Белая пыль на дороге, мягкая на ощупь и облепляющая при любом дуновении ветерка. Командир диверсионно-разведывательного отряда Марио Перес в полевой форме, почти выбеленной солнцем и пылью, ждал возвращения своей диверсионной группы на окраине Мадрида.
Испанцы, по природе своей люди мягкие и привыкшие к неторопливому образу жизни, да, с ленцой, чего греха таить, они тяжело поддавались дисциплине. Марио предполагал, что во времена Конкисты эти же ребята, понукаемые испанскими королями, были поживее. Им требовались жесткая рука и перспектива сорвать куш. Но от советских военспецов не стоило ожидать жесткости, а гражданская война, как знали уже это в Советском Союзе, приносила обычно голод и разорение, а не прибыль. Золото инков и майя им никто не сулил. Да и советских военспецов не поняли бы, начни они муштровать бойцов так, как положено. Приходилось увещевать мягко, ведь военспецы — комрады и в существенной степени пропагандисты, ратовавшие за победу коммунизма во всем мире, поэтому приходилось быть дипломатами.
Тонкие усики он сбрил, верхняя губа успела уже загореть на палящем солнце. Он и сам стал смуглее. В нем сложно было узнать аргентинского Мануэля и уж тем более Григория Крата. Он спрятался глубоко за чужими именами и личинами и теперь в Испании свыкся с новым именем — Марио Перес.
Оказалось, что только Советский Союз с его разведкой, разветвленной агентурной сетью мог в наиболее полной мере оценить происходящее. Понять, что все гораздо серьезнее, чем просто политическая борьба, — столкновение идей фашизма и коммунизма, что грядет большая война, и политика отойдет на второй план. Скроется в тени. А на первый план выйдут танки, самолеты, подводные лодки… И Европе, которая сейчас не осуждает фашизм, предпочитая либо отмалчиваться, либо договариваться с немцами, надеясь, что Германия и Италия возьмут их в союзники против Советского Союза, придется вскоре сильно разочароваться. Ее используют, как говорят в России, поматросят и бросят. И заносчивая Великобритания, и легкомысленная Франция вдруг окажутся на задворках возродившейся и заметно увеличившейся территориально Германской империи.
Советская военная разведка получила сведения с закрытого съезда национал-социалистической партии в сентябре прошлого года в Нюрнберге, где Гитлер высказал свои затаенные мысли:
«Если когда-нибудь я захочу напасть на противника, то я сделаю это иначе, чем Муссолини. Я не буду вести месяцами переговоры и приготовления, а, как это я всегда делал в моей жизни, нападу на противника внезапно, как бы из ночной темноты».
Там же полковник Хирл, военный теоретик, убеждал соратников по НСДАП, что необходимо усыплять бдительность противника фразами о пацифизме, стремясь заставить его ослабить вооружение: «Усыпляющий туман, который пускается в глаза противнику, служит также для прикрытия своих собственных вооружений».
Поддержка Гитлером испанского фашиста Франко говорила о многом. Фюрер примерялся к своей войне, писал черновик, обкатывали тактику и подразделения немецкого легиона «Кондор». Впрочем, в своих планах военной агрессии Гитлер делал ставку на танковую мощь, учитывая уроки Мировой.
В любом случае, у Марио сложилось впечатление, что Испания это тот рубеж, тот Рубикон, переход через который сулит большие беды. Рубикон может на поверку оказаться Стиксом. А встреча перед отъездом с новым начальником Разведупра Урицким настраивала на особо серьезный и ответственный лад. Семен Петрович проводил инструктаж со всеми без исключения военными советниками, которых командировали в Испанию.
«Надеюсь, вы сделаете все, чтобы помочь испанскому народу защитить свободу и демократию в борьбе против фашистских мятежников и интервентов», — сказал Урицкий напоследок.
Впервые на поле испанской брани сошлись всерьез силы фашистов и коммунистов. До этого все ограничивалось стычками на улицах городов Италии, Германии и других стран, где распространялись фашизм и нацизм. Началось прямое противостояние фашистов и Красной Армии. Понимающие, что происходит, и даже не разделяющие идеи коммунистов, яростно сражались в интербригадах в том числе и некоторые белоэмигранты. Другие бывшие белогвардейцы из ненависти к «красной заразе» не могли понять, что их помощь фашистам — не борьба с коммунистами и Красной Россией, а роковая ошибка, после которой будет пройдена точка невозврата. Они уже взяли тридцать сребреников, и обратного пути нет и не будет.
