Мы, безусловно, помним, что разговор Мэри с другими девушками в Грешемсбери состоялся два-три дня спустя после того, как Фрэнк великодушно предложил ей руку и сердце. Мэри твердо решила про себя, что все это чистой воды блажь, о которой и рассказывать-то никому не стоит, но сердце у нее ныло. Она была горда – и однако ж знала, что должна склонить выю перед чужой гордыней. Лишенная имени, она не могла не испытывать неумолимого, бескомпромиссного демократического неприятия к претензиям прочих, одаренных всем тем, чего сама была лишена. Именно такие чувства ее и обуревали, и она тем решительнее презирала снобов, которые тщеславились тем, что было для нее всего желаннее. Мэри с гордостью говорила себе, что внутренний человек, будь то мужчина либо женщина, нагое создание, одухотворенное живой душой, – это творение Господа, а все прочее не более чем платье, прикрывающее его наготу и сработанное руками человеческими, пошито ли оно портным или пожаловано королем. Разве не способна она поступать так же благородно, любить так же беззаветно, чтить Господа в небесах с той же неколебимой верой и свое божество на земле так же преданно, как если бы унаследовала голубую кровь от десятков высокородных предков? Так убеждала себя Мэри. И все же, говоря это, она знала, что, будь она мужчиной, таким как, например, наследник Грешемсбери, ничто не соблазнило бы ее замарать кровь своих детей женитьбой на низкорожденной. Ей казалось, что, будь она Августой Грешем, никакой мистер Моффат при всем его богатстве не добился бы ее руки, если бы только не смог в свой черед поведать ей о фамильной чести и о длинной веренице пращуров.

Вот так, в разладе сама с собою, Мэри вооружилась на борьбу с предрассудками света – предрассудками, которым сама была привержена всем сердцем.

И должно ли ей отказаться от давней приязни, от задушевных подруг только потому, что выяснилось: сама она никого не вправе назвать родней? Неужто ей не суждено больше с девической непосредственностью изливать сердце Беатрис Грешем – как равной? Неужто ей предстоит разлучиться с Пейшенс Ориэл и быть изгнанной – или скорее самой себя изгнать – из девичьих кружков и собраний Грешемсберийского прихода, неужто ей больше не найдется местечка среди юных сверстниц?

До сих пор в Грешемсбери спрашивали, что скажет и что думает Мэри Торн по такому-то и такому-то поводу, не реже, нежели интересовались мнением Августы Грешем – ничуть не реже, разве что в доме гостили барышни Де Курси. Неужели теперь и этому пришел конец? Так повелось с тех пор, как юные леди были детьми, и казалось само собой разумеющимся. Но теперь сама Мэри Торн задавалась вопросом, а правильно ли это. В самом ли деле ей предстоит обнаружить, что ее положение ложно и должно измениться?

Вот какие чувства обуревали девушку, когда она отказывалась стать подружкой невесты в свите Августы Грешем и предлагала Беатрис попрать ногой свою шею, когда она вынудила леди Маргаретту покинуть комнату и излагала свои грамматические теории касательно слова «смиренница», вот какие чувства обуревали Мэри, когда Фрэнк придержал для нее дверь столовой, а она с суровой миной спрятала руку за спину.

«Пейшенс Ориэл может поведать ему о своих родителях, – сказала себе Мэри. – Вот пусть Пейшенс и примет его руку, пусть она с ним и разговаривает». И очень скоро Мэри увидела, как Пейшенс и впрямь беседует с Фрэнком; при виде этого девушка молча ушла, и смешалась с пожилыми гостями, и с превеликим трудом сдержала слезинку, что грозила того гляди скатиться по щеке.

Но откуда бы взяться слезинке? Разве гордая Мэри не заявила Фрэнку, что все его ухаживания – просто мальчишеская дурь? Разве не так сказала она, пока еще имела основания надеяться, что ее кровь ничем не хуже его крови? Разве она не распознала с первого взгляда, что его любовные признания не следует принимать всерьез: они просто смешны? И однако ж в уголке ее глаза дрожала слезинка, потому что этот мальчишка, которого она отчитала и прогнала от себя, чью руку, предложенную из самых дружеских побуждений, только что отвергла, – потому что он, получив от нее отпор, дурачится и любезничает с той, которая не так с ним строга!

