1923 год, Китай, г. Шанхай

Двухэтажный персиковый особняк с плоской крышей и вторым этажом, вырастающим из этой крыши, словно пробившим ее своим черепичным гребнем, небольшой двор с круглой клумбой перед входом, залитой дождем с поникшими цветами. Летом в Шанхае часто дожди и высокая влажность, которая облепила прибывших в Китай молодоженов.

Несколько дней в отеле, четыре дома на выбор — и вот в распоряжении четы Шульцев этот милый особняк с квадратными колоннами справа и слева от входа, с китайскими драконами, сидящими на верхушках этих колонн и охраняющими дверь, деревянную, резную, со стеклом в верхней части.

Ида подбирала дом с учетом всех требований конспирации, которым ее успели обучить в Берлине, вернее, в пригороде Берлина. После свадьбы она внезапно «приболела», уволилась из сырого книжного, тем более они с Максом собирались уезжать из Германии, и отбыла за город в клинику доктора Фаубе. Во всяком случае, так она объяснила это родным и Максу. Он, пока она «подлечивалась», собирал необходимые для поездки документы — до отъезда оставалось еще недели две. Ида их использовала продуктивно. К ней приезжали на конспиративную дачу педагоги по спецпредметам. Вышла, конечно, очень быстрая и поверхностная подготовка, но азы конспирации и выхода на связь она все же усвоила.

А уже перед самым отъездом она, по просьбе Петера, отправилась во Франкфурт, где ее познакомили с доктором Зорге. Он с женой предоставлял свою квартиру для курьеров Коминтерна. Их познакомил Уве. Она выпила у Зорге чаю, просидела часа два, удивляясь образованности хозяина, высокого, крупного, с чуть грубоватыми и одновременно мягкими чертами лица, с вьющейся густой шевелюрой, с пухлыми губами и высоким лбом умного человека, настойчивого в достижении целей. Ида узнала, что он воевал в Мировую, не однажды тяжело был ранен, ему еле удалось избежать ампутации обеих ног. Именно в госпитале Зорге в руки попали брошюры Либкнехта и Люксембург. Его судьба была решена. Что такое война, он уже знал, теперь ему хотелось только мира и справедливости.

Когда Ида вернулась в Берлин, под впечатлением от встречи с Зорге, в их последнюю встречу с Петером она спросила:

— Он тоже ваш человек?

— Время покажет, — уклонился от прямого ответа Петер.

— Тогда к чему это знакомство?

Петер пожал плечами и промолчал…

Из-за требований конспирации в выборе их шанхайского дома она отдала предпочтение особняку во французском районе города, где больше всего жило людей с европейской внешностью. Практически весь квартал населяли белоэмигранты. Легче будет затеряться тем визитерам, которые, как планировалось Петером и Центром, станут изредка посещать Иду прямо в ее доме, смешавшись с толпой гостей из местной буржуазной среды. Она просила Макса приглашать именно таких гостей, ведь уважаемые люди, посещающие дом Шульцев, создавали их семье образ немного богемный и существенно снижали уровень контрразведывательной опасности, которая зашкаливала в Шанхае, поскольку китайская контрразведка милитаристского правительства действовала активно и жестко.

Особняк с двумя входами — черным и парадным, с изолированными комнатами с толстыми стенами во всех отношениях оказался хорошим. В одной комнате не было слышно, что происходит в другой.

Иду радовали и свой дом, и уютная гостиная с креслами, и камин, особенно пригодившийся в сырые дождливые дни для просушки вещей, которые вывешивали перед ним на специальной перекладине, иначе приходилось бы ходить все время во влажной одежде. Правда, при сильной духоте зажженный камин заставлял держать окна открытыми. Из окон пахло морем. В огромном порту стояли старинные корабли, как будто пиратская эскадра зашла сюда под Веселым Роджером. С причудливой резьбой на корме, напоминающей татуировки, с рифлеными высокими вертикальными парусами, которые, казалось, от сильного ветра могут опрокинуть корабль. Деревянные парусники резко контрастировали с железными военными судами, стоявшими в порту.

Около порта было особенно много опиумных притонов, где моряки развлекались с проститутками и наркотиками после долгих морских переходов. Ида с Максом однажды по ошибке заехали в этот район на арендованном автомобиле и поразились, насколько сильно все отличается от почти европейского центра города и их французского квартала. Два разных мира.

Ида понимала, что здесь тоже скоро пробьют асфальт ростки коммунизма. Иначе и быть не могло. Слишком угнетены простые люди, слишком зарвались англичане, взрастившие из местных богачей себе подобных, нарядив их в европейские платья и костюмы, отправив их в английских машинах на скачки, созданные по образу и подобию, подпитывая азарт, на биржи, воспитывая в них преемников, но рангом, конечно, пониже. Они никогда не признают желтолицых ровней себе.

Были и китайские кварталы, где люди, бедные, но сохраняющие свой древний уклад, сидели во дворах в редкий свободный от работы час и играли за квадратными столиками в маджонг, довольствуясь плошкой риса — рационом за весь день, отмахиваясь от белья, которое сушилось на веревках, натянутых по всему двору, словно связавших их мирок накрепко, и только эти веревки его удерживали от вторжения того чужеродного, что бесновалось, клокотало и бурлило за стенами их старых бедняцких домов.

Сидеть без дела Ида не собиралась, хотя в какой-то момент поймала себя на мысли, что наслаждается тихой мещанской, семейной жизнью — с украшательством дома шторками, кружевными салфетками, фарфоровыми статуэтками, пухлыми креслами, сервизом с большой пузатой супницей из мейсенского фарфора, да и Макс оказался заботливым любящим мужем, впрочем, это она предвидела и поэтому как раз и раздумала выходить за него в те безумные берлинские дни, когда кардинально менялась ее судьба.

Однако даже при хорошей зарплате Макса семья в деньгах все же нуждалась. Жили на довольно-таки широкую ногу. Те деньги, что Ида получила уже в Шанхае от связного на оперативные расходы, она спрятала в надежном тайнике — пока не могла ими воспользоваться, иначе возникли бы закономерные вопросы у Макса.

Ида активно расспрашивала новых знакомых, нет ли у них на примете подходящей для нее должности. Ей была необходима не абы какая работа. Пойти в любой книжный магазин она могла, тем более хватало английских и французских беллетристических лавочек, где не требовалось знание китайского.

Вообще, Шанхай звучал по большей части по-европейски, хоть и разноязыко. Но какую она там смогла бы получить информацию, если только функционировать в качестве живого почтового ящика и связной? Ей хотелось большего. Тем более вокруг бурлила жизнь, информация струилась потоками, надо было только найти место, где бы эти потоки соприкасались с ней. Это напоминает теплое море, в которое вошел и вдруг чувствуешь скользнувшую по ногам прохладную струю подводного течения. С поверхности его не заметишь — вода однородная, надо только бродить и искать-искать, прислушиваясь к своим ощущениям и интуиции.

Центр направлял ее, сообщив со связным — человеком из белоэмигрантской среды, что лучше всего сосредоточить свое внимание на телеграфной Трансокеанской службе (ТТС). Проникнуть туда означало получить доступ к корреспонденции, исходящей из Шанхая в большинство стран Европы, в Америку, Индию и Японию. Писаки всех национальностей, которые посылали свои статьи, выискивая самое жареное в отношениях Китая и Японии, использовали как раз ТТС. Причем английские и французские журналисты брали информацию не только из китайских, но и из японских источников, выезжая в командировки в Токио.

Другое направление, на котором без опаски могла работать Ида, соотносясь со своим образованием и профессией, — журналистика. Она неплохо набила руку в отделе пропаганды в написании листовок и воззваний.

Пока что Ида довольствовалась обзором всех газет, выходивших в Шанхае. Скупала их, ссылаясь Максу на то, что ищет объявление о найме на работу, да и просто хочет быть в курсе местных сплетен. Кое-что на страницах газет проскальзывало, и при сопоставлении с другими источниками и разумном анализе удавалось выявить крупицы информации, которую Ида уже передала в Центр при первой же возможности.