На стороне Франко помимо итальянцев, немцев и португальцев воевали французы и ирландцы. Пособничество оказывала и Великобритания. Странам, входившим в Комитет по невмешательству Лиги наций, то, что они состояли в этом комитете, нисколько не мешало участвовать активно в войне в Испании на стороне мятежников. Комитет почти сразу переименовали в народе в Комитет по вмешательству. Все его члены занимались сокрытием участия собственных стран в войне. Туда входили все европейские страны, кроме вечно воздерживавшейся Швейцарии.
Очень быстро, буквально за несколько месяцев гражданской войны, республиканские силы Испании стали понимать, что не удастся выдерживать нейтральную позицию, они левели, даже радикализировались. Количество членов партии росло чуть ли не с геометрической прогрессией. Их было уже более ста тысяч.
Марио находил листовки, попадавшие в руки русскоязычных бойцов интербригад, написанные с ятями дореволюционного алфавита. Обращение генерала Франко: «Иностранные солдаты интернациональных бригад! Вы были обмануты бессовестными рекрутскими агентами. Если вы перейдете в национальную Испанию, никто вас не обидит. Ваши жизни будут сохранены, и мы вам обещаем, что вы будете переправлены в ваши страны. Многие из ваших товарищей, которые добровольно перешли в нашу сторону, были уже переправлены. Вам это обещает Франко!»
Единственное, что чуть смягчало отношение Марио к Франко, его религиозность. Как большинство испанцев и подавляющее большинство латинос, он оставался католиком, тем более в идеологии фаланги католицизм был прописан как основа национальной идентичности. Это раздражало Гитлера, которого Марио считал и вовсе бесноватым.
Первое, что увидел Марио, прибыв в Мадрид через Польшу, Германию и Францию, — женщин в белых блузках и черных длинных юбках — коммунистическое женское подразделение Мадрида, марширующее по улицам города в попытке поднять боевой дух этими маршами. Марио с тревогой осознавал, что война может дойти и до того, что этим девушкам и в самом деле придется воевать.
Затем он увидел разрушенные бомбардировками дома. Сердце щемило из-за того, сколько обездоленных людей.
Марио прибыл по предписанию в центр разведки, расположенный в Мадриде. Он ожидал увидеть там генерала Гришина и поступить в его распоряжение. Но когда зашел в комнату, где, как ему сказали, и находится генерал Гришин, то обнаружил там Яна Карловича Берзина, все такого же моложавого крепкого мужчину. На его смуглом лице сияли светло-голубые умные глаза. Он шагнул навстречу Марио и крепко пожал ему руку.
— Товарищ генерал, никак не ожидал вас здесь увидеть! — с заметным акцентом сказал Марио по-русски. — И очень рад, что мы вместе повоюем.
— Было бы лучше для дела, если бы вы оставались там, где были, — многозначительно сказал Берзин. — Сейчас неспокойные времена. — Он осекся, и можно было понять высказывание про времена двояко. И в мире, и в СССР…
Марио вспомнил опрос-допрос на Лубянке после возвращения из Аргентины. Ему показалось, что в этот раз его опрашивали скорее формально, чем пристрастно. Как видно, из-за того, что его собирались тут же отправить в Испанию, где идут ожесточенные бои. Там он был очень нужен со своим знанием испанского языка.
— Марио, я командирую вас в штаб генерала Хосе Миахи, — даже наедине Берзин называл разведчика его нынешним псевдонимом, не произнося подлинного имени. — Вы там будете не единственным советником. Займетесь отбором, обучением и засылкой в тыл групп диверсантов. Мне необходимо, чтобы вы обучали, а не бросались под пули, — оттенил Ян Карлович. — Я надеюсь, что усилия Советского Союза здесь не пройдут зря, но все-таки в будущем я вижу вас на более привычной оперативной работе в Латинской Америке, быть может, в Канаде. Я верю в вашу удачу, вашу прозорливость. Мне импонирует, как вы работали все эти годы.
Мануэль смотрел в его голубые глаза, усталые, в которых до сих пор горел огонь истового революционера и старого коммуниста. Его подмывало спросить, что известно Берзину об Иване. Но сдержался.
— Введу вас в местные реалии. Проблем тут, к сожалению, гораздо больше, чем перспектив на победу. Но в Гражданскую у нас тоже было, как казалось многим, мало шансов. И все-таки мы победили, — он улыбнулся, и Марио тут же представил его совсем молодым, в буденовском шлеме со звездой, с маузером на боку, яростно охраняющим Ленина в революционные годы…
Однако улыбка быстро исчезла, и перед двумя мужчинами, сидящими друг напротив друга в духоте маленького кабинета с закрытыми ставнями на окнах, заложенных до половины высоты мешками с песком, со всей неприглядностью встала действительность — фашизм в Европе и новая война, которой так противилось большинство обычных людей. У всех была еще свежа в памяти Мировая война со своими ужасами и газовыми атаками.
— Наши центры слишком разбросаны, — хмуро начал рассказывать Берзин. Как видно, ситуация вызывала его большую озабоченность. Будучи главным военным советником республиканской армии с позывным «Доницетти», он знал обстановку лучше всех. — Связь — это проблема. От четырехсот километров между группами. Каждый раз лично не наездишься, да и рискованные эти переезды. Можно нарваться на группы мятежников-диверсантов, самые опасные из которых — это немцы из легиона «Кондор». По телефону связь только через Мадрид. При этом телефонная компания принадлежит американцам. Все прослушивается тотально. Разговариваем эзоповым языком. Таким образом многое обсудить не удается. Основная задача не столько подавить мятеж, сколько удержать Мадрид, сдача которого повлечет за собой провал республиканского правительства. Наша забота резервы для фронта, чтобы его удержать и наносить контрудары. Но из кого тут набирать эти резервы. Это не наши люди — надежные, смекалистые и самоотверженные. Это испанцы, — он снова улыбнулся, но грустно. — Они за редким исключением почти ничего не хотят делать. Ждут, что все за них сделают другие. Надо за каждым ходить, уговаривать, объяснять необходимость того или иного нашего мероприятия. С радистами тоже беда — народ хороший, но не все первоклассно работают на ключе. А уж про шифровальщиков, вернее, шифровальщиц… Испанский знают слабо или вовсе не знают. Приходится вставать в очередь к двум-трем опытным шифровальщикам с горячей информацией. Сами понимаете, работаем все время с ощущением цейтнота и упущенных возможностей. И то можно было бы сделать, и это провернуть с нашими-то спецами… Но, по сути, все, что мы можем, это инструктировать, уговаривать, мотивировать.
Марио слушал затаив дыхание. Он понимал, что Берзин с ним предельно откровенен, эти горькие слова только для одних ушей. И Ян Карлович ему доверяется полностью.
— Как можно полноценно воевать, если ни их генштаб, ни военное министерство не знают численность своей армии? Я примерно понимаю численность только Центрального фронта. То же самое по поводу оружия — в основном они вооружены винтовками разных систем. Пулеметов немного, еще меньше артиллерийских орудий. Полный бардак, чего уж скрывать. По весьма приблизительным подсчетам, армия примерно в сто десять тысяч штыков.
— Как же нет оружия в армии? Были ведь произведены закупки правительством, — удивился Марио.
— Все было. Оружие в тылу, оно попало в руки различных воюющих групп, в том числе к анархистам. Они вроде бы сперва участвовали в боях на стороне правительства. Но, получив оружие, ушли в тыл вместе с этим оружием. Были случаи, когда они присваивали даже артиллерийские орудия, спрятав их теперь на всякий случай. Учитывая настрой анархистов, они, скорее всего, рано или поздно вступят в противоборство и с республиканским правительством. Это будет плохо.
— А что противник?
— Точных данных нет. Однако по приблизительным подсчетам их меньше. Тысяч шестьдесят пять. Зато вооружены они не в пример лучше. Насыщение артиллерией и пулеметами практически соответствует штатным требованиям модернизированных соединений. Вы же понимаете, что это значит?
Марио опустил глаза. Оружие давало слишком большое преимущество. Их снабжали, очевидно, лучше.
— Республиканское правительство не перестроило промышленность на военный лад? — Чем больше раскрывалось неприглядных моментов этой войны, тем тягостнее было на душе у Марио.
— Мелкие предприятия привлекли для производства вооружения, но большие заводы здесь с иностранным капиталом, не слишком они подчиняются правительству, не хотят работать на войну, как, например, завод «Сименс». Не исключаю, что люди в правительстве получают деньги за то, чтобы не принимать решительных мер по принуждению заводов встать на военные рельсы. От всех наших разведчиков требуется информация по всем направлениям, как в стане противника, так и в стане тех, кому мы помогаем. Интересует Центр буквально все: настроения в рядах крестьян и рабочих из рядов республиканцев, внутриполитическая борьба в самом Мадриде, на кого опираются мятежники внутри страны, состав их войск, характеристики командиров — франкистов и республиканцев, обстановка на том участке, где вы будете работать, детальная. О политработе на вашем участке не забудьте упомянуть в ваших докладах, когда будете отчитываться. Пожалуй, все.
Берзин достал из сейфа графин с лимонадом, там напиток оставался прохладным.
Спросил, как в Москве, все ли прошло спокойно, он имел в виду проверки после возвращения из-за кордона. Услышав, что Марио проскочил быстро и без осложнений, Ян Карлович вдруг довольно резко сказал, пытаясь продемонстрировать уверенность в том, что говорит:
— Если бы вас не послали в Испанию, посадили бы. Вы должны понять. Сейчас, когда мы на пороге новой мировой войны, требуется ужесточение дисциплины, чистота рядов. Мы должны подойти к началу войны без чужих в нашем строю, без лишних… Как прошел отъезд из Аргентины? — он сменил тему.
Марио кивнул, мол, все хорошо, а сам тут же вспомнил тяжелое прощание с Лусией. Ей он сказал, что едет воевать в Испанию, хотя в тот момент не знал, какое решение относительно него примут в Москве. Тревожно было на душе…
Они стояли посреди гостиной в их собственном доме, прохладном, с каменными полами, по которым всегда легко цокали каблуки ее туфель. Колыхались легкие шторы на окнах и на двери, выходящей в небольшой сад. Она смотрела на него с тоской, но не отговаривала. Лусия, выросшая в семье военного, понимала, что такое долг, не понимала только, почему ее муж должен ехать исполнять его в Испанию. Но он убедил ее тем, что у него там родня.
— Как жаль, что у нас нет детей, — то и дело повторяла она, что вызывало у Мануэля досаду, словно она хоронила его. Бодрости такие слова, произнесенные с полными слез глазами, не прибавляли, а нагоняли уныние.
В разговоре с профашистски настроенным тестем-генералом Мануэль, естественно, утверждал, что едет воевать на стороне генерала Франко и даже попросил рекомендацию в надежде, что Центр сочтет нужным ее использовать и действительно зашлет его в тыл противника. Однако Центр рассудил по-другому: не хватало военспецов с испанским языком именно на стороне республиканцев.
Разведчиков предстояло готовить из местных. И Марио довольно быстро отобрал толковых ребят, подыскал нужные слова, чтобы их мотивировать. Его группы успешно обшаривали окрестности Мадрида, выведывали у лояльных местных, кто, где и когда из мятежников был замечен, какое у них вооружение. Если нарывались на мятежников, то разведка боем заканчивалась, как правило, для групп Марио довольно успешно. За четыре месяца функционирования четырех групп легко ранен был только один парень — студент-медик. Сам себе и помощь оказал.
Упор Марио делал именно на студентов. Образованность позволяла им понимать тонкости разведывательных премудростей, соображали они быстро, на местности легко применялись к обстановке. Здесь, конечно, не леса, в глубокий тыл их с самолетов не забрасывали, действовали в городских условиях, но это требовало не меньшей сообразительности. Изучали карты, методы экспресс-допроса в полевых условиях. С языком проблем не было — чем и «хороша» гражданская война. Все свои. С одной стороны, замаскироваться легче, с другой — молодые парни вызывали интерес у тех, кто их хотел рекрутировать или подозревал в них шпионов. Поэтому нередко шли на ухищрения, маскировались под женщин или стариков.
Некоторых своих бойцов Марио вынужден был отдать по просьбе Берзина для участия в работе радиоразведки. Были созданы четыре группы — в Валенсии, Мурсии, Мадриде и Барселоне. Каждая из них имела по два пеленгатора — длинноволновый и коротковолновый и по нескольку приемников. Республиканцы, обученные нашими военспецами с использованием опыта советской радиоразведки, научились самостоятельно и получать, и обрабатывать разведывательные сведения.
Особенно ценной стала информация, полученная радиоразведкой о вылетах бомбардировщиков. За полчаса удавалось оповестить войска и население на республиканской территории о предстоящем авианалете. А главное, вовремя и успешно использовать ПВО на побережье Средиземного моря, обеспечивая безопасность военных объектов. Прослушивали также и корабли мятежников. С Москвой радисты могли в любое время дня и ночи установить связь, несмотря на несколько тысяч километров расстояния.
Принося шифровки в штаб в Мадриде, Марио не однажды видел красивую испанку. Гадал, кто она, пока Берзин не представил ее как соратницу по борьбе с испанским фашизмом и свою жену — Аврору Санчес.
Марио не считал себя наивным юнцом, но его изумило, что казавшийся вытесанным из камня Берзин в состоянии думать о чем-то другом, кроме работы. Впрочем, Аврора производила впечатление очень обаятельной сеньоры, и на такую невозможно было не обратить внимание.
Вопреки настойчивым указаниям Берзина Марио все же сунулся с одной из своих групп в разведку. Ему в какой-то момент показалось, что при всем уважении к нему членов группы авторитет его не столь впечатляющий, как у его коллег, готовивших такие же разведгруппы, шаставших с ними в тыл противника и получавших от Берзина после рисковых вылазок по первое число.
Генерал Миаха, полнолицый, в очках-колесах в черной оправе с толстыми стеклами, практически лысый, выглядевший нерешительным, добродушным, на самом деле один из немногих военачальников Испании нашел в себе силы не присоединиться к мятежникам, хотя его семья оказалась в зоне, которую контролировали фашисты.
Он с теплом воспринял нового военспеца Марио Переса. Ему нравились его опрятность, дисциплинированность, ирония и ум. Они неоднократно общались наедине. Генерал довольно однозначно и весьма пессимистично оценивал вероятность победы республиканцев и с пониманием воспринял желание Переса самому сходить в разведку.
— Вы еще слишком молоды. Надо совершать безумства, пока мы молоды. Потом будет поздно.
Это было что-то личное. Хотя Марио знал, что еще летом, как только все началось, из-за нерешительности генерала пришлось снять осаду Кордовы. Понесли потери, в стане республиканских войск началась сумятица из-за неслаженности действий и недисциплинированности.
В помощниках у генерала находились прекрасные офицеры, в том числе начальник штаба подполковник Висенте Рохо — человек с хваткой, внешне удивительно похожий на Миаху, в таких же очках, но полная противоположность по характеру. С ним приятно было иметь дело, и Марио в основном с Рохо и взаимодействовал.
В прошлом преподаватель в кадетском корпусе, подполковник всегда доходчиво доводил информацию до подчиненных, к тому же остался верен присяге и воевал на стороне законного правительства не только потому, что так и должен был поступить офицер, а еще и потому, что придерживался левых политических взглядов. Он доверял мнению советских военных советников и в связи с этим действовал успешно и рационально. Фактически он стал агентом советского влияния в штабе генерала Миахи.
На охрану коммуникаций, растянутых на многие километры, противник не хотел оттягивать силы с фронта, а задачей диверсантов было заставить франкистов их все-таки охранять и таким образом ослабить фронт. Пусть беспокоятся, пусть суетятся.
Двадцать километров, тридцать — такие марш-броски приходилось совершать почти на каждом выходе на задание. Уже в тылу противника группы диверсантов оборудовали для себя схроны со взрывчаткой, минами, и поэтому группа Марио из семи человек выдвинулась к линии фронта практически налегке. Задача — в лесу под Мадридом уничтожить небольшую группу франкистов и техники.
В Испании появилась возможность отработать диверсионные действия в тылу противника в настоящих боевых условиях. И офицеры военной разведки, прошедшие Мировую войну, Гражданскую, понимали, что получаемый опыт, к сожалению, пригодится.
Беспечностью отличались не только республиканцы, но и фашисты. Подобраться под покровом ночи к ним удалось довольно близко.
Раскисшие после недавнего дождя дороги не позволили группе франкистов вовремя передислоцироваться, а допрошенные крестьяне из ближайшей деревни, которых оказалось достаточно припугнуть, выдали место в лесу, где затаились мятежники. По информации, в группе были и раненые.
— По возможности брать в плен, но не рисковать, — негромко отдавал последние распоряжения Марио. — Ликвидировать при малейшем сомнении. Действовать очень тихо, нам достоверно неизвестно сколько в лесу фашистов.
В ночи не раздалось почти не единого шороха, когда уже больше половины группы перестало существовать. Остальных приволокли связанными, сказав, что еще два раненых остались в шалаше под большим деревом.
— Добить, да и дело с концом! — предложил один из разведчиков маленького роста по прозвищу Клоп. — Не тащить же их двадцать километров обратно.
— Понадобится — потащишь, — пресек своеволие Марио и пошел посмотреть.
Один из двоих был тяжелым, с забинтованной головой. «Не жилец», — охарактеризовал его разведчик — недоучившийся медик.
Второй лежал на боку в темноте шалаша. Марио посветил ему в лицо карманным трофейным немецким фонариком. Фашист прищурился, чумазый, лохматый.
— Этому только руку зацепило, в принципе сам может передвигаться, — прокомментировал медик.
Вдруг раненый заговорил, и Марио словно молнией ударило. Голос брата он ни с чьим другим не мог спутать. Перед ним, изможденный и неузнанный, лежал Иван в расстегнутом мундире с тремя капитанскими шестиконечными звездочками над карманом и с красным символом заместителя командира бандеры [Бандера (исп.) — знамя, архаичный термин XVI века]. Он, как и его группа, были из Испанского легиона.
— Я хочу говорить с вашим командиром без свидетелей, — сказал Иван.
— Los novios de la muerte [(исп.) — это женихи смерти (прозвище легионеров)]! — воскликнул один из бойцов, узнавший шеврон в свете фонарика.
— Выйдите, — велел Марио.
Когда два разведчика, зашедшие с ним в палатку, вышли, Марио встал перед братом на колени и обнял его.
— Не верю своим глазам, — пробормотал он. — Что делаем?
— Лицо мое они не запомнят. Тащи меня в свой штаб. Там свяжемся с Центром и примем решение, куда дальше. Главное, чтобы твои орлы меня не пристукнули по дороге.
Вернулись они поздним вечером следующего дня. Марио отвел Ивана к себе в квартиру, велев своим бойцам держать рот на замке.
Квартира ему досталась после сбежавшего из Мадрида офицера-франкиста. Две комнаты с окнами с видом на старинный книжный магазин, который напоминал ему об Иде и работе в типографии на Петровке в Москве, когда все еще не началось для Григория Крата, да и для Ивана.
В большой ванной комнате с чугунной ванной на львиных золотистых лапах Иван отмылся, побрился. Марио перебинтовал ему руку. Усадил напротив себя на кухне с деревянным высоким буфетом и громоздким столом, выскобленным совершенно по-деревенски. За этим столом Иван ел хлеб, политый оливковым маслом, вяленое мясо и теперь выглядел привычно бодрым и полным энтузиазма.
С улыбкой на сухом жестком лице он рассказал, что его отозвали из Финляндии внезапно, тогда, когда все шло успешно, несмотря на провал и предательство нелегального резидента в Хельсинки.
— И сразу же арестовали. Нет, не было проверки, опросов, меня просто арестовали и поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке.
— Что тебе предъявили?
— Спросили, о чем я думал, когда без согласования с Центром подставился под вербовку финской контрразведки. Доходчиво объяснили, что всему виной мои шкурные интересы. Объяснили, как тяжело жилось советским гражданам в то время, когда наша семья шиковала в Аргентине. Ты же помнишь, как мы «шиковали»! Настолько, что вынуждены были бежать в Россию, чтобы не пойти по миру. Обвинили в предательстве. Что я мог предъявить? Шифровки из Центра, тут же уничтоженные после получения, в которых меня уж, во всяком случае, не осуждали за ту вербовку, а просили продолжать активную работу? Донесения из Финляндии, которые поступали от меня буквально пачками, хранятся за семью печатями в Разведупре. Если бы следователь запросил, если бы ему их дали, если бы Берзин поучаствовал в моей судьбе… Но я не знал, не арестован ли он сам.
— Он сейчас здесь, в Испании, главный советник.
— Это хорошо, — обрадовался Иван. — Я боялся за него.
— Били? — спросил Марио, догадываясь, какой ответ услышит, и не желая это слышать.
Иван промолчал.