Мэри все слышала: пока с Фрэнком и Пейшенс была леди Маргаретта, голоса этих двоих разносились громко и весело; чуткий слух девушки уловил также, что, как только леди Маргаретта их оставила, голос Фрэнка зазвучал приглушенно и нежно. А Мэри пошла себе дальше, молча, глядя прямо перед собою, и постепенно отстала от всех прочих.

Приусадебные угодья с одной стороны почти вплотную примыкали к деревне. В этой их части на всю длину деревенской улицы тянулась тропа, и в дальнем конце сада, у калитки, которая выводила в деревню и открывалась изнутри, под большим раскидистым тисом притулилась скамеечка. Отсюда в просвете между домами можно было разглядеть приходскую церковь в парке по другую сторону. В этот-то укромный уголок и пришла Мэри и присела на скамеечку, твердо вознамерившись избавиться и от слез, и от их следов, прежде чем снова покажется миру.

«Я никогда больше не буду здесь счастлива, – сказала себе девушка. – Никогда. Я больше не одна из них, и, значит, жить среди них я не могу». Тут ей подумалось, что она ненавидит Пейшенс Ориэл, но за первой мыслью тотчас же последовала другая – такого рода мысли ведь сменяются быстро, – что она вовсе не питает ненависти к Пейшенс Ориэл, напротив, искренне ее любит, прямо-таки души в ней не чает; что Пейшенс Ориэл – очень милая девушка и в один прекрасный день, конечно же, станет хозяйкой Грешемсбери, чему Мэри только порадуется. Тут-то ослушница-слезинка и взяла верх, и сорвалась с ресниц, и скатилась по щеке, и упала на руку, безвольно лежавшую на колене. «Что я за дуреха! Что за идиотка! Что за пустоголовая, глупая трусиха!» – воскликнула Мэри, вскакивая на ноги.

И вдруг где-то совсем рядом, у калитки, послышались голоса. Голоса ее дяди и Фрэнка Грешема.

– Благослови вас Господь, Фрэнк! – промолвил доктор, выходя наружу. – Вы ведь простите старому другу нудную нотацию? Хотя вы теперь взрослый мужчина, разумный и рассудительный, и по парламентскому закону отвечающий за свои поступки.

– Разумеется, прощу, доктор, – заверил Фрэнк. – От вас я готов выслушать нравоучение и подлиннее.

– Ну, во всяком случае, уже не сегодня, – сказал доктор, затворяя за собой калитку. – Если встретите Мэри, скажите ей, что мне пришлось срочно уйти. Я пришлю за ней Джанет.

Старуха Джанет была служанкой в докторском доме.

Мэри предпочла остаться незамеченной; она замерла неподвижно, дождалась, чтобы калитка со щелчком закрылась, и только тогда стремительно зашагала назад к усадьбе по той же тропе, по которой пришла сюда. Однако ж как только она тронулась с места, то обнаружила, что за ней следуют; не прошло и нескольких мгновений, как Фрэнк поравнялся с ней.

– Ой, Мэри! – негромко окликнул он девушку, еще не вполне ее догнав. – Ну надо же, мне как раз поручили тебе кое-что передать, а вот и ты! А что ты тут делаешь совсем одна?

Первым побуждением Мэри было напомнить Фрэнку, чтобы тот не называл ее больше по имени, но девушка тут же осознала, что прямо сейчас требовать этого неблагоразумно. Следы слез никуда не делись, и она хорошо понимала, что нужно очень немного – малейшее проявление нежности с его стороны, самое незначительное усилие с ее стороны выказать равнодушие – и тут уже одной нежданной слезинкой не обойдешься: слезы польются ручьем. Так что лучше ей сделать вид, будто она и не вспоминает о происшедшем. Здесь, в Грешемсбери, пусть зовет ее Мэри, если ему так хочется. Скоро он уедет, а пока он здесь, она станет держаться от него подальше.

