Выше говорилось довольно, чтобы читатель уже понял: Роджер Скэтчерд, в прошлом – пьяница-каменщик из Барчестера, который не замедлил отомстить за нанесенную сестре обиду, с тех пор сделался большим человеком. Он стал подрядчиком, сперва брал мелкие заказы, как то: полмили или около того железнодорожной насыпи, три-четыре моста через канал, а потом и крупные: строил правительственные больницы, шлюзы, доки и набережные, а за последнее время прибрал к рукам прокладку целых железнодорожных линий.

Время от времени он работал здесь с одним компаньоном, там с другим, но в целом предпочитал полагаться только на себя и прибылью ни с кем не делиться, и теперь, ко времени нашей истории, баснословно разбогател.

Причем приобрел он больше, чем золотые горы. Случалось, что правительству требовалось срочно выполнить какой-то из ряда вон выходящий заказ – и Роджер Скэтчерд оказывался в нужном месте в нужное время. Случалось, что необходимо было проложить участок железной дороги в срок вдвое короче обычного или затевалась какая-нибудь спекуляция, для которой требовались немалые средства и изрядная отвага, и на помощь снова приходил Роджер Скэтчерд. Тогда-то он и был вознесен на головокружительную высоту как герой газетных передовиц и вошел в число тех, кого «царь хочет отличить почестью». В один прекрасный день он поцеловал руку ее величеству и вернулся в свой новый великолепный особняк на Боксоллском холме сэром Роджером Скэтчердом, баронетом.

– А таперича, миледи, – объявил он, разъяснив жене, сколь высокое положение она теперь занимает благодаря его трудам и по воле королевы, – давай-ка поужинаем да хряпнем капелюху чего-нить горячительного.

Под «капелюхой чего-нить горячительного» подразумевалась доза спиртного, достаточная, чтобы свалить с ног трех обыкновенных мужчин.

Победив мир, Роджер Скэтчерд не победил своих былых дурных привычек. В самом деле он во всем остался тем же самым человеком, который когда-то в фартуке каменщика расхаживал по улицам Барчестера. От фартука он избавился, но тяжелый, выпуклый лоб его по-прежнему задумчиво хмурился, а из-под него свирепо посверкивали глаза. Все тот же весельчак и душа компании, все тот же неутомимый труженик, переменился он лишь в одном – теперь он умел работать как трезвым, так и пьяным, причем, как поговаривали, одинаково хорошо. Те, кто склонен был видеть в нем героя – а между тем сложилась целая школа почитателей, готовых поклоняться ему как воплощению идеи божественного, сверхчеловеческого, вдохновенного пророка и чудотворца, – заявляли, что его великие труды вершились всего успешнее, его расчеты оказывались всего точнее и всего зорче прозревал он будущий баланс прибылей и убытков, когда пребывал под воздействием румяного божка. В глазах почитателей эти «приступы», как в его кругу называли периоды невоздержанности, сиречь запои, были моