем получил от эстонских контрразведчиков, и по его собственному утверждению не доверять им у него не было оснований, тем более они подтверждались его информаторами, находящимися в Петрограде.
Из этих документов Иван понял, что Розенстрем руководит в Выборге Восточным разведывательным отделом. Занимается военной разведкой в Петрограде и на Карельском перешейке.
В документе говорилось, в частности, о том, что путь между Лугой и Псковом и между Петроградом и Белоостровом перестал существовать в 1922 году. Раз этому придавалось особое значение в донесениях военной разведки финнов и контрразведки Эстонии, значит, в случае начала военных действий отсутствие дополнительной дороги было бы им на руку. Пересечь один-единственный путь подвоза боеприпасов и живой силы — и в их руках окажется козырной туз. Розенстрем делал вывод, что Россия в ближайшее время не нападет — недостаточно ресурсов, нехватка боеприпасов и оружия, да и многие мужчины, участники Мировой, крестьяне, которых притесняют в Стране Советов, вряд ли охотно пойдут воевать. Это позволит финнам заняться собственной экономикой.
— Арви, вы понимаете, что совершили? — строго спросил Иван. — Вы вместе с вашей женой-сообщницей втерлись в доверие к офицеру генштаба и выкрали у него секретный документ. И хоть тот и не должен носить подобные документы домой, но это не снимает ответственности с вас.
Изменившийся холодный тон Ивана стал для Арви холодным душем. Он вдруг осознал всю глубину содеянного. В горячке ревности перешел все границы здравого смысла и дозволенного. Он, как видно, решил, что Иван представитель Полиции безопасности или, возможно, банальный провокатор. В любом случае Арви ничего хорошего от «змея-искусителя» не ждал. У него обреченно опустились плечи, весь он сник.
— Что со мной будет?
— Если вы проявите выдержку и здраво оцените обстановку, то вы останетесь на свободе и еще и получите выгоду.
— Не понимаю… — Арви с надеждой вскинул на него глаза.
— Ваша жена продолжит некоторое время добывать документы из дома Розенстрема, вернее, делать с них копии.
— Вы копаете под Розенстрема? Ведете расследование?
Иван многозначительно промолчал, а сам подумал, что этот подсказанный ему Арви вариант в данной ситуации предпочтительней, чем вербовка. Томимый ревностью, Арви был готов на все, чтобы затушить пожар мстительности в своей душе. Но пойдет ли он на государственную измену? К тому же возможности использовать Арви и его жену не безграничны. Розенстрем вряд ли часто приносит домой секретные документы, а того, что она добыла, в принципе уже достаточно, чтобы прижать его. Вербовочный подход лучше делать к нему. Для верности еще добыть пару-тройку подобных документов через Сату и отпустить Арви. Он никому не осмелится рассказывать эту историю. Но стоило подстраховаться:
— Вам необходимо дать мне подписку о неразглашении. И вашей жене тоже. Мы не исключаем, что Розенстрем русский шпион. Снюхался с ними в Выборге. У нас пока недостаточно доказательств, одни подозрения, а вы окажете помощь государству, если удастся вывести его на чистую воду. И вы даже получите премию за содействие. Я оформлю это как вашу добровольную помощь.
— Буду вам очень признателен, господин Крат! — приложил руки к груди Арви.
Через три недели, когда удалось подсобрать существенный компромат на Розенстрема, Иван, посоветовавшись с Центром, собрался провести вербовку финского разведчика. Вариант использовать для вербовочного подхода штабс-капитана Глебова отмели после некоторых колебаний. Центр сам и предложил сперва его кандидатуру. Но затем, по здравом размышлении, передумал. Изначально не хотели рисковать Иваном, но и положение Глебова, на тот момент очень выгодное, опасались нарушить в случае неудачной вербовки. Решили, что Иван все же более подготовлен для такого мероприятия.
Розенстрем не был глуп и понял сразу, что дело пахнет не только концом его карьеры, но и тюрьмой. Шантаж в данном случае был самым действенным способом добиться его расположения. Он не скрежетал зубами от злости, не пытался выкрутиться, не хотел попусту тратить энергию, а сразу поинтересовался, сколько ему заплатят за ценную информацию. Иван смекнул, что тут придется всерьез раскошеливаться.
Сразу же Розенстрем сообщил ему информацию, которая вызвала большие сомнения. Возникло опасение, что финн водит его за нос. Он сообщил, что в Петрограде остались после Гражданской финны и ингерманландцы, с ними налажена связь, и они помогают, особенно… трубочисты.
Но все выяснилось и подтвердилось. Оказывается, трубочисты не однажды чистили печные трубы в зданиях Красного Флота. Проникали внутрь помещений, а не только с крыши гирьку на веревочке спускали. Один в самом деле находился на крыше, а второй контролировал процесс очистки снизу, у каминов и печных чугунных дверок с вензелем Николая II, а заодно копировал документы, беспечно оставленные на столах. Комендант проявил вызывающую халатность, оставляя трубочистов без присмотра.
Даже календарное расписание «Недели Красного Флота» могло о многом рассказать финским разведчикам. Советская власть всерьез занялась восстановлением флота. С 1922 года на флот хлынули комсомольцы, пополняя ряды моряков после решения V съезда взять над краснофлотцами шефство. А в том самом расписании говорилось о массе мероприятий, проводимых для поддержания морального состояния краснофлотцев: показательные спектакли и концерты в военно-морских клубах, вечера спайки шефов Балтийского флота с подшефными частями, спектакль в Мариинском, спортивный вечер в Зале Революции (бывший Морской корпус), парад и шествие по городу, дискуссии на тему «Значение флота для РСФСР и его место в общей системе вооруженных сил Республики», доклады в парторганизациях, военных и гражданских учебных заведениях и так далее. В общем, велась активнейшая работа по восстановлению флота, повышению его популярности в качестве выбранной профессии, писалось о том, как это романтично и почетно.
Но кроме подобного рода документов среди тех, что добывали трубочисты-агенты, попадались и более серьезные. О количестве, о составе, пофамильные списки моряков с адресами, должности, информация о том, что планируется вводить в строй новые корабли, переделанные из грузовых пароходов, что поднимают и восстанавливают затопленные царские суда.
Балтийский флот, и не только, креп небыстрыми темпами, но они наращивались от месяца к месяцу, возникали новые традиции, перелицовывались уставы. И все же в большинстве своем традиции Российского флота оставались незыблемым фундаментом, поскольку били врагов русские моряки во все времена лихо и успешно. Ушаков, Чичагов, Спиридов, Сенявин, Нахимов, Корнилов, Макаров и другие адмиралы — эти имена по-прежнему слыли легендарными среди уже советских моряков. У большевиков хватало здравого смысла не записывать их в «бывших», поскольку все они были дворяне и служили при царе. На проведенных ими талантливо и успешно сражениях учились молодые краснофлотцы…
Белоэмигрантов финны использовали в качестве связных. Те шастали через границу, которая еще недостаточно охранялась. Ходили по Петрограду одетые как обычные советские служащие, по-русски говорили, естественно, прекрасно.
Сведения, полученные от трубочистов, Розенстрем передал Ивану. Тот — в Центр. Коменданта, и не только его, арестовали. За дело взялось ОГПУ. А чтобы не вскрыть, не дай бог, канал, по которому получили сведения о трубочистах, их больше в здания народного комиссариата по военным делам в Петрограде не пускали. Но перед тем как выпустить приказ о проведении работ по очистке от сажи печных труб собственными силами, трубочистов запустили еще пару раз, оставив на письменном столе умело слепленную дезинформацию.
Когда она дошла до Розенстрема, он ее показал Ивану с недоумением, дескать, что же ваши продолжают агентов пускать в святая святых, и с подозрением, не деза ли это. Иван только плечами пожал, забирая копии документов, которым место было в помойном ведре.
Надежность Розенстрема не вызывала сомнений, информацию он предоставлял важную, но все-таки не с того ракурса. Позволял понять, где в Советском Союзе происходят утечки, что особенно интересует финнов, но все это приносило пользу более советской контрразведке, чем Разведупру.
Так продолжалось до 1925 года. Информация поступала исправно. Розенстрем, получавший более чем достаточное вознаграждение, предложил свести Ивана с людьми в генштабе, которые занимались проработкой вопросов строительства оборонных сооружений на случай начала войны с Советским Союзом. Однако Центр мешкал с ответом, а когда там созрело положительное решение, арестовали в Хельсинки нелегального резидента военной разведки Андрея Смирнова.
Начались аресты среди агентуры, причем не только в Финляндии. Смирнов сдавал и разведчиков. Но Ивана и его агента Глебова это, к счастью, не коснулось. Берзин не замыкал его на резидента. Информацию Иван передавал через собственного связного, который со Смирновым не контактировал. Однако на довольно длительное время пришлось замереть, свести контакты с Розенстремом к минимуму — встречались, только если тому поступала очень горячая информация из СССР или он отправлял из Выборга очередную группу диверсантов и требовалось в Центре принять срочные меры по предотвращению перехода границы или теракта.
По информации, полученной от коллег Розенстрема в приватной беседе, стало известно, что русского нелегального резидента за содействие финскому следствию приговорили всего к двум годам принудительных работ.