– Твоего дядю срочно вызвали к какой-то старушенции в Сильвербридж.

– В Сильвербридж! Значит, он вернется только к утру. И чего больной не послать бы за доктором Сенчери?

– Наверное, она решила, что двум старухам промеж себя не поладить.

Мэри не сдержала улыбки. Ей не нравилось, когда дядя уезжал так поздно и так далеко, но всякий раз, когда его приглашали во вражеский стан, это ощущалось как маленькая победа.

– А за тобой должна зайти Джанет. Однако ж я сказал доктору, что беспокоить еще одну старушку нет нужды. Разумеется, я сам провожу тебя домой.

– Нет-нет, мистер Грешем, ни в коем случае!

– Конечно же провожу, еще бы не провожу!

– Как! В этот великий день, когда все до одной дамы только вас и высматривают, только о вас и говорят! Уж не хотите ли вы окончательно настроить против меня графиню? Вообразите, как рассердится леди Арабелла, если вы бросите гостей и уйдете невесть куда!

– Послушать тебя, Мэри, так можно подумать, ты сама пойдешь пешком в Сильвербридж!

– Что, если и так?

– Если я тебя не провожу, проводит кто-нибудь еще. Джон или Джордж…

– Господи милосердный, Фрэнк! Чтоб меня да провожал до дома кто-то из Де Курси!

Она позабылась – и позабыла о чинной благопристойности, ведь никак невозможно было удержаться от ехидной шутки в отношении высокородных Де Курси; она позабылась и назвала его Фрэнком в прежней, свободной и непринужденной манере – и тут же, спохватившись, с достоинством выпрямилась, закусила губку и дала зарок впредь не терять бдительности.

– Ну, словом, выбирай: либо кто-нибудь из них, либо я, – заявил Фрэнк. – Неужели ты предпочтешь мне моего кузена Джорджа?

– Вам обоим я предпочту Джанет, ведь рядом с ней мне не придется чувствовать себя обузой.

– Обузой! Мэри, для меня?

– Да, мистер Грешем, обузой для вас. Провожать домой по грязи деревенских барышень – это тяжкая повинность. Все джентльмены так считают.

– Никакой грязи нет, иначе тебя бы вообще пешком не отпустили.

– О, деревенские девушки, в отличие от светских джентльменов, ко всему привычные!

– Да я бы на руках тебя домой отнес, Мэри, скажи только слово, – не без пафоса заявил Фрэнк.

– Ох, боже мой, пожалуйста, не надо, мистер Грешем, мне бы это совсем не понравилось, – возразила Мэри, – тачка и то предпочтительнее.

– Да, конечно, помню: все что угодно, лишь бы не моя рука!

– Разумеется, все что угодно – любое средство передвижения. Вздумай я изображать младенца, а вы няньку, мы оба чувствовали бы себя неловко!

Фрэнк Грешем был в замешательстве, сам толком не понимая почему. Он пытался сказать возлюбленной что-нибудь нежное, но любое его слово она обращала в шутку. Мэри невозможно было упрекнуть в холодности, отвечала она вполне доброжелательно, и однако ж он остался недоволен. Неприятно, если милые сентиментальные любезности обращают в фарс, когда ты всерьез влюблен. Кроме того, Мэри отшучивалась так непринужденно; казалось, в сердце ее царят мир и покой. Фрэнк был всерьез раздосадован. Если бы он только знал всю правду как есть, он, вероятно, утешился бы.

Насмешки ее были для влюбленного что ушат холодной воды, но Фрэнк твердо вознамерился не уступать. Три дня назад, получив отпор, он ушел, признавая поражение, признавая с печалью и стыдом. Но с тех пор он достиг совершеннолетия, с тех пор он успел сказать речь, и не одну, и к нему самому тоже обращались с речами; с тех пор он набрался храбрости, флиртуя с Пейшенс Ориэл. Он хорошо помнил старую пословицу: робкое сердце не завоюет прекрасной дамы; посему он решил, что сердце его не сробеет и что он попробует завоевать даму пылкой отвагой.

– Мэри, – произнес Фрэнк, внезапно остановившись – ведь они почти дошли до лужайки и до них уже доносились голоса гостей. – Мэри, ты ко мне жестока.

– Не думаю, мистер Грешем, но если и так, не надо сводить счеты. Я слабее вас и я в вашей власти, поэтому не будьте жестоки ко мне.

– Ты не дала мне руки, – продолжал он. – Из всех гостей, собравшихся в Грешемсбери, только ты одна не пожелала мне счастья, только ты одна…

– Я охотно пожелаю вам счастья… я от души желаю вам счастья; вот моя рука. – И Мэри открыто протянула ему руку без перчатки. – Вы в достаточной степени джентльмен, чтобы меня понять. Вот вам моя рука; я верю, что вы ею не злоупотребите.

Фрэнк завладел ее рукой и тепло ее пожал, как пожал бы любому другому другу в подобных обстоятельствах. Но не выпустил ее руки, как ему следовало бы. Фрэнк не был святым Антонием, и со стороны мисс Торн подвергать его такому искушению было в высшей степени неразумно.

– Мэри, – проговорил он, – милая Мэри! Ненаглядная моя Мэри! Если бы ты только знала, как я люблю тебя!

Произнося эти слова и держа мисс Торн за руку, Фрэнк стоял на тропе, спиной к лужайке и к дому, и потому не сразу заметил свою сестру Августу, которую угораздило появиться именно в этот момент. Мэри покраснела до полей соломенной шляпки и резко вырвала руку. Движение это не укрылось от внимания Августы; поняла и Мэри, что Августа все видела.

По моему нудному, непомерно затянутому рассказу читатель, чего доброго, вообразит, что рукопожатие длилось несовместимо с возражениями дамы против такого положения дел, но вина целиком моя, а вовсе не ее. Если бы я владел сжатым, стремительным, обрывочным стилем повествования, уж я бы вместил все – недостойное поведение Фрэнка, немедленное возмущение Мэри, появление Августы, ее по-аргусовски острый, все подмечающий глаз и последующее горе Мэри – в пяти словах и в полудюжине тире и кавычек. Вот так и следовало рассказывать, ведь, надо отдать Мэри должное, она не задержала свою руку в руке Фрэнка ни на мгновение дольше неизбежного.

Фрэнк, почувствовав, что девичья ручка высвободилась, и с запозданием услышав, как скрипит гравий под чужими шагами, резко обернулся.

– А, это ты, Августа? Ну, чего тебе?

Августа от природы не была злючкой, ведь в ее жилах голубая кровь Де Курси отчасти смягчалась достоинствами Грешемов, и ей вовсе не хотелось настраивать против себя брата, предавая огласке его мелкие любовные грешки. Но рассуждения тети касательно опасности таких встреч, как та, что только что произошла на ее глазах, запали Августе в душу; она так и вздрогнула, увидев брата у самого края пропасти, о которой графиня особо предостерегала леди Арабеллу. Августа, как сама она отлично сознавала, выполняла свой долг перед семьей – шла замуж за портновского сына, которого нисколько не любила, – шла только потому, что портновский сын обладал баснословным богатством. А когда одна представительница семейства в лепешку расшибается ради семьи, ей больно видеть, как благие плоды ее усилий сводит на нет безрассудство другого члена семьи. Будущую миссис Моффат и впрямь так удручило легкомыслие молодого наследника, что она позволила себе состроить мину под стать тете Де Курси.

– Ну, что такое? – не без раздражения переспросил Фрэнк. – Чего задрала подбородок и косо смотришь?

С сестрами Фрэнк привык вести себя сущим деспотом и успел позабыть, что старшая из них вот-вот перейдет из-под его власти под власть портновского сына.

– Фрэнк, – промолвила Августа, причем тон ее голоса делал честь поучительным урокам, преподанным ей за последнее время. – Тетушка Де Курси желает немедленно переговорить с тобой в малой гостиной.

Про себя Августа решила дать мисс Торн совет-другой, как только брат оставит их вдвоем.

– В малой гостиной, говоришь? Что ж, Мэри, пойдем все вместе, время как раз к чаю.

– Фрэнк, ступай сейчас же, не мешкая, – промолвила Августа, – графиня рассердится, если ты заставишь ее ждать. Она за тобой уже двадцать минут назад послала. А мы с Мэри Торн вернемся следом за тобой.

«Мэри Торн» было сказано таким тоном, что Мэри сей же миг гордо вскинула голову.

– Мэри Торн не задерживает никого из вас, – произнесла она.

Фрэнк тоже расслышал в сестрином голосе нечто такое, что не предвещало Мэри добра; он понял, что кровь Де Курси в жилах Августы уже восстает против докторской племянницы в том, что касается брата, хоть та же самая кровь, так уж и быть, снизошла до портновского сына в ее собственном случае.

– Ладно, уже иду, – буркнул он, – но смотри мне, Августа, если ты хоть слово сболтнешь про Мэри…

Ох, Фрэнк! Фрэнк! Какой же ты еще мальчишка! Простофиля, безмозглый простофиля как есть! Разве так полагается ухаживать – просить одну девушку не ябедничать про другую, как будто вы втроем все еще дети и изорвали свои платьица и штанишки, перелезая вместе через изгородь? Ох, Фрэнк! Фрэнк! И это – полноправный наследник Грешемсбери? Это ты-то – взрослый, дееспособный мужчина, отвечающий за свои поступки? Это ты-то – лихой наездник, который только что грозился молодому Гарри Бейкеру и Досточтимому Джону заткнуть их обоих за пояс на полевании? Это ты-то – совершеннолетний? Да тебе еще за материнскую юбку держаться!

«Если ты хоть слово сболтнешь про Мэри…»

Сестре-то он свою волю объявил, но продвинуться дальше этого ему было не суждено. Глаза Мэри вспыхнули таким негодованием, что Фрэнк лишился дара речи задолго до того, как звук ее голоса достиг его слуха, и однако ж заговорила она сразу же, как только в голову ей пришли нужные слова, причем заговорила громко, во всеуслышание:

– Сболтнет хоть слово про Мэри, мистер Грешем! А почему бы ей и не сказать о Мэри столько слов, сколько ей заблагорассудится? Сейчас я тебе все объясню, Августа! А также попрошу ни в коем случае не молчать ради меня. Что до меня, ты вольна говорить кому хочешь. Вот уже во второй раз твой брат…

– Мэри, Мэри, – вмешался Фрэнк, пытаясь ее унять.

– Прошу прощения, мистер Грешем, но вы вынуждаете меня рассказать вашей сестре все как есть. Он уже дважды позволил себе поразвлечься, обращая ко мне слова, которые с его стороны произносить очень дурно, и…

– Мэри, что ж в том дурного?

– Слова, произносить которые с его стороны было очень дурно, – твердо повторила Мэри, – а с моей стороны было бы нелепо слушать. Он, вероятно, то же самое говорит и другим, – добавила Мэри, не в силах позабыть глубочайшую из ран, флирт с Пейшенс Ориэл, – но в отношении меня это почти жестоко. Другая девушка его бы просто высмеяла или прислушалась бы к нему, это уж как ей угодно, но я не могу ни того ни другого. Теперь ноги моей не будет в Грешемсбери, по крайней мере пока он не уедет, и, Августа, пожалуйста, пойми: в том, что касается меня, нет ничего такого, чего нельзя было бы рассказать всему свету.

Договорив, Мэри решительно зашагала вперед, немного обогнав брата с сестрой, – гордая как королева. Если бы в этот миг с ней повстречалась сама леди Де Курси, графиня бы, верно, вынуждена была уступить ей дорогу.

– «Если ты хоть слово сболтнешь про Мэри!» – повторила девушка себе, но по-прежнему громко и вслух. – Ни о чем нет нужды умалчивать на мой счет, ни о чем, ни о чем!

