В книжном магазине пахло клеем и типографской краской. Эти любимые с детства запахи, сулившие долгие часы с чашкой горячего шоколада и наедине с приключениями, в которые Ида погружалась с головой, настраивали на созидательный лад. Она любила, пока нет покупателей, заниматься изучением иностранных языков, уже бегло читала по-французски. Английский освоила еще раньше. Около полугода пробыла у сестры в Североамериканских Соединенных Штатах.
Америка оглушила ее своей грандиозностью, высокими домами, безработицей, толпами бедных людей, хватающихся за любую работу, полным интернационалом — от этой разноязыкости кружилась голова, поразила контрастом между богатством и бедностью.
В Германии было не такое разнородное общество. Хотя там существовала аристократия, и это их высокомерие выводило из себя больше, чем если они были бы просто богаты. Практически все руководство страны, все ключевые посты занимали люди с приставкой «фон унд цу» к фамилии.
В Америке главное — пронырливость, пробивная сила, стремление заработать во что бы то ни стало, копить центы и надеяться, что когда-нибудь они превратятся в десятки, а то и сотни долларов. Тогда можно организовать свой бизнес. Рынок кипел, предложения, в том числе и рационализаторские, сыпались как из рога изобилия.
В Германии, как и посреди остальной Европы, образовалось бюрократическое и социальное болото, где тонули любые инициативы. Везде и во всем требовалась протекция власть придержащих, и никаких шансов, как в Америке, добраться до вершины Олимпа. Поэтому общество закономерно стало поляризоваться — Коммунистическая партия и Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, другие имитировали развитие общества в попытке отстоять интересы не аристократии, а всех немцев. Однако послевоенная нищая Германия дарила только надежды… Для людей не очень сытых, потерянных в этой жизни, угнетенных пораженческим положением своей родины, опьянение надеждами чревато. Многие становились фанатиками, стремясь любой ценой достичь своей мечты и выбраться из того подавленного, депрессивного состояния, в которое погрузилась вся страна, ставшая в одночасье демократической республикой, но при этом сохранившая в статьях конституции название Германская империя.
Отец и старший брат — люди образованные, но не относящиеся к аристократии, средний класс, который, впрочем, практически обнищал после войны, — давно тайно вступили в Компартию и были активистами, рассчитывая однажды стать свидетелями того, что идеи марксизма-ленинизма восторжествуют. Мировая революция, равенство, братство…
Поскольку в их семье все это обсуждалось с утра до ночи, то Ида, естественно, увлеклась теми же идеями. В юном возрасте, когда все кажется особенно доступным и осуществимым, трудно смириться с тем, что некоторым людям по рождению многое все же недоступно. Осознание этого в процессе взросления шокирует и подвигает порой на отчаянные шаги. Иде хватало рассудительности, чтобы не броситься во все тяжкие, а попытаться нащупать свой единственно верный путь в потемках всеобщей мрачной атмосферы послевоенной Германии.
Она также тайно вступила в комсомольскую организацию и стала членом профсоюза служащих. Но вряд ли это было ее истинным призванием. Необходимостью, правильным решением в сложившейся обстановке, но не призванием. Революционная борьба предполагалась только в перспективе и не то чтобы пугала ее, но Иде казалось, что надо достигать целей не в драке, не уговорами и пропагандой. Она чувствовала, что необходима альтернатива, хотя, в чем конкретно она заключается, понять пока не могла — не хватало жизненного опыта и знаний.
В компании молодых людей, друзей Иды по комсомольской организации, по библиотечным курсам и по спортивным занятиям — она увлекалась волейболом и большим теннисом — они жарко спорили о политике, о будущем страны и мира, о своем месте в этом мире. Казалось, что они могут что-то изменить. Но Ида раз за разом, слушая доводы товарищей, убеждалась все больше, что хождение с плакатами и лозунгами создает благоприятный фон для перемен, так сказать, подготавливает почву, но и только. Серьезно воздействовать на процессы в обществе, поворачивать вспять русло политики той или иной страны можно, только влияя непосредственно на руководство этой самой страны. А вот как и каким образом это можно осуществить, она не знала.