Когда в их гостеприимный дом пришел начальник телеграфной службы, приглашенный мужем, познакомившимся с ним в своей строительной конторе, Ида возблагодарила небеса, хотя считала себя атеисткой. Включила все свое обаяние, особенно когда мельком услышала сетования мистера Хэйли о том, что у него «увели» секретаршу, привезенную им из Англии.

— Вышла замуж за китайца, как вам это понравится? — сетовал мистер Хэйли, поглощая бифштекс и молодой картофель в кожуре. — Падение нравов. Полнейшее и безоговорочное. Он увез ее в Пекин. И где я теперь найду благонадежную даму или молодого человека? Сюда из Англии приезжает всякий сброд в поисках заработков и приключений. А ведение делопроизводства требует дисциплинированности и аккуратности.

Сразу несколько человек за столом рассмеялись и поглядели на Иду. Хэйли завертел головой с недоумением: над ним смеются? Но его заверили, что дело не в нем, а в том, что Ида готовый делопроизводитель, стенографистка, прекрасно владеющая английским, само собой, немецким. А уж что говорить про то, насколько она начитанная, обаятельная, одетая со вкусом, миниатюрная и спортивная. Чего еще желать английскому чиновнику, руководящему телеграфной Трансокеанской службой?

Он ничего и не стал желать, заявив, что с завтрашнего дня Ида может приступать к своим обязанностям. Хэйли раскраснелся и от вида «спортивной и миниатюрной» Иды, и от бренди, и от теплой обстановки, которая его обволакивала в этом доме чистоплотных и немного чопорных немцев. Уходя поздним вечером под проливным дождем, раскрыв зонт, только-только прикрывавший его полную фигуру, он так долго кланялся стоявшим на крыльце и провожавшим его Шульцам, что едва не плюхнулся в мокрую клумбу с цветами.

Буквально в первые же две недели Ида очаровала всех приходивших для отправки корреспонденций журналистов, и уже в ближайшие выходные многие из них оказались в гостях в особняке с драконами на колоннах.

Бурной деятельности Иды, которая подписывала шифровки оперативным псевдонимом «Лиза», могла помешать ее беременность. Однако переносила она ее легко, не переставала работать, принимать гостей, порхала и запоминала, записывала, передавала.

Из ее донесений следовало, что Япония очень решительно настроена получить господство в этом регионе. Захватив Маньчжурию и Монголию, затем установить полный контроль над Китаем и впоследствии над всей Восточной Азией, используя людские и природные ресурсы Поднебесной. А поскольку препятствовать этим планам будет Советская Россия, которая ведет пропаганду среди китайских товарищей и даже добилась определенных успехов именно в Шанхае, где уже создана коммунистическая партия, то для Японии это враг первостепенный.

Хотя и с Североамериканскими Штатами у японцев начался конфликт. Американцев не устраивали их наполеоновские планы и концепция — Азия для японцев. Америка подпевала в этих вопросах Великобритании. Еще в 1921 году созвали международную конференцию для решения проблем в Тихоокеанском регионе. Но ни Советскую Россию, ни Дальневосточную республику не пригласили. Через девять дней после начала конференции, о которой в Москве узнали из газет, Чичерин направил ноту протеста, где сообщал, что принятые кулуарно решения Россия выполнять не намерена.

Английский журналист Нейт Джефф, приехавший недавно из Лондона, особенно возмущался по поводу коммунистов, сидя за столом у Шульцев.

— Несмотря на Гражданскую войну, нищету и голод, эти русские распространяют свою идеологию с энтузиазмом и напором саранчи. Два года назад в Китае состоялся первый съезд КПК, хотя только двенадцать делегатов присутствовали. И все это здесь, в Шанхае, в этой клоаке, в городе желтого дьявола.

Макс с тревогой поглядывал на Иду, памятуя о ее коммунистическом прошлом. К его удивлению, жена молчала и улыбалась. Она словно бы испытывала удовольствие от ярости англичанина. Что-то в ее взгляде показалось Максу незнакомым, какое-то особое знание.

— Эти русские… Они уже проиграли, я имею в виду Белую армию, но пыла у них не поубавилось. Упертые что те, что эти. Одни хотят весь мир окрасить в красное, другие — уничтожить всех коммунистов. Безумцы! У меня есть один информатор в среде белоэмигрантов — фанатик, настоящий фанатик. Он состоит в какой-то организации монархистской направленности. Они там жаждут восстановить все как было и вынашивают планы вооруженного нападения, собираются перейти границу и поднять на восстание крестьян приграничных деревень.

— А сам-то он кто? Небось из денщиков? Многие из подобных ему в царской России ничего из себя не представляли, а теперь флер политических эмигрантов придает им вес и статус, — брезгливо заметила Ида. — Читала про таких «активистов» в какой-то газете. Там их здорово протянули. Они думают поиграть на этом.

— То была не коммунистическая агитка? — улыбнулся Нейт. — Нет уж, это солидный человек, генерал-лейтенант. Он не слишком образован, однако — личность. Знает несколько языков. Рассуждает о буддизме и восточной философии. Пользуется популярностью у казаков, которые вместе с ним ушли из России. Атаман. Он может рассчитывать на многое, заручившись поддержкой таких людей…

Журналист осекся и тему эту больше не развивал. Начал нахваливать японскую кухню, поскольку недавно как раз вернулся из Токио.

Когда он ушел, Макс спросил с недоумением:

— Как ты сдержалась и не отшила этого типа? Такое высокомерие! Не стоит его больше к нам звать.

— Напротив, он забавный в своей одиозности. И те ему не нравятся, и эти… Нам-то что до русских! Пусть хоть загрызут друг друга, — отмахнулась Ида.

Она на следующий же день оставила сигнал срочной связи и через день встретилась со связным. Вскоре получила из Центра сообщение, что речь в разговоре с Нейтом шла об атамане Семенове. Если будет возможность, необходимо выйти на его приближенных, чтобы получать более детальную информацию о планах этого палача, бесновавшегося в Забайкалье во время своего недолгого там нахождения у власти — казни, зверства, насилие. Известно, что он наладил контакт с американцами и японцами, их разведками.

Ида стояла в парке с коляской под гинкго — раскидистым деревом с толстым вековым узловатым стволом. Дерево напоминало по своей стати дуб, какие росли в Берлине, но листья, как маленькие трепещущие вразнобой на ветру веера, весьма отдаленно походили на резной дубовый лист. Не во все сады еще можно было попасть в Шанхае, некоторые диковинные, красивейшие места в Чжуцзяцзяо были недоступны для простых горожан.

Она ждала человека, который был в состоянии ей реально помочь предотвратить то, что казалось неизбежным и крайне опасным для СССР. С другой стороны, сегодняшняя встреча могла стать для Иды фатальной, если этот порекомендованный ей надежными людьми человек окажется двойным агентом. Исключать такое нельзя. Но и выхода другого не оставалось.

Под матрасиком в коляске лежал сверток с деньгами. Иду снабдили крупными суммами фунтов — самой устойчивой валютой, и долларами, которые не уступали фунту по надежности.

Агентуру покупали за солидные деньги, платили за каждый полученный от источников документ — так было до революции, но так было и после, хотя и в меньшей степени. Большим подспорьем стали коммунистические идеи, которые пришлись по душе очень многим людям в мире. Ради них шли на подвиги, не требуя ничего взамен. Или брали за услуги тот минимум, на который финансисты Разведупра готовы были пойти. И без того расходы военной разведки ежегодно превышали миллион рублей золотом. Все скрупулезно распределялось между резидентурами в разных странах, приоритет отдавали основным вероятным противникам, в том числе и Японии.

Родившийся сын Генрих не помешал работе Иды ни в качестве секретаря мистера Хэйли, ни в качестве разведчицы. Ей хватало энергии на все — и на пеленки, и на мужа, и на хозяйство, и на гостей, от которых муж, правда, стал уже уставать.

Шульцы наняли няню и садовника. Причем садовник оказался, к удивлению Макса, из белоэмигрантов, а наймом занималась жена. Ида сказала, что русских много на рынке труда, они хватаются за любую работу и не требуют многого.

Иде не пришлось долго общаться с Василием — драбантом — денщиком казачьего атамана, чтобы понять, как он рвется на Родину и, в общем, готов практически на все, чтобы вернуться домой и, главное, там получить амнистию.

Опершись о грабли в саду, он утирал слезы и на ломаном английском объяснял, что невмочь ему среди этих желтолицых, с души воротит. Ида угощала его шнапсом, кормила на кухне.

Прошло недели две такого общения, и Василий уже старался ей во всем угодить. Встречал гостей, расставлял столы и стулья, если прием происходил во дворе под навесом из дерева. Ловил каждое движение хозяйки. А она выжидала, прекрасно зная от связного, что этот Василий был в денщиках у Семенова.

Иллюзий на его счет она не питала, наверняка денщик тоже замаран в варварских расправах атамана. Ему вряд ли дадут амнистию. Она только не понимала, почему Семенов сейчас отказался от услуг Василия и почему они разбежались в разные стороны в эмиграции.

Василий отмалчивался по этому поводу. Связной порасспрашивал в белоэмигрантских кругах, где сам вращался, какие по этому поводу циркулируют слухи. Все сводилось к тому, что новые «друзья» Семенова — японцы и американцы — постарались окружить его своими людьми, а некоторых верных его подручных убрать. По-видимому, не столько боялись, что они слишком осведомлены, сколько опасались, что через этих людей могли действовать сотрудники ОГПУ, которые тоже искали подходы к Семенову, как и военная разведка, вряд ли с целью вербовки — все знали его отношение к коммунистам, скорее для проработки вариантов его ликвидации.

Понимая, что есть возможность разговорить Василия и разузнать у него слабые стороны атамана Семенова, Ида запросила у Центра бумагу для Василия об амнистии и разрешение вернуться на Родину. «Я полагаю, если он будет нам полезен, то можно закрыть глаза на его прошлое. Главное то, что здесь и сейчас. Что касается атамана. От источника, близкого к Врангелю, известно, что Семенов толковый, бойкий, довольно храбрый человек, сметливый. Умеет плести интриги, поднаторел в этом деле и готов на все, чтобы достичь своих целей. Военное училище окончил с грехом пополам. Врангель о нем невысокого мнения как о возможном лидере белоэмигрантских сил на Дальнем Востоке. И все-таки есть опасность, что при определенном стечении обстоятельств и участии Японии в финансовом и пропагандистском плане возможен переход границы».

Как только она эти документы получила, то с разрешения Центра завела разговор с Василием, показав ему копии амнистии и разрешения приехать в Советскую Россию.

Денщик прочел их, сидя за столом на кухне, и заплакал:

— Вы решили пошутить надо мной, фрау Шульц?

— Это подлинные документы. И я лично куплю вам билет, в России вам помогут устроиться и не будут преследовать за ваше прошлое. Но и вы должны немного помочь.

Он не стал ее ни о чем расспрашивать, хотя у него наверняка возникли самые разнообразные вопросы. К примеру, почему она, немка, работает на Советский Союз, как вообще возможно, что фрау с грудным ребенком на руках занимается явно нелегальной работой в чужой стране, подставляется сама и рискует судьбой своего сына? И многие другие. Однако служба под началом Семенова, как видно, приучила его держать рот на замке и соображать в вопросах разведки.

— Верой и правдой служил я Григорию Михайловичу… Да видно, так тому и быть. Обида у меня на него такая, что жить с этим тяжко. В нашем Куранже, в селе, откуда мы с ним родом, живут и монголы, и буряты, мы знаем эти языки с детства. Я сам бурят. Когда он зашел в наше село, то свирепствовал там особо. Мои близкие не выжили. И смерть их была тяжелой. Он решил, что они выступили за советскую власть, пока красные были в Куранже.

— И вы с ним ушли за кордон, несмотря на это?

— Мне ничего не оставалось. Если бы не ушел, меня бы красные расстреляли. А если бы рассорился с Григорием Михайловичем, сейчас бы с вами не разговаривал. Ни благодарности, ни привязанности от него нет и быть не может. Корыстный, хитрый… Жизнь не мила после всего, что я пережил тогда. Если бы нашелся человек, кто поквитался бы с ним, я бы душу тому продал.

Ида с грехом пополам понимала его английский, больше догадывалась по жестикуляции, очень решительной и гневной. Во всяком случае, в его искренности сомнений не оставалось.

— Почему вы сами не попытались с ним поквитаться? Ведь вы находились близко к нему.

— У него охрана. Он сам всегда настороже. И я боюсь его до одури…

Василий поежился, став словно бы меньше — крепкий мужчина, умеющий и пахать, и воевать, но которого скрутили в жгут Гражданская война и жестокость, творившаяся вокруг него и творимая им самим. Он был морально уничтожен.

— Рассказать о нем все — это пожалуйста, — после паузы, когда наконец совладал со своими эмоциями, согласился Василий. — А знаю я немало. И привычки его, и причуды. Сейчас он ведет переговоры с япошками. Ему должны дать несколько тысяч винтовок и патроны к ним.

— Когда начались эти переговоры? Может, сделка уже состоялась?

— Еще месяц назад переговоры велись, — пожал плечами Василий.

Ида впервые пожалела, что ее не готовили в качестве разведчика-диверсанта. Убить Семенова ей показалось в данный момент самым простым вариантом.

На следующий день после этого разговора на кухне она находилась на работе. Мистер Хэйли в своем кабинете курил вонючую сигару, дым которой вытягивало наружу в закуток, за стеклянную перегородку, за которой сидела Ида перед «Эрикой», черной, блестящей, с круглыми клавишами. Хэйли специально приобрел для Иды эту пишущую машинку, подшучивая, что немка печатает на немке.

Вдруг в приемную зашел крепкий человек, чуть полноватый, но видно было, что эта его плотность фигуры от физической мощи, а не от переедания. С яркими голубыми и дерзкими глазами, показавшимися Иде несколько безумными, со смоляными усами на пол-лица. Она почти сразу узнала в нем Семенова и опешила. Мелькнула мысль, что Василий сдал ее, и Семенов самолично пришел придушить ее. Однако атаман довольно вежливо спросил по-английски, может ли он пройти к мистеру Хэйли. Ему назначено.

О чем они разговаривали с англичанином, Иде услышать не удалось. Зато когда начальник под руку проводил улыбающегося Семенова до двери, он передал Иде ворох телеграмм, которые следовало отнести телеграфисту.

Естественно, она тут же прочла все. И разговор с Василием подтвердился словами самого Семенова, адресованными кому-то в Америку, что, дескать, через несколько дней у него будет предостаточно оружия. В другой телеграмме сообщалось, что через два дня он отбывает в Нагасаки для окончательных переговоров и подписания — чего именно не уточнялось.

Действовать надо было быстро. Ида все же спросила у мистера Хэйли, кто этот господин с такой необычной внешностью.

— Как? Ты не узнала? О нем много пишут в газетах. Это атаман Семенов, русский казак, ярый противник красной дряни. Он часто заходит. Просто обращался раньше к моему заместителю. Ему передавал свою почту. Человек он солидный, его корреспонденции даем зеленый свет.

Ида, стиснув зубы, снова с досадой подумала об отсутствии у нее навыков диверсионной работы. Нечто такое отразилось у нее на лице, что Хэйли испуганно спросил, все ли у нее в порядке? Ида воспользовалась ситуацией:

— Что-то мне нездоровится, мистер Хэйли, если бы вы были так любезны, я бы пошла домой.

— Конечно, фрау Ида. Что же вы молчали? Может, врача вызвать? Нет?.. Ну отдохните. Завтра у нас нет срочных дел, я справлюсь.

Дома Ида подступилась к Василию с расспросами. Кто может оказать помощь из окружения Семенова и пойдет ли сам Семенов на сделку с красными?

Василий думал довольно долго и назвал фамилию есаула, который так же пострадал, как и сам Василий, — его родственников жестоко убили подручные атамана. Но в отличие от денщика он остался при атамане. То ли настолько отчаялся, что ему все равно, то ли ждет своего часа.