Августа, ошеломленная этой вспышкой негодования, последовала за Мэри; последовал и Фрэнк, но не молча. Когда первая оторопь при виде праведного гнева Мэри прошла, он почувствовал, что должен хоть как-то оправдаться перед возлюбленной и подтвердить чистоту своих намерений.

– Рассказывать тут и впрямь нечего, во всяком случае, про Мэри, – заявил он сестре, – но насчет меня, если ты не намерена считаться с желаниями брата, можешь рассказать вот что – я люблю Мэри Торн всем сердцем и никогда не полюблю другую.

К тому времени они дошли до лужайки, и Мэри смогла наконец свернуть с дорожки, ведущей к дому. На прощанье она произнесла, на сей раз совсем тихо:

– Я не могу помешать ему болтать вздор, Августа, но будь мне свидетельницей, слушать его я отказываюсь. – И с этими словами девушка едва ли не бегом кинулась в дальнюю часть сада, где завидела Беатрис.

А Фрэнк, шагая с сестрой к дому, попытался выманить у нее обещание не ябедничать о том, что она только что видела и слышала.

– Разумеется, Фрэнк, это все чепуха и вздор, – заявила та, – и не следует тебе так шутить.

– Да, но, Гусси, полно тебе, мы с тобой всегда были друзьями, зачем нам ссориться накануне твоей свадьбы?

Однако ж Августа так ничего ему и не пообещала.

Дойдя до дома, Фрэнк обнаружил, что графиня ждет его в малой гостиной – и терпение у нее явно на исходе. Юноша уже осознал, что разговор предстоит непростой. По дороге его остановили целых трое – его мать, одна из младших сестер и леди Амелия – и напомнили, что графиня заждалась; более того, Фрэнк заметил, что у двери выставили что-то вроде стражи, чтобы ее сиятельству никто не помешал.

Едва Фрэнк переступил порог гостиной, графиня было нахмурилась, но чело ее тут же разгладилось, и она пригласила племянника сесть на загодя приготовленный для него стул напротив диванного подлокотника, на который опиралась сама. Перед ней стоял маленький столик, а на столике – чайный прибор, так что графиня могла поучать племянника с таким же удобством, как если бы вещала с проповеднической кафедры.

– Дорогой мой Фрэнк, – проговорила она тоном, приличествующим для сообщения столь важного, – сегодня ты достиг совершеннолетия.

Фрэнк заверил, что всецело это сознает, ведь «всю эту шумиху потому и затеяли».

– Да, сегодня ты стал совершеннолетним. Мне бы, безусловно, хотелось, чтобы этот повод в Грешемсбери отметили с более подобающими проявлениями радости.

– Да полно, тетушка! Мне кажется, мы все повеселились от души.

– Грешемсбери, Фрэнк, это родовая усадьба первого из нетитулованных землевладельцев Барсетшира – во всяком случае, именно так оно и должно быть.

– Что ж, это чистая правда. Я твердо знаю, человека лучше отца в целом графстве не сыщешь.

Графиня вздохнула. Ее мнение о бедняге сквайре разительно отличалось от Фрэнковского.

– Как бы то ни было, теперь сделанного не воротишь. Первому из коммонеров Барсетшира подобает занимать положение – я, конечно, не говорю, равное пэру…

– Ну что вы, как можно, – согласился Фрэнк. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что в голосе юноши прозвучала легкая ирония.

– Нет, никоим образом не равное пэру, но все-таки весьма весомое. Разумеется, мои надежды в первую очередь связаны с Порлоком.

– Разумеется, – кивнул Фрэнк, думая про себя, на каком зыбком основании зиждутся тетины надежды, ведь юношеская карьера лорда Порлока была отнюдь не такова, чтобы всецело радовать родителей.

– Да, связаны с Порлоком. – И графиня приосанилась, но как мать – вздохнула. – А наряду с Порлоком я беспокоюсь за тебя, Фрэнк.

– Право же, тетушка, я вам очень признателен. Но со мною все будет в порядке, вот увидите.

– Грешемсберийское имение, милый мой мальчик, уже не то, что прежде.