В их компанию приходили и молодые люди, в том числе и приверженцы новой партии NSDAP. С некоторыми из них она познакомилась на почве волейбола.
Их идеи выглядели в чем-то даже притягательными, если смотреть только с позиции немцев, но Ида понимала, что замысел с червоточинкой. И этой червоточиной были национальность, государство, основанное на расовых признаках. Даже в их компании находились поляки, евреи и еще бог знает кто. Что уж говорить о разнородном немецком обществе. Какой же раскол намечается! Отчасти схожий с нынешним делением на аристократов и плебс. Поменять названия, сменить элиту, а суть останется прежней.
Во время одной из таких посиделок в компании оказался человек из Коминтерна. Он с интересом слушал споры и ссоры. Пока что приверженцы и тех, и других политических партий не переходили на личности и не впадали в агрессию. Но явно дело шло к скорому расколу их компании.
Пару раз вместе с Идой приходил и Макс, долговязый, интеллигентный архитектор, в прошлом году окончивший академию художеств. Мать Иды, художница, преподавала у него на курсе и однажды пригласила к ним домой на чай в числе нескольких других студентов.
Дерзкую Иду он уравновешивал своей рассудительностью, степенностью не по возрасту. В нем чувствовались стабильность и устойчивость, как в домах, которые он пока что только проектировал, но вскоре будет и строить. Профессия нужная всегда — и во время мира, и во время войны. Его родители сделали хорошую карьеру — отец работал в министерстве.
Уже не включали граммофон, когда собиралась их компания, не танцевали фокстрот и чарльстон, не веселились беззаботно, как еще неделю назад. На лицах появилось напряжение, особенно когда выяснилось, что парни из NSDAP к тому же еще и антикоммунисты.
Ида перестала ходить в эту компанию. Хватало личных забот, жаль было тратить время на то, чтобы переливать из пустого в порожнее. Девушка энергичная и целеустремленная, она осваивала стенографию и машинопись, считая, что это пригодится в книгоиздательском деле. Не всегда же она будет наемной работницей в книжном, где работала после возвращения из Америки. К тому же Ида возглавила отдел агитации и пропаганды Компартии Германии, пытаясь погрузиться в работу с головой. И все-таки ее терзали сомнения…
Юношеский максимализм требовал немедленной реализации коммунистических идей, буквально закипала кровь при мысли, что парни из NSDAP со своими популистскими идеями уж очень эффективно воздействуют на немцев, ни на кого не оглядываются, их не сдерживают никакие моральные или иные ограничения. Примерно такое же движение взяло старт и в Италии, они там называли себя фашистами.
Единственным на данный момент реальным успехом немецких коммунистов был захват в 1919 году власти в Мюнхене и провозглашение Баварской советской республики при активной поддержке Коминтерна. Правительственные войска вошли в Мюнхен, и на этом власть коммунистов закончилась, тем более население их не поддержало.
Но однажды над дверью магазинчика звякнул колокольчик как-то особенно звонко. Так ей потом казалось. Зашел крепкий мужчина с коротко стриженными волосами, жесткими чертами лица и яркими голубыми глазами, словно полинявшими от времени и переживаний. У Иды не возникло впечатления, что это иностранец.
Он посмотрел книги на полках, пока в магазине были еще покупатели, а когда те вышли, подошел к прилавку и спросил:
— Вы Ида Краус?
— Что вам угодно? — У Иды внезапно задрожали руки. Она и сама не понимала — от испуга, что к ней обращаются так официально, или от внезапно нахлынувшего предчувствия грядущих перемен в ее жизни.
— Вы ведь знаете Уве? Он сказал, что я могу смело к вам обратиться за помощью и что вы надежный товарищ.