— Георгий почти все время рядом с атаманом. Он его и охраняет. И в качестве порученца при нем. Но они ведь в Нагасаки, фрау. Я же сам оттуда сюда приехал. Здесь много наших, хоть по-русски есть с кем поговорить. А то одичаешь совсем.

— Я сегодня лично видела Семенова, — сказала Ида. — Он уедет в Нагасаки через пару дней. Если вы считаете, что Георгий с ним тут, вы сможете с ним связаться?

— Попробую, — кивнул Василий. — Вы хотите его тоже привлечь к работе? Если за деньги, он согласится. У него трое малых детей и жена чахоточная. Потому он и Григория Михайловича терпит.

— А сам Семенов на сделку пойдет? — повторила свой вопрос Ида.

— Я-то сам как думаю… Пойдет. Не любит он япошек похлеще красных. А все же зависит от них в денежном вопросе. Это унижение. И сделать им козью морду всенепременно возжелает. Лезть к красным в пекло из-за япошек ему резону нет. Он только оттуда ноги унес, а то, чего там натворил, ему не простят никогда. Он теперь хочет в Маньчжурию. Там власть взять. Свое государство организовать. Но у японцев на этот счет свои планы.

Иду поджимало время. Время стало ее главным врагом на эти два дня. Она не успевала встретиться ни со связным, ни с резидентом, который мог что-то посоветовать, а уж тем более не получилось бы за такой короткий срок отправить шифровку в Центр и получить ответ.

Она понимала, что вступает на зыбкую почву самодеятельности и лично делать то, что вознамерилась, не должна и, более того, не имеет права. И тем не менее она стояла в парке с коляской с маленьким Генрихом, чмокающим губами во сне и не догадывающимся о том, что он является для родной матери прикрытием контакта с потенциальным агентом.

Василий провел беседу с Георгием, убедил его, что стоит прийти на встречу с дамой (он не называл ее имени по ее же просьбе, не говорил и того, что служит у нее садовником) и хотя бы выслушать, а если захочет заработать, у него есть реальный шанс уйти от ненавистного атамана и начать новую жизнь.

Георгий появился вовремя. В немного мятом светлом костюме, полосатом галстуке, как все военные не умеющий носить гражданский костюм так же ловко, как военную форму. Он с удивлением бросил взгляд на коляску.

— Говорите быстрее, — попросил он по-английски, оглядываясь, — у меня мало времени.

— Перестаньте оглядываться, пожалуйста. Вы обращаете на себя внимание. Мне вас рекомендовали как надежного человека.

Он усмехнулся:

— Смотря для какого дела… Я русский человек и люблю Россию. Но вернуться не готов. И не вернусь.

— Вас вроде бы никто и не принуждает. При определенных условиях вы можете быть полезны России и здесь.

— России или красным? — Он скривил красиво очерченные губы.

Вообще, Георгий выглядел смазливым — орлиный профиль, высокий лоб с зачесанными назад густыми волосами, аккуратные усы, высокий, статный. Его легко было представить на коне с шашкой наголо.

— Теперь это одно и то же, — без нажима констатировала Ида.

— Это верно. Мы в самом деле одно и то же, — он понурился. — Я, как никто другой, знаю, что их свирепость и решимость — это наша свирепость и решимость. И мы, и они боролись за власть. Они за свой уклад, мы за свой. Более ничего. Ярость наша корыстная и обоюдоострая. Мы дрались с зеркалом, а теперь перед нами осколки, и в них разрозненное изображение нашей былой России. И будет семь лет бедствий впереди. Вот только для нас или для них? Скорее всего, для всех русских — и красных, и белых.

Ида смотрела на него и не могла поверить, что у этого человека убили всю семью — родителей и двух братьев, жестоко с ними расправились люди атамана, у которого он до сих пор служит. Его близкие, примкнувшие к красным, умирали в адских муках, как рассказывал в деталях Василий.

— Я уже ни за тех, ни за этих. У меня трое детей. Я за них. А потому нужны деньги. Чтобы их прокормить, одеть-обуть, пойду на все. Больше для меня уже ничего не важно. Они моя Родина и тот осколок России, который я спрятал и сберег, — он смягчившимся взглядом глянул на коляску. — Вы — мать. Вы наверняка меня понимаете.

Ида кивнула.

— И все же, Георгий, я думаю, вы не можете не осознавать, что Россия в опасности. Какая бы партия у власти ни была — это ваша Родина, там ваши города, могилы предков, ваша земля. Она может прекратить свое существование под пятой интервентов, под натиском врагов. И это не пропагандистские лозунги. Семенову помогают японцы. Вам это известно лучше всех. В чем их интерес? Уж, конечно, не в том, чтобы восстановить монархию в Российской империи.

— Как я должен, по-вашему, предотвратить их контакты? Перебить японцев по одному? — Он улыбнулся. — Платите, я и на это согласен. Кстати, в Нагасаки я, наверное, не смогу видеться с вами или с вашими людьми. Лучше здесь. Мы изредка приезжаем сюда.

— Пока что надо пресечь готовящуюся сделку о передаче более тридцати тысяч винтовок и боеприпасов. Что может им помешать ударить рука об руку? Есть возможность отговорить Семенова?

Георгий покачал головой:

— Он слишком упрямый. Не выносит, когда вмешиваются в его дела. А вот его жена… Он женат второй раз. Она на него действует магнетическим образом. Иногда, когда он хочет отказаться от какого-то дела сам, то ссылается на ее здоровье и под любым удобным предлогом уезжает с переговоров. Так уже бывало. Моя супруга с ней в очень хороших отношениях. Григорий Михайлович никогда не признает, что на него такое влияние оказывает жена, но это так. Наши жены остаются в Шанхае.

— И как ваша жена будет внушать супруге атамана, что не стоит связываться с японцами? — с сомнением спросила Ида.

— Уж во всяком случае, не станет играть на патриотических струнах. Чего проще — скажет, что за приобретением такого количества оружия последует вооруженное нападение на приграничные районы России. А стало быть, Григорий Михайлович сложит буйную головушку во имя спасения Родины. Это, конечно, почетно стать вдовой героя, тем более его прочат на место Колчака, на должность верховного главнокомандующего Русской армией и даже верховного правителя России. Александр Васильевич был поважнее, пообразованнее нашего атамана, политик, ученый, и все одно — большевики его расстреляли. Так станут ли церемониться с каким-то атаманом, если он только сунется к ним? Гражданская война закончилась, большевики у власти удержались, интервентов повыгоняли, значит, силы есть, чтобы поквитаться с отрядом Семенова, пусть и в тридцать — сорок тысяч штыков. Справятся! Они фанатичные, своих положат много, но все же остановят продвижение Семенова в глубь страны. Я свою жену настрою нужным образом.

— Вы хотите прямо объяснить ей цель подобного разговора с женой атамана? — насторожилась Ида.

— Зачем же? Просто довольно напугать ее, отдав ей деньги, которые вы мне передадите, — он многозначительно посмотрел на разведчицу. Она кивнула, мол, передадим-передадим. — Скажу, чтобы берегла детей, нам предстоит бой с большевиками, и выживем ли, одному Богу известно. Да и Семенов наверняка станет героем с посмертной славой. Можно потом потребовать что-то вроде пенсии от японцев по утрате кормильца. Пошучу грустно, что остановить решительный напор Григория Михайловича по силам только Елене, ведь у нее тоже двое детей, но она вряд ли решится пойти против воли мужа. Как только япошки передадут нам оружие, мы выступим. Осталось только соглашение подписать, некоторые пункты которого известны лишь Семенову. Кстати, как я полагаю, там оговаривается, что японцы по этому соглашению создадут на захваченной территории какое-то свое временное правительство в помощь Семенову. «Временное»… Вы же понимаете?

— Возьмите сверток незаметно, — Ида закрыла собой коляску от аллеи и отогнула матрасик под ножками сына.

Георгий спрятал деньги во внутренний карман пиджака и спросил:

— Вы так уверены, что я вас не обману? К тому же я могу сказать, что все сделал, но ничего не помогло, и Семенов заключил соглашение с японцами.