– В самом деле? – удивился Фрэнк.

– Да, Фрэнк, совершенно не то. Не хочу говорить ничего дурного о твоем отце. Вероятно, это скорее его беда, чем вина…

«Вечно она цепляется к отцу, вечно на него нападает, – сказал себе Фрэнк, твердо решив хранить верность той части семьи, к которой предпочитал принадлежать.

– Но факт остается фактом, Фрэнк, всем нам очевидно – Грешемсберийское имение уже не то, что прежде. И твой долг – возвратить ему былое величие.

– Мой долг? – озадаченно повторил Фрэнк.

– Да, Фрэнк, твой прямой долг. Теперь все зависит от тебя. Ты, разумеется, знаешь, что твой отец задолжал крупную сумму денег.

Фрэнк пробормотал что-то себе под нос. До него уже доходили неясные слухи о том, что его отец не то чтобы благополучен в финансовом плане.

– Кроме того, он продал Боксоллский холм. На то, чтобы откупить Боксоллский холм обратно, надежды, увы, нет. Его приобрел какой-то гадкий человек, железнодорожный подрядчик, кажется…

– Да, Скэтчерд.

– Так вот, я слыхала, он там дом построил. Видимо, выкупить эту землю уже не удастся, но ты, Фрэнк, обязан выплатить все долги, обременяющие имение, и приобрести участок, равный по площади Боксоллскому холму.

Фрэнк во все глаза уставился на тетю, словно засомневавшись, в своем ли она уме. Ему – выплатить семейные долги! Ему – прикупить земельную собственность, приносящую четыре тысячи фунтов в год! Однако ж юноша промолчал, ожидая, что тайна вот-вот разъяснится.

– Фрэнк, ты ведь меня понимаешь.

Фрэнк был вынужден признать, что именно сейчас смысл тетиных речей для него не столь кристально ясен, как обычно.

– У тебя остается только один выход, Фрэнк. Твое положение как наследника Грешемсбери весьма завидно, но, к сожалению, по вине твоего отца ты настолько стеснен в средствах, что, если сам дела не поправишь, соответствовать своему положению не сможешь. Фрэнк, ты должен жениться на деньгах.

– Жениться на деньгах! – воскликнул он, впервые осознав, что приданое Мэри Торн, скорее всего, окажется весьма скромным. – Жениться на деньгах!

– Да, Фрэнк. Не знаю никого, чье положение так настоятельно бы этого требовало, и, к счастью для тебя, тебе это проще, чем кому бы то ни было. Во-первых, ты очень хорош собой.

Фрэнк закраснелся, как шестнадцатилетняя девушка.

– Кроме того, поскольку об истинном положении дел тебя уведомили в столь раннем возрасте, ты, конечно же, не обременен никакими неблагоразумными связями или опрометчивой помолвкой.

Фрэнк снова покраснел до ушей и, сказав себе: «Да ей-то откуда знать, нашей старушенции!» – преисполнился некоторой гордости от того, что пылает страстью к Мэри Торн и уже успел сделать ей предложение.

– А твои родственные связи с замком Курси, – продолжала графиня, доводя список Фрэнковых преимуществ до блистательной кульминации, – настолько облегчат тебе задачу, что, право же, никаких трудностей у тебя не возникнет.

Фрэнку ничего не оставалось, кроме как выразить глубочайшую признательность замку Курси и его обитателям.

– Разумеется, мне бы не хотелось ничего предпринимать за твоей спиной, Фрэнк, но я скажу, что мне тут пришло в голову. Ты, вероятно, слыхал про мисс Данстейбл?

– Про дочку торговца ливанским маслом?

– И ты, конечно же, знаешь, как велико ее состояние, – продолжала графиня, демонстративно пропуская мимо ушей упоминание про масло. – Оно просто огромное – если мы имеем в виду нужды и потребности коммонера. Так вот, она приезжает погостить в замок Курси, и мне хотелось бы, чтобы ты с ней познакомился.

– Но, тетя, как раз сейчас мне нужно приналечь на учебу, у меня ж выпускные экзамены в октябре.