— Да если бы и не был он арестован. Лезть Яну Карловичу на рожон нельзя — на нем судьбы остальных разведчиков, огромной агентурной сети, раскинутой по миру. Все подвергнутся опасности, случись что с их куратором и наставником в лице Берзина. Многие тогда попадут под подозрения. Их легко свяжут вместе в одну шпионскую вредоносную подпольную организацию, действующую против Советского Союза.
Марио понимал, о чем брат говорит, сам один из тех, кто пострадал из-за ухода Берзина с поста начальника Разведупра.
— И как же ты выбрался?.. Я тебе, наверное, поломал твои планы нашим ночным налетом.
— С учетом моего ранения вряд ли. Я торчал там с этой группой уже вторую неделю. Никакой полезной информации, никаких перспектив ее получить. Как я вернусь, если ты ухлопал всю мою группу? Ты явился как избавитель, — он рассмеялся. А затем, помрачнев, переспросил: — Как выбрался, спрашиваешь? Думал, там и останусь. Привели на допрос, а меня встретил не следователь, а Сергей.
Марио отчего-то сразу вспомнил Сергея — сотрудника Коминтерна, который выходил с ним на связь в Стамбуле. Тогда он был сотрудником Коминтерна. Марио попросил Ивана описать его внешность, и сомнений не осталось. Он самый. Иван не удивился расспросам.
— Этот Сергей сказал, что я похож на своего брата, то бишь на тебя. Ты знаешь его?
— Встречались мельком в двадцать втором или двадцать третьем году. Похоже, он ангел-хранитель семейства Кратов. И в чем заключалось его предложение? Впрочем, догадываюсь. Война в Испании стала для многих из нас хорошим или, как в твоем случае, единственным выходом. Так?
Иван развел руками.
Когда Сергей сказал ему, избитому и уже начавшему терять надежду очиститься от несправедливых обвинений и остаться в живых, что нужны испаноговорящие спецы, причем у Ивана есть хорошая перспектива оказаться в рядах фашистов Франко, приехав туда из Финляндии добровольцем, он недолго думал.
…Его выпустили из внутренней тюрьмы НКВД через два дня, небритого, растерянного. Он добрался до родительского дома, который им дали в другой подмосковной деревне, когда пришлось имитировать их преследование ОГПУ после «участия» Ивана в Кронштадтском мятеже и бегства за кордон.
Речка рядом с домом, сосновый бор на холме… Вечером, когда Иван добрался до деревеньки, стволы сосен стали розовыми от красного закатного солнца. Все казалось нереальным, декорацией в театре, а реальность — камера, разорванная рубашка с кровью на вороте и желание бороться за идеи всемирной революции и дальше. Он вышел из тюрьмы злой, как бык, которого раздразнили красной тряпкой.
Дома лег спать в дальней комнате на скрипучую панцирную кровать с шишечками на спинках и проспал почти сутки. Родители ни о чем не пытались его расспрашивать. К середине следующего дня Ивана с трудом растолкала мать, когда за ним прибыл нарочный с депешей из Разведупра с приказом явиться немедля.
Ему не дали и дня побыть дома. Отправили на ускоренные курсы по радиоделу и для обучения шифровальной работе. Затем сразу же в Финляндию, а оттуда в Испанию в подразделение Фаланги, куда он направился вместе со штабс-капитаном Глебовым. Тот, правда, попал в другое подразделение и до сих пор там оставался.
К Берзину Ивана пришлось везти в фургоне для соблюдения конспирации. У Яна Карловича он брата и оставил. Дальнейшей судьбой его не интересовался. О таких вещах не принято расспрашивать, даже если речь идет о близких людях. То, что положено знать, ему и так скажут.
В конце 1936 года Франко предпринял наступление на Мадрид. Еще в октябре его войска приблизились к предместьям Мадрида. Правительство республиканцев перебралось в Валенсию, в том числе и Берзин со своим штабом. Но Франко тогда провалил наступление, даже несмотря на помощь подразделений немецкого легиона «Кондор».
Марио еще до Нового года успел получить легкую контузию, и мелкий осколок оставил ему метку на память об Испанской войне на лбу, над правой бровью, когда он с группой, пытаясь заложить взрывчатку под мост, нарвался на засаду. Мост подорвали через два дня.
Марио оставался в Мадриде, хоть штаб и переехал, и, пока отлеживался в квартире франкиста, разные мысли лезли в голову.