— Хуже вы только России сделаете. Там закончилась война. Люди живут тяжело и голодно, а тут придет такой, как Семенов, со своими бандитами. Чем кончались его набеги на города Урала и Сибири? Не мне вам рассказывать. Василий поведал мне о судьбе своей семьи и о вашей.

Он промолчал, только опустил глаза. Потом, спохватившись, протянул Иде свернутый листок. Подписка о согласии работать на советскую военную разведку, написанная по-русски. И по-английски.

— Василий сказал, как и что надо написать. Не беспокойтесь, там все правильно. Теперь мне обратного ходу нет. Все. — Он отряхнул ладони, словно выпачкался в земле. — С кем и как я смогу выходить на контакт?

— Через Василия в Шанхае. Ваше общение не вызовет ни у кого подозрений. В Японии, если там будете слишком задерживаться, на вас выйдут. Вы же оставили Василию список мест, где живете в Нагасаки, где бываете?

— Так точно. Но мы чаще здесь. Семенов подбирает кадры из белоэмигрантов. Как мне кажется, он вербует людей для японской разведки.

— Или для нападения на приграничные районы. Отсюда и атаковать будет, если соберется с ресурсами, людскими и оружейными.

— И все-таки для разведки в первую очередь, — не согласился Георгий. — Есть у меня ощущение, что его самого завербовали, рисковать жизнью атамана они не станут, для совершения диверсионных и террористических акций пошлют кого-то из его подручных, если решат открыто напасть на приграничные селения. Он действует в качестве ценного информатора, знает многое и о многих, в основном из эмигрантских кругов.

— Тогда непонятен смысл этой сделки по оружию, — задумалась над его словами Ида, — если, как вы говорите, вместо него могут отправить другого…

— С кем вести переговоры, как не с ним. Он все решает. Все логично. Говорю же, его прочат на место Колчака.

Они распрощались уже под дождем, который усиливался. Гинкго затрепетало листьями, пытаясь стряхнуть капли с веерных листьев. На полпути к дому Ида увидела сигнальный знак на столбе бетонного забора. Она еще утром сама оставила сигнал для резидента, требующий срочной связи. Теперь уж дело сделано. Останется только доложить резиденту и ждать вердикта. За самодеятельность, скорее всего, не похвалят. Но оттягивать встречу с Георгием она не могла — через час после их встречи в парке тот уезжал в Нагасаки.

Оставив Генриха на попечение няни, Ида вышла на контакт с резидентом. Проверялась долго и тщательно, наблюдения за собой не обнаружила и вошла в небольшой небогатый дом на несколько квартир, поднялась по деревянной скрипучей лестнице.

В комнате ее ждал Семен. Чуть полноватый, жилет под пиджаком застегивался внатяг. Волосы редкие, светлые, лицо незапоминающееся. Впрочем, Ида видела его только дважды — по приезде и чуть позже, когда он снова передавал ей деньги на оперативные нужды.

— В чем дело, Лиза? Вы меня напугали. — Он выдохнул с явным облегчением, увидев разведчицу живой и невредимой. — Что за срочность?

Ида коротко изложила ему суть на родном языке, так ей было проще, а Семен хорошо владел немецким.

— Георгий считает, что подкупить или уговорить Семенова не выйдет? — спросил резидент, когда она умолкла.

— Он убежден в этом.

— Если вариант воздействовать на него через жену не сработает, у вас… да и у меня будут неприятности. Эти траты… У нас это камень преткновения. Хотя есть положительный момент — вербовка Георгия. Будем в курсе перемещений, переговоров и планов Семенова. Но нельзя исключать, что он ненадежен. В таком случае за вами может быть слежка. Будьте особенно внимательны в ближайшие дни. Подождем результатов переговоров Семенова и японцев. Так или иначе нам станет известно, к чему они пришли, и мы выясним, насколько верен своему слову Георгий. До этого момента для вас повышенная готовность.

— Что вы имеете в виду? — Иду охватило волнение. Она не считала, что Георгий подведет, но не верить опыту резидента у нее не было оснований.

— Если увидите слежку, убедитесь, что это не всего лишь подозрения и профессиональная подозрительность, сразу же, не выходя на связь со мной или связным, вы должны уехать из страны. Если успеете, — добавил он. — Желательно, чтобы муж с ребенком остались тут. Это вызовет меньше подозрений у контрразведки.

— Не понимаю…

— При этом найдите благовидный предлог для отъезда. Лучше командировка от вашей Трансатлантической службы. Перейти на нелегальное положение, не имея опыта и не зная китайского, для вас будет практически невозможно. Попадать в жернова китайских контрразведчиков не стоит.

— Почему вы считаете, что может начаться наблюдение?

— Вы не подготовили должным образом вербовку Георгия. Центр мог бы осуществить его проверку, предоставь вы ему такую возможность. Но я бы на вашем месте действовал так же, если бы был хоть малейший шанс предотвратить получение людьми Семенова оружия. Но это риск. Надеюсь, оправданный… — Он покачал головой, глядя на Иду, миниатюрную, с умными глазами, нисколько не напуганную, а получившую новую задачу, которую она собиралась осилить, как опытный скалолаз очередную вершину. Ее явно не устраивала перспектива возможного бегства, дай ей волю, она бы вступила в открытое противоборство с китайской контрразведкой.

Проверяясь в последующие дни, как и просил резидент, Ида обнаружила наблюдателей — китайцев, женщину и мужчину, одетых по-европейски. Потому они и обратили на себя ее внимание. Она не попыталась уйти от слежки, внутренне похолодев. Теперь ее могло спасти лишь отсутствие паники — никакой суеты, уверенность в себе и своей правоте.

Она прошла до конца квартала и неожиданно повернула обратно, подойдя к наблюдателю так быстро, что тот не успел отпрянуть за угол особняка.

— Простите, господин, вы не подскажете, где здесь лавка портного? Мне сказали, что где-то тут…

Сотрудник наружного наблюдения залопотал по-английски с диким китайским акцентом, но его фразу Ида поняла:

— Нет-нет, госпожа, по-английски не говорю. Не понимаю.

Она еще походила-побродила по кварталу, заглядывая за невысокие ограды, изображая растерянность и досаду. Затем вернулась домой, заперла деревянную дверь с резными узорами, опустила засов, понимая, что это ее не спасет — ни засов, ни эта узорчатая дверь, если придут за ней. В ближайшее время арестовывать не станут, будут наблюдать, чтобы подсобрать материал на разведчицу, но если она попытается пересечь границу, арестуют тут же.

Ида раньше уже продумывала пути отхода, если придется спешно покидать Шанхай. Для этого существовал дядя Хельмут. На самом деле дядюшка был из абвера. После практически полного ухода немцев из собственников местных предприятий после Мировой многие из немцев, кто все же оставался в Китае, были разведчиками.

О принадлежности Хельмута к абверу Ида узнала перед самым отъездом из Берлина от Уве и решила, что это ей на руку, на непредвиденный случай. Сегодня такой случай, по-видимому, наступил. Но возникало три варианта развития событий, и она не могла этого не понимать. Первый — Хельмут от агентуры узнает, что слежка за женой его племянника связана с ее недавней деятельностью в Компартии Германии, а власти Китая вполне обоснованно опасаются коммунистов. Второй вариант — Хельмут узнает, что за семьей племянника наблюдают, подозревая их в работе на немецкую разведку. И третий — самый критичный, ее сдал Георгий как советскую разведчицу, и тогда неизвестно, что лучше, китайские контрразведчики или германские.

В третьем случае оставалась надежда, что агентура Хельмута не настолько осведомленная и информация о советской военной разведчице не утечет на сторону. Ида сочла, что риск есть, но минимальный, а вот остаться в Китае навечно — эта перспектива возникла перед ней в полный рост. А главное, сын и муж — их не пощадят. Мужа возьмут заодно, никто не поверит, что он не был в курсе деятельности жены, сыном будут шантажировать ее. В конечном счете погибнут они все.

Ида позвонила Хельмуту.

— Дорогой дядюшка, не могли бы вы приехать к нам в гости сегодня вечером? Мы с Максом были бы чрезвычайно рады вас видеть. Я приготовлю ваш любимый шницель, картофельные клецки и штрудель с яблоками.