– Экзамены! – фыркнула графиня. – Право, Фрэнк, я с тобой разговариваю о твоих перспективах, о твоем будущем положении, о важном решении, от которого все зависит, а ты мне про какие-то экзамены!

Однако Фрэнк упрямо твердил, что непременно должен сдать выпускные экзамены и получить диплом и что он засядет за книги завтра же, в шесть утра.

– Но ведь ты можешь с тем же успехом заниматься и в замке Курси. Мисс Данстейбл тебе ничем не помешает, – заявила тетя, понимая, что иногда полезно и уступить, – но я очень прошу тебя приехать и с ней познакомиться. Она – очаровательнейшая молодая женщина, как рассказывают, очень образованная и…

– Сколько ей лет? – спросил Фрэнк.

– Не знаю в точности, – уклончиво отвечала графиня, – но я так понимаю, в создавшихся обстоятельствах это и не важно.

– Ей тридцать? – предположил Фрэнк, в глазах которого любая незамужняя женщина этого возраста была старой девой.

– Полагаю, примерно так и есть, – согласилась графиня, которая смотрела на дело совсем с иной точки зрения.

– Тридцать! – воскликнул Фрэнк вслух, однако ж словно бы говоря сам с собою.

– В данном случае возраст значения не имеет, – повторила графиня, понемногу начиная сердиться. – Когда речь идет о вопросе жизненно важном, незачем приводить возражения, никакого веса не имеющие. Если ты хочешь высоко держать голову, если ты хочешь представлять графство в парламенте, как твой отец, дед и прадеды, если хочешь иметь крышу над головой и впоследствии оставить Грешемсбери своему сыну, ты должен жениться на деньгах. Какая разница, сколько лет мисс Данстейбл, двадцать восемь или тридцать? У нее есть деньги, и если ты на ней женишься, то можешь считать, что свое положение в жизни ты упрочил.

Фрэнк был потрясен красноречием тети и тем не менее твердо решил про себя, что ни за что не женится на мисс Данстейбл. Как можно, если он уже дал слово Мэри Торн в присутствии родной сестры? Однако в разговоре с тетей Фрэнк об этом обстоятельстве предпочел умолчать – и стал перечислять все прочие возражения, приходящие ему в голову.

Во-первых, он так озабочен предстоящими экзаменами, что ему сейчас не до женитьбы, более того, он предложил отодвинуть этот вопрос на потом, когда закончится сезон охоты; он заявил, что никак не может посетить замок Курси, пока от портного не доставили новый костюм, и, наконец, вспомнил, что договорился на следующей неделе порыбачить с мистером Ориэлом.

Однако ж все эти, безусловно, веские доводы на графиню никоим образом не подействовали.

– Чушь, Фрэнк, – отрезала она. – О какой рыбалке может идти речь, когда на карту поставлено Грешемсбери? Завтра ты едешь со мной и с Августой в замок Курси.

– Как завтра, тетя! – воскликнул Фрэнк: так вскрикнет от ужаса приговоренный преступник, услышав, что казнь назначена на ближайший день. – Как завтра!

– Да, мы возвращаемся завтра и будем очень рады, если ты присоединишься к нам. Мои друзья, в том числе и мисс Данстейбл, приезжают в четверг. Мисс Данстейбл тебе понравится, я уверена. Я уже все уладила с твоей матерью, так что говорить больше не о чем. Доброй ночи, Фрэнк.

Фрэнк, видя, что возражать бесполезно, распрощался и отправился на поиски Мэри. Но Мэри полчаса назад ушла домой вместе с Джанет, так что он воззвал к сестре Беатрис:

– Беатрис, завтра я еду в замок Курси.

– Да, мама говорила.

– Ну что ж, я только сегодня стал совершеннолетним и не хочу начинать с того, чтобы поступать всем наперекор. Но я тебе так скажу – даже ради всех Курси Барсетшира я больше недели в замке Курси не задержусь. Беатрис, а ты про мисс Данстейбл что-нибудь слышала?