Он остро осознал в эти дни: война надоела, Испания надоела, претит тащить большинство республиканцев за шкирку к победе, если они сами толком не знают, чего хотят. Надеются, что за них все сделают другие.
Думал он и о брате. Такая судьба могла ждать и самого Марио. Выдержал бы он тюрьму и несправедливость? А если бы случилось, если бы вот так же освободили и снова отправили служить Родине верой и правдой, не возникло бы у него желание бросить все и исчезнуть, раствориться в мировом пространстве? Он бы смог скрыться…
Эта мысль вызвала у него улыбку, ведь они оба сейчас там, куда их послало Разведывательное управление. И будут здесь столько, сколько понадобится.
В 1937 году с помощью диверсантов «Кондора» франкисты разрушили город Герника. Страшная бомбардировка случилась в апреле. А в мае Берзина отозвали в Москву, снова назначив на должность начальника Разведупра.
«Судьба играет с человеком, она изменчива всегда, то вознесет его высоко, то бросит в бездну без стыда», — вспомнились Марио стихи, которые любила цитировать его бабушка, когда они жили еще в Харькове. Стихи «Шумел, горел пожар Московский» про неудачи Наполеона в середине девятнадцатого века написал Николай Соколов.
Через две недели после отъезда Берзина последовал вызов Марио в Москву. Он не знал, что и брату пришло указание отправиться в Финляндию.
Все эти месяцы до отъезда в Суоми Иван в Испании жил на конспиративной квартире. К нему имели доступ несколько разведчиков, которые с ним проводили своего рода консультации. Он был обладателем ценной информации по тактике франкистов, мог охарактеризовать командиров различных подразделений и предположить с большой долей вероятности их дальнейшие действия на фронте.
Перед отъездом в Хельсинки Иван вышел на связь со штабс-капитаном, чтобы отозвать и его. Берзину было крайне необходимо иметь в Финляндии как можно больше своих людей с учетом Германии, которая раздувалась от оружия и растущих националистических амбиций. В случае нападения Ленинград, находившийся в тридцати километрах от советско-финской границы, оказался бы в смертельной опасности. Артобстрел дальнобойной артиллерии с территории Финляндии подвергал город большой угрозе, которую необходимо было ликвидировать.
Дипломатические пути пока не давали никакого результата. Передать в аренду остров Ханко и острова в Финском заливе взамен на существенную часть территории в Карелии Финляндия отказывалась. А в Ленинграде было сосредоточено около сорока процентов оборонной промышленности. К тому же Финляндия вела открытую враждебную пропаганду в прессе против СССР и призывала напасть и отторгнуть территории. На это нарком иностранных дел Литвинов еще в 1935 году указывал послу Финляндии как на неприемлемое поведение.
Разведупр и руководство страны остро нуждались в информации из Хельсинки. И потому Ивана так торопили.
Марио, прежде чем он снова превратится в Мануэля Родригеса, подготовили дополнительно для самостоятельной работы с передатчиком на случай отсутствия радиста и отправили обратно в Аргентину.
В его личном деле появилась запись о том, что причиной отзыва из нелегальной командировки, из Буэнос-Айреса, стало обвинение некоторыми сотрудниками Григория Крата, действовавшего в Аргентине под псевдонимом Мануэля Родригеса, в том, что он якобы станет невозвращенцем из-за несанкционированной женитьбы. И плохая характеристика от бывшего резидента Степана, которая не подтвердилась. «Бывшего резидента», потому что в Аргентину Мануэль возвращался снова в качестве резидента. На свое место.
Яна Карловича Берзина арестовали в ночь на 29 ноября по делу латышской фашистско-шпионской организации. Обвинений было много помимо этого. Из тюрьмы он уже не вышел…
Прощальный парад интербригад в Барселоне 1938 года прошел без братьев. А 1 апреля 1939 года война завершилась. Франко издал декларацию об окончании войны: «Красная Армия сдалась и сложила оружие, и национальные войска выполнили поставленные военные задачи. Война закончена».
Начался исход четырехсот тысяч республиканцев из страны. По большей части бежали во Францию. Более миллиона попали в тюрьмы и лагеря. Во время Испанской войны погибли четыреста тысяч, а после Франко продолжал сводить счеты с бывшими противниками. Расстреливал десятками тысяч год за годом.