— М-м, — промурлыкал от предвкушения Хельмут. — Ты знаешь, чем меня заманить. — И коротко пообещал: — Буду.

Ида принялась за готовку, и это чуть успокоило ее. По мере того как разогревались сковороды и духовка, падал градус накала ее испуга. Перед дядей она выложит удобную легенду — за ней следят неизвестные, а она ни сном ни духом. Кто это, зачем ее преследуют?

Она именно в таком ключе все изложила дяде на десерт после сытного ужина, удивив Макса, который до последнего оставался в неведении. Правда, услышав ее рассказ, муж тоже вдруг подтвердил ее слова:

— Ты знаешь, и у меня было ощущение, что за мной следят.

Хельмут, высокий, сухопарый немец, седой, с блестящими на переносице круглыми очками в тонкой металлической оправе, походил на инженера-интеллигента, в общем, он и являлся военным инженером, помимо того, что был военным разведчиком. Хельмут отставил чашку с кофе, которым запивал штрудель.

— Я попробую поговорить с нашим консулом. Ведите себя как обычно. Не меняйте режим. Все как всегда. До выяснения обстоятельств. Я полагаю, это недоразумение.

Едва дядю проводили до машины, Макс запер входную дверь и, вернувшись в гостиную с низким потолком, разлинованным на квадраты тяжелыми деревянными балками, напустился на Иду. Он даже повысил голос, чего раньше за интеллигентным Максом не замечалось.

— Это все твои штучки. Ты меня обманула! Наверняка продолжаешь свою подпольную деятельность. Тебя даже ребенок не останавливает. Дядя считает, что это из-за твоих товарищей. Он мне высказал свои подозрения около машины.

— Конечно, ведь твои родные были против. Я тебе не пара. — Ида не собиралась оправдываться.

— Ты понимаешь, в какие неприятности мы попали? Мы в чужой стране, здесь суровые законы. Я догадывался, я знал! — видя бледное лицо Иды, сидевшей с ногами в кресле в полутьме гостиной, Макс пугался и злился. И допытывался: — Что случилось? Ты не оставила свою бурную партийную деятельность?

— Оставила. Я давно не связана с Компартией. Мне лучше уехать отсюда с Генрихом, — заявила вдруг она. — Я не чувствую себя здесь в безопасности. Хочу побыть у родителей с сыном. Так будет лучше для всех.

За окном хлынул дождь. Забарабанил по крыше и забурлил в водостоках.

Макс ей не поверил, это было видно по его недовольному лицу, по морщинам, пересекавшим лоб.

«Про Компартию говорила слишком уверенно, но во что тогда ввязалась эта неугомонная? — думал он, глядя на жену. — Она отдаляется. С того самого момента, когда мы поженились. Будто идем в разные стороны. Постоянно она поглощена какими-то мыслями. Оживляется, лишь когда приходят гости, тут ее не узнать, сама общительность».

Тени от ползущих по стеклу капель отражались на светлой стене за ее спиной причудливыми тенями. Горел фонарь на улице, подсвечивая дождь, резьбу в верхних частях оконных рам. В комнате в дальнем углу у камина слабо светила только одна лампа, накрытая кружевной шалью.

На следующий день рано утром Ида оставила сообщение для резидента, несмотря на его просьбы не связываться с ним, если обнаружит слежку. Но способ связи был надежным, безопасным и незаметным для окружающих. Через два часа она получила зашифрованный ответ: «Уезжать в любом случае. Нет гарантии, что дядя скажет правду или ему не солгут. Больше на связь не выходить. О вашем отъезде сообщу в Центр».

Хельмут возник на пороге их дома уже вечером.

— Как я и предполагал, это недоразумение, — сказал он с порога. — Контрразведчики ищут шпионов. А немцы для них первейшая цель. Консул мне разъяснил это.

— Ида хочет уехать, — произнес Макс холодным равнодушным тоном человека, много передумавшего за прошедшую ночь и принявшего непростое решение. — Я думаю, так лучше, раз тут такая накаленная обстановка. Нет смысла оставаться с ребенком. А к немцам относятся с настороженностью. Вы поможете ей уехать? С учетом навязчивой слежки за нами, я боюсь, это будет непросто.

— Не так сложно, как тебе кажется, — возразил Хельмут. — Никто не посмеет ее задержать на границе. Слежка — это одно, но пойти на международный скандал они сейчас не решатся.

Ида понимала, что Хельмут лукавит насчет разъяснений, которые он якобы получил от дипломата. Все могло быть ровно наоборот. Он, скорее всего, связался со своим агентом или даже несколькими, наверняка таковые были у него и в рядах китайской контрразведки, и получил исчерпывающие сведения. Он сам мог делиться информацией с консулом, ориентируя его в обстановке в стране.

Но неужели это правда совпадение и слежка из-за их национальности, а их приняли за шпионов? Наблюдали-наблюдали за потоком гостей в дом к Шульцам и взяли семью на карандаш. Стали следить не только за домом, фотографируя тех, кто входит и выходит из особняка, но и за самими хозяевами. Не исключено, что их навела на дом персона кого-то из гостей, который уже был у китайцев под наблюдением.

Или из-за родства с Хельмутом? Его подозревают в работе на немецкую разведку, что является истиной, а тут и семья Шульцев, возможно, в качестве подручных или связных. Дядюшке бы теперь насторожиться самому. По-видимому, так и вышло. Хельмут выглядел напряженным, хотя и пытался это скрыть за улыбкой и шутками. А может, узнал нечто такое, после чего Иду уже в Германии, по ее возвращении домой, возьмут под наблюдение?

Ида откинула эту мысль. Тем более она не собиралась сразу направляться в Германию. Но все же решила проверить реакцию Хельмута, сообщив:

— Я поеду сперва в Польшу, в Кракове у меня двоюродная сестра с мужем. Ей покажу Генриха, а потом уж к своим, в Берлин. Там все бабушки-дедушки жаждут увидеть внука-наследника.

— Это долгое путешествие. Придется ехать через Россию, — задумчиво сказал Хельмут.

Иде показалось, что его не столько заинтересовал конечный пункт пути, столько сама дорога. Уже немного искушенная в делах разведки, Ида понимала, что Хельмут борется с острым желанием дать ей поручение — разведать, разнюхать обстановку в Советском Союзе по дороге в Польшу. И в то же время опасается быть непонятым. Да и коммунистическое прошлое жены племянника его, несомненно, останавливает. Пусть Макс и считает, что Ида переболела коммунистическими идеями и ее захватила семейная жизнь, но Хельмут явно не питает таких иллюзий. Он полагает, что коммунистические идеи слишком заразны, переходят в хроническую форму, от них невозможно вылечить женитьбой и пеленками-распашонками. Эта дрянь сидит в подкорке и тревожит своими бессмысленными и вредоносными теориями о равенстве.

— Ну что делать, — развела руками Ида, прочитавшая все терзания на лице дядюшки из абвера. — Домой хочется. По родным соскучилась.

После ужина Хельмут ушел, пообещав проводить Иду на пароход до Владивостока, проконтролировать, чтобы ее не задержали на границе. Как именно он собирался это делать, Хельмут не распространялся, но Ида догадывалась, что с помощью тех же агентов, которые сообщили ему о причине наблюдения за семьей Шульцев.

Макс хоть и казался спокойным, снова напустился на Иду, едва проводил дядю:

— Какой Краков? Ты ничего не говорила. Эта твоя сестра, она тебя сбивает с толку. У тебя же был кто-то в Польше, какой-то ухажер… Ты к нему едешь?

— Я хочу оставить Генриха сестре. Так надо, — Ида прошла по комнате, ступая как-то неуверенно.

— Во что ты ввязалась? Признайся, эта слежка не по той причине, о которой сказал дядя?.. Что с тобой?

Около двери в соседнюю комнату Ида осела на пол, потеряв сознание. Макс бросился к ней. Побрызгал ей в лицо водой из графина, стоявшего на круглом столике. Когда она очнулась, то решила с досадой, что сдают нервы, и это ее очень разозлило. Ида считала себя сильной и физически, и морально. А она еще думала о диверсионной работе! Как ей вообще работать, если от малейших трудностей рухнула в обморок?