Ида пожала плечами, кутаясь в теплую кофту толстой вязки. В полуподвальном помещении книжного всегда было сыро, и это вредило не только книгам, но и ей. Уве — это тот сотрудник Коминтерна, которого привел кто-то из ребят их комсомольской организации. Иде тогда показалось, что Уве проездом в Берлине и ему просто негде скоротать вечерок.
— Можно нам где-то поговорить? — поинтересовался незнакомец, кивнув на плотную шторку за спиной девушки, где находилось подсобное помещение.
— Я не могу надолго отлучаться… — замялась Ида. Но все же отодвинула штору, приглашая пройти. — Что вам угодно?
— Не буду ходить вокруг да около. Изложу вам суть моего визита, но прошу пообещать, что в случае вашего отказа наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты и не станет достоянием других людей. Положусь на вашу порядочность, о которой много наслышан.
— Не знаю… Может, вы собираетесь завтра кого-то убить, а я стану соучастницей, если промолчу о готовящемся преступлении, — улыбнулась она.
Ида не обладала красотой, которую бы безоговорочно признал и оценил каждый, но она, бесспорно, обладала обаянием, которое не могло остаться незамеченным. Шарм, улыбка и умные светлые глаза, смотревшие с пониманием и ожиданием несбыточного. Казалось, у нее на календаре все время следующий день, она заглядывает в будущее и видит там то, чего еще не видят остальные. Оттого ее прозорливость и грусть, от осознания, что ничего хорошего не предвидится.
Поскольку она не села, мужчина тоже остался стоять, двумя пальцами опершись о круглую столешницу стола, стоявшего в центре подсобки. Ида почему-то подумала об атлантах, которые держали небо на своих плечах. Как будто, если бы сейчас незнакомец оторвал эти два своих крепких пальца от стола, рухнул бы весь мир. Она подивилась своей фантазии.
— Мне рассказывали, что вы высказывали желание действовать, а не разглагольствовать и уж тем более не ждать, когда кто-то без вашего участия совершит мировую революцию…
После такой прелюдии Ида сразу подумала об участии в подпольной боевой организации для совершения терактов. Сама же испугалась такой мысли и не решилась озвучить свою догадку.
— Идея мировой революции подразумевает в какой-то степени стирание границ между народами, общность интересов. Противоборство нацистам, которые сейчас набирают силу. И тут уже речь не может идти о построении идеального коммунистического общества только в Германии. Действовать надо сообща. Вы согласны?
— Я это понимаю, — кивнула Ида. — Но я противник силовых методов. Отдельные акции против буржуазного или аристократического руководства стран считаю неприемлемыми. На убийстве невозможно строить идеальное государство. Вместо убитого канцлера или премьер-министра придут другие, такие же. Надо влиять на всю систему в целом.
— Согласен, что террор мера временная и малоэффективная. В России кончилась Гражданская война. В конечном итоге коммунизм там победил, но потери слишком большие. — Он задумчиво посмотрел на нее и вдруг спохватился, догадавшись о смысле сказанного ею. — Что вы! Речь не идет об участии в террор-группах. Я к тому делаю такой заход, чтобы услышать вашу точку зрения по поводу интернациональности борцов за мировой коммунизм. Это не действие против собственной страны, собственной нации, это действия за… За всеобщее равенство, за мир. Борцы могут быть любой национальности, из любой социальной среды.
— Зачем вы меня агитируете? Я на той же позиции, что и вы.
— Хотел предложить вам опасную интересную работу — стать сотрудницей советской военной разведки.
Ида подошла к столу и села. Ее неожиданный гость тоже сел, перестав опираться о стол. И мир не рухнул, когда он убрал руку со столешницы. Внешний мир. А внутри у Иды все крошилось и ломалось, все прежние жизненные установки и планы. Невольно, еще ничего не решив, она начала прикидывать: а что, если она сейчас скажет да?