Пока лежала на коротком диванчике, куда ее довел Макс, она подумала, что причиной всему не только напряжение последних дней, а недоверие резидента. Ей показалось чрезмерной его перестраховка с ее отъездом в любом случае. Опасаясь провала, он в большей степени тревожился за свою дальнейшую судьбу — так она решила для себя, глядя на балки на потолке, которые тяжелой решеткой нависали над ее головой.

С Максом прощание получилось тяжелым. Он заплакал и ушел в свой кабинет, поцеловав на прощание сына и Иду, предоставив Василию возможность проводить госпожу до машины Хельмута и погрузить туда небольшой багаж. Ехала Ида налегке.

Макс понимал, что ввязалась жена в серьезное дело и в большие неприятности. Безуспешно пытался расспрашивать, но наткнулся на стену молчания. Он чувствовал, что дело идет не просто к расставанию, а к разводу, но не понимал, что именно у них пошло не так. Среди абсолютного семейного штиля вдруг полил дождь, какие бывают в Шанхае нередко, и смыл незаметно, монотонно все, что казалось незыблемым и вечным.

Несмотря на серьезные опасения, на пароход с сыном она села, пройдя пограничный и таможенный контроль без осложнений и задержек. Хотя наблюдатели ехали за машиной Хельмута до самого порта.

За иллюминаторами исчезал Шанхай — город желтого дьявола, как называли его англичане явно из глубокой нелюбви к китайцам и их древней непостижимой для них культуре.

Всю дорогу до Владивостока Ида испытывала недомогание, списывая это на качку, капризы Генриха и пережитый стресс. Однако во Владивостоке она поняла, что была в положении и потеряла нерожденного ребенка. Потому случился и тот внезапный обморок. Это стало последним черным штрихом в зарисовке ее неудавшегося замужества. Она не слишком хотела выходить за Макса, а то, что мнилось счастьем, теперь, по мере удаления от Шанхая, начало казаться лишь попыткой в него поверить. Чувствовала себя разбитой, опустошенной и мучилась от неизвестности. Что ждет ее в Москве? Как оценят ее работу?

До Москвы добиралась как будто целую вечность, натерпевшись неудобств российских послевоенных дорог. Копоть от паровоза въелась и в одежду, и в кожу. Много нищих, голодных и беспризорников попадалось на станциях и полустанках. Кругом разруха. Как за пять-шесть лет из могучей Российской империи страна превратилась в то, что она видела за окном поезда? Но при этом выделялись огромные средства на разведку, страну продолжали бояться все соседние государства и европейцы.

Испытывая душевную боль от расставания с мужем, Ида особенно остро воспринимала все вокруг. Эти бабы в серых платках с мешком на плече или с корзиной в натруженных руках, мужики в сапогах и армяках — простой люд. Как они могли настолько пугать поляков, немцев, французов, англичан? Что за непостижимая сила сокрыта в них, что европейцы готовы тратить сотни тысяч фунтов на вооружение? Нет воинственности в этих людях, а лишь простота, доброта, нет никакого озлобления, несмотря на тяжелый труд и их сложную жизнь.

В Москве ее встретили на вокзале и отвезли в загородный дом. Она ожидала увидеть Петера, но его заместитель объяснил, что тот в отъезде. Во всяком случае, до ее возвращения из Кракова увидеться с ним не удастся.

— Вы пройдете небольшой курс дополнительной подготовки сейчас, а основной позже, — сказал этот зам, назвавшийся Михаилом, с залысиной и выглядевший как местные дачники — в широких светлых брюках, слегка мятом пиджаке и рубашке-косоворотке. Ему не хватало соломенной шляпы для завершения образа. — Пока что вам необходимо написать детальный отчет о работе в Шанхае.

Он указал на стоящий у окна письменный стол, застеленный большим чистым листом бумаги. Чернильница была полна, перьевые ручки в стакане ждали своего часа. Наверное, много секретов они прописали своими металлическими перышками. На левом краю лежала стопка бумаги.

К моменту завершения написания отчета на столе еще появился и граненый стакан с букетом ромашек и желто-фиолетовых ивана-да-марьи — Ида принесла цветы с опушки леса, что нависал над штакетником темно-зелеными лапами елей и тонкими ветками берез, которые колыхал даже малейший ветер. Летнее небо казалось безмятежным и выбеленным солнцем и объемными облаками, проплывающими на запад. В приоткрытое окно пахло грибами и хвоей. Штора колыхалась, отвлекая от серьезных и тягостных мыслей.

Иду изолировали не только от людей, но и от информации. На даче она жила с сыном, и тут находился еще сотрудник Разведупра, который с ней никак не соприкасался. Жил в отдельном помещении и незримо присутствовал, обеспечивая продуктами и связью. Если возникла бы необходимость переговорить с Михаилом или, скажем, вызвать врача себе или ребенку, ей достаточно было связаться с помощником по телефону. Он сделал бы все, что она потребует.

Поэтому ее крайне удивило, когда она, покусывая кончик деревянной ручки, вдруг глянула в окно и заметила идущего по дорожке высокого мужчину, смуглого, похожего на испанца, с тонкими усиками на продолговатом лице. В светло-сером костюме и такой же шляпе. Она была уверена, что этот человек не русский.

Он решительно постучал в дверь ее комнаты и спросил по-английски:

— Разрешите?

— Входите! — отозвалась Ида, вскакивая со скрипучего венского стула, успев поправить волосы и испытав внезапное волнение.

— Позвольте представиться. Меня зовут Грегори. Мне сказали, что с вами стоит познакомиться. Впрочем, если исключить производственную необходимость, то я очень рад знакомству. — Он улыбнулся смущенно, очаровав Иду окончательно.

Ида мгновенно смекнула, что перед ней такой же разведчик, как и она сама. Им, возможно, предстоит работать вместе, а то и в паре. Потому ее и задержали перед поездкой в Краков, чтобы успеть с ним увидеться. Наверное, он вот-вот должен уехать снова за кордон.

После приглашения Иды он присел на тахту с валиками и деревянной спинкой с полочкой поверху и, выдержав небольшую паузу, подтвердил ее подозрения:

— Может, придется поработать вместе. Мне говорили, что вы немка. А я русский.

— Вы хорошо говорите по-английски. Жили в Америке?

— В Канаде.

Им обоим было понятно, что от них требовалось только лишь увидеть друг друга и запомнить. При такого рода встречах не стоило углубляться в биографию и обременять своего визави лишней информацией. Это даже чревато в случае провала. Не стоит знать о другом разведчике или чужих агентах лишнее. Не знаешь, значит — не выдашь. Иллюзий по поводу методов дознания вражеских контрразведок никто из них не испытывал.

Они помолчали, переглянулись и рассмеялись.

— Давайте лучше чаю попьем, — предложила Ида с улыбкой. — У меня осталось китайское печенье. А здесь меня снабдили банкой малинового варенья.

Она позвонила, и ее таинственный помощник через полчаса сообщил, что самовар на столе. В соседней комнате на самом деле стоял самовар на жестяном подносе, в чашку с отбитой ручкой капало из носика. В высокой вазочке на тонкой ножке стояло то самое варенье. Ида достала из буфета печенье.

Они обсудили погоду, литературу — немецкую и латиноамериканскую. И иссякли.

— Спасибо за чай, — Грегори завершил визит, встав из-за стола. — Полагаю, мы еще увидимся. Насколько я понял, нам предстоит некая подготовка, несколько совместных классов, если можно так выразиться. Очень рад знакомству.

Он поцеловал руку Иде, легонько сжав ее маленькую ручку в своей большой ладони, и удалился по той же дорожке в саду неторопливой, вальяжной походкой.

Ида не могла понять, где их пути-дорожки могут пересечься. Она рассчитывала, что ее дорога снова проляжет на Дальний Восток, ведь она уже вникла в тамошние обычаи и обстановку. С другой стороны, эта слежка, которая омрачила ее последние дни в Шанхае и вызвала панику и у нее, и у резидента, и у Центра…

На следующее утро за ней приехал Михаил в большом «роллс-ройсе» со шторками на стеклах. Прежде чем постучаться к Иде, он отвел к ребенку женщину, приехавшую с ним. Та должна была посидеть с сыном Иды в ее отсутствие в дальней комнате дома — мрачноватого сруба с несколькими пристройками, чтобы случайно не увидеть разведчицу.

Ида уже собралась выходить из комнаты, взяв в руки маленькую лакированную сумочку, которую купила еще во Франкфурте, когда Михаил удержал ее за локоть.

— Постойте, Петер просил вам сообщить, что Семенов не заключил сделку. Пришла телеграмма от его жены, и он срочно уехал к ней, бросив все на произвол судьбы. Оружие его отряды не получили. А в белоэмигрантских газетах появилось несколько статей, как видно, проплаченных обиженными японцами, что Семенов агент большевиков и потому не предпринимает решительных действий против России. Также вам просили передать благодарность от руководства Разведывательного управления. Вас представили к государственной награде. Работой вашей в Шанхае довольны. Риск был оправдан. Георгий работает, с ним налажена связь, и причина слежки за вами в Шанхае однозначно заключалась не в нем. Причину устанавливаем.

Ида опустила голову, скрыв улыбку. Ее переполняла радость. Она понимала, что Петер этими новостями хотел ее подбодрить после неудачного отъезда из Шанхая, фактически бегства. По идее, он не должен сообщать ей то, что, в общем, она и не должна знать. О том, что Георгий продолжает успешно функционировать уже с другим куратором — лишняя для нее информация, тем паче, она не собирается возвращаться в Китай. И китайская борьба с японским милитаризмом, разведка агрессивных планов Токио в отношении СССР — всем этим будет теперь заниматься кто-то другой. Ее явно собирались переориентировать на Европу, где у нее родственники, связи, где она без проблем по собственным документам может работать аккуратно и плодотворно.

Михаил привез ее… в анатомический театр. Пока они шли по холодному коридору с бетонными стенами и низкими потолками, где им не встретился ни один человек, он объяснил:

— Мы учли вашу просьбу о диверсионной подготовке. Поскольку у нас не слишком много сейчас опытных педагогов, вы будете проходить обучение вместе с Грегори, в виде исключения. Как вы уже, наверное, поняли, Петер имеет планы на вас двоих в дальнейшем, и некоторое общение, без лишних слов, — он многозначительно посмотрел на нее сбоку, продолжая вышагивать по мрачному коридору, Ида кивнула, — будет вам обоим полезно. Но для начала придется пройти не слишком приятное испытание, которое покажет, насколько вы морально готовы к такому роду деятельности. Одно дело умозрительное представление, другое — смерть в том виде, в каком она есть, неприглядном, что уж скрывать.

Ида снова кивнула, уже не так уверенно, мысленно сжав все свои нервы в кулак.

— Ныне диверсионная работа требует большей технической подкованности, — продолжал Михаил. — Появляются все новые и новые машинки для ликвидации — взрывные устройства, которые можно спрятать в самые, казалось бы, малопригодные для этого предметы. Так что придется осваивать технические дисциплины.

— Я готова, — сказала Ида.

— И физическая подготовка тоже в планах, — уточнил Михаил. — И последнее. — Он остановился перед низкой двустворчатой дверью, обшарпанной и неопрятной. — Нам необходимо получать от вас отчеты о поведении Грегори во время прохождения обучения.

Ида, которая избегала лишних вопросов и демонстрации своих эмоций, все же не удержалась:

— Ему вы дали такое же поручение в отношении меня?

— Ну вот мы и пришли, — вместо ответа сообщил Михаил, открывая дверь со скрипом. Из дверного проема потянуло могильным холодом…

К виду трупов привыкнуть непросто. Тем более изувеченных, да и присутствовать при аутопсии. Через все это, и гораздо большее, пришлось пройти. Грегори поддерживал ее. Сам он, хоть и с брезгливой гримасой на своем донжуанском лице, переносил все испытания стойко, по-мужски. Изначально их обоих готовили для более интеллектуальной разведки, связанной с психологией, умением найти нужных людей и втереться в доверие, обратить «в свою веру», да так, чтобы завербованный агент не просто с охотой работал на Советский Союз, но и стал по-настоящему идейным борцом. Это было принципиально в работе советской военной разведки с агентурой. Не товар — деньги, услуга за услугу, а понимание, что мир в том виде, в каком существует сейчас, с монархией, диктатурой группы аристократии, существовать более не может и не должен. Все рожденные на земном шаре должны иметь равные права и возможности. А иначе чем это отличается от банального рабства в той или иной, пусть и латентной форме? Годами, веками ситуация не менялась. И хоть слом проходил грубо, а порой и жестоко, но он предшествовал возникновению кардинально нового, что не рождается без боли и потерь.

На конспиративную дачу к новоявленным курсантам приезжали специалисты по минно-взрывному делу, по анатомии и по ядам. Только чтобы посещать анатомический театр, приходилось выезжать в город.

Грегори появлялся утром, они успевали до приезда наставников напиться чаю из самовара с клеймами царских времен. Грегори перевел ей одно из клейм на немецкий: «Утверждено правительствомъ. Товарищество торговаго дома бр. Шемариныхъ в Туле. Фабричное клеймо».

Грегори приезжал обязательно с цветами и коробкой конфет с Мясницкой от Гельцера и Шмитмана, которые выпускали кондитерские изделия на бывшей фабрике Абрикосова. Уже и этим двоим, арендовавшим фабрику, она не принадлежала, а Моссельпрому, но их упоминали по инерции.

Отношения между разведчиками стали более чем теплыми. Грегори скрасил ее жизнь в полной изоляции. Она с восторгом внимала его рассказам об аргентинских обычаях, красочным, полным приключений и страстей, которые были им явно преувеличены. Но врал умело и захватывающе. В его английском все заметнее звучал испанский акцент.

Однажды он привез с собой небольшой дорожный граммофон и поставил пластинку с танго. Попытался научить ее танцевать. Они смеялись, наступали друг другу на ноги, но в конце концов страстный танец привел к не менее пылкому поцелую, который Ида решительно прервала. И отчитала Грегори, испытывая очень двоякие чувства. С одной стороны, симпатия, с другой, она подумала, что все это может быть проверкой ее благонадежности. Однако Грегори казался слишком смущенным и расстроенным. Он закурил и к приходу преподавателя по токсикологии сидел у окна с полной окурков пепельницей и румянцем, проступившим через загар.

После этого чаепития отношения стали дежурными и натянутыми. Оба испытывали взаимное притяжение, но сдерживали эмоции и порывы. Казалось, их танго оборвалось, так и не начавшись. Они вспомнили, что им предстоит разлука. Пока речь не шла о совместной работе в одной стране и даже на одном континенте. Однажды Грегори оговорился, что скоро уедет снова на родину танго. Ее же путь лежал в Европу, пока что в Краков. Притом Михаил просил ее по возможности перебраться в Варшаву, где открывалось больше возможностей разведывательного характера.

Пыльная Москва, по которой возили Иду в анатомический театр, представлялась ей древней и диковатой по сравнению с европейскими городами. Эти грязные улицы и те же самые, каких она видела по дороге из Владивостока, мужики в армяках, бабы в платках и длинных юбках. Так они, наверное, ходили по этим улицам еще при князьях и царях. Старинные дома, особняки местного дворянства и купечества, построенные по всем канонам европейского искусства, мнились здесь чужеродными, а суета и многолюдие напоминали Шанхай.

Прожив в Москве, вернее в Подмосковье, почти месяц, Ида почувствовала сожаление, когда пришло время уезжать. За несколько дней до этого, не прощаясь, исчез Грегори. Ей только передали от него книгу Сервантеса на испанском, изданную в Буэнос-Айресе еще в прошлом веке. Небольшая, в синей обложке с серебряными буквами названия и фамилии автора. Внутри на первой странице она обнаружила несколько строчек из того самого танго, под которое они пытались танцевать, написанных его рукой.

На вокзал ее провожали Михаил и дождь, тихий и монотонный.