— Вы же просили поближе к сути, — он улыбнулся. — Вижу, что я вас шокировал… Вы знаете, к чему привела недавняя война. Разруха в вашей стране, общемировая депрессия и в экономике, и в умах людей. А ведь все скоро повторится. Все собираются воевать снова — и Италия, и Финляндия, и Франция, и Германия, и ряд других стран. Все, по данным разведки, накапливают оружие, разузнают военные планы соседей. Но самое главное — точат зуб на Советскую Россию как источник новой силы, новой политики, которая в конечном счете может смести их правительства, разрушить прежний уклад. Они боятся. А когда кого-то сильно боишься, единственный способ избавиться от страха — ликвидировать объект страха.
— Погодите, это все интересно и важно. Но давайте лучше обо мне. — Она провела ладонью по ажурной белой скатерти, словно прочертила воображаемый водораздел между пропагандистскими пассами незнакомца и практическим подходом к делу. — Первое. Как я могу к вам обращаться?
— Петер.
— Второе. Вы по рекомендации Уве ко мне обратились?
— Он не знал, о чем я буду с вами говорить…
Иде почудилось, что Петер смутился после вопроса об Уве.
— Я так не думаю, — возразила она неожиданно. — Если вы подыскивали кадры, вы бы не стали действовать через человека неискушенного. Иначе в случае моего отказа дело получило бы более широкую огласку. Уве — ваш человек.
— Первое, — Петер полушутя-полусерьезно начал систематизировать ответы так же, как систематизировала свои вопросы Ида только что, — когда вы начнете погружаться в профессию разведчика, то поймете, что такие вопросы лучше не задавать, потому что вы никогда не услышите на них ответ. Вернее сказать, не услышите правду. Второе, вы сказали «в случае моего отказа дело получило бы». Вы не сказали «получит», значит, я могу надеяться? И третье, вы можете сейчас задавать самые откровенные, самые нелепые и наивные вопросы. Это уместно и позволительно. Именно теперь. Потом будут работа, учеба премудростям разведчика, легенды — жизнь, взятая как бы взаймы, каждодневный риск.
— Мне придется действовать против Германии?
— Это хороший вопрос. Патриотизм у человека заложен от природы, если он отсутствует, у меня нет доверия таким людям. И тем не менее да, вам, вероятно, придется действовать против Германии, но скорее против тех, кто правит ею или будет править в ближайшей перспективе. Против антикоммунистов.
— Я должна буду уехать из Берлина?
— На начальном этапе, думаю, да. Чтобы не искушать вас работой против своих, пока вы не станете профессионалом и не поймете, что нет теперь своих и чужих, а есть общий враг, который прикрывается любыми благовидными и не очень идеями для того только, чтобы сохранить и преумножить свои капиталы и оставаться у власти. Идея мирового господства остается актуальной со времен Древнего Рима. Стоит начать человеку жить чуть лучше, он забывает о своих бедах, а тем более о бедах других. Есть русская поговорка — своя рубаха ближе к телу. И очень редко возникают в мировой истории люди, готовые жертвовать собой при любых обстоятельствах.
— Такие сгорают, столкнувшись с бюрократией и буржуазным снобизмом, — цинично заметила Ида. — Вы слишком увлекаетесь пропагандой. Я уже распропагандированная. Не стоит. Я в самом деле не желаю жить как прежде, вяло плыть по течению. Если есть Бог, то он вас прислал вовремя. К чему-то подобному я морально готова. Оставаться здесь, — она оглядела подсобку с круглым столом, с диванчиком и стеллажами вдоль двух стен, полки которых были забиты пачками с книгами, завернутыми в грубую коричневую бумагу и перевязанными бечевкой, — невыносимо. Это может длиться годами, и даже моя работа на политическом поприще в Компартии…
— Вот кстати о Компартии, — мягко перебил ее Петер. — Вам придется выйти из партии. И всячески демонстрировать, что вы утратили к этому интерес. Тем более, насколько мне известно, ваш жених Макс Шульц не приверженец какой-либо партии. Он просто молодой и талантливый архитектор.
Ида смерила Петера насмешливым взглядом:
— И вы еще будете утверждать, что Уве не ваш человек? Или у вас есть и другие осведомители?
— Источники, так правильнее будет сказать. Мы не полиция. В разведке все тоньше. И агентов мы своих ценим и бережем как зеницу ока. Они и рискуют больше, находясь в непосредственной близости к секретам, которые мы пытаемся добыть всеми правдами и неправдами.
— И в какую же страну мне придется ехать? Я знаю английский и немного французский… Что я должна буду делать?
— Пока что вам придется подписать согласие.
За этим же круглым столом аккуратным почерком Ида, написав согласие работать на советскую разведку, перелицевала свою жизнь как старый костюм. Прежняя Ида никуда не делась, просто она, настоящая, ушла в тень на долгие-долгие годы.
Однако ее природная взбалмошность давала о себе знать…
В следующую встречу с Петером в Трептов-парке, сидя на скамейке, Ида огорошила его тем, что не очень-то хочет замуж за Макса. Дескать, он уже не вписывается в ее грандиозные планы.
Они сидели напротив пруда с карпами. В будний день народу тут было немного, в основном мамаши с низкими колясками или няньки. Бегали мальчишки в гольфах и шортах, гонявшие или целлулоидный мяч, или колесо на палке.
— Ида, послушайте, — вкрадчивым голосом начал Петер. — Выехать в Россию для обучения сейчас невозможно. Зато ваш будущий муж Макс Шульц имеет возможность получить направление на работу в Китай. И это важно. Вам необходимо сделать все, чтобы он не только женился на вас, но и поехал с вами в Китай. Вы поняли?
Она нахмурилась и кивнула. Ида была одета в шаровары, рубашку, ветровку и легкие спортивные туфли, вымазанные травой. Раскрасневшаяся, с чуть влажными волосами. До встречи с Петером с самого утра она играла с друзьями-студентами в волейбол здесь же, в парке. Тут, на большой лужайке, располагались спортивные площадки для горожан. В книжном у нее сегодня выходной — хозяин уехал за новой партией книг. А Петер решил подстроиться под ее график. Выглядело так, что она просто, позанимавшись спортом, села на скамейку у пруда отдохнуть и перебрасывается ничего не значащими фразами о погоде и берлинских новостях с соседом по скамье.
— У родителей Макса есть знакомые в немецких корпорациях, которые работают в разных странах мира, в том числе в Китае. Это направление предпочтительно для нас сейчас. Есть некий дядя Хельмут. Он возглавляет в Шанхае германскую электротехническую фирму, входящую в большой концерн. У него там серьезные связи и в правительстве. Он с охотой поможет Максу и его молодой жене, так как знает его с детства. Никаких других вариантов.
Ида промолчала, но поняла, что это важный урок для нее. Теперь не может быть никаких личных желаний и абсолютно все в ее жизни должно подчиняться работе и рассматриваться через призму целесообразности.
Ей захотелось, чтобы Петер смотрел на нее не только заинтересованно и подчеркнуто уважительно, но с восхищением, когда она будет опережать его пожелания и выполнять указания даже быстрее, чем он их озвучит.
В самом деле в очередную их встречу в городе через неделю, на набережной Шпрее, около Дворцового моста Шлоссбрюкке, поблизости от кафедрального собора с покатыми и зелеными от времени крышами Ида сообщила, что они с Максом зарегистрировали брак. Правда, родители мужа настаивают еще и на венчании, но она против.
— Обязательно венчайтесь! Благословляю, — улыбнулся Петер. — Вы, наверное, забыли, что вы теперь не коммунистка. Юношеское увлечение прошло. Теперь вы, фрау Шульц, должны быть степенной дамой. Вести дом, стать гостеприимной хозяйкой…
— Дядя Хельмут в качестве свадебного подарка пообещал похлопотать о судьбе Макса и сегодня утром телеграфировал из Шанхая — место в городском управлении Шанхая оставлено за молодым архитектором Максом Шульцем. Нас ждут там в ближайшее время. Кстати, как сказал дядя Хельмут, заправляют этим управлением англичане, как и большей частью Шанхая. Так что большинство коллег Макса будут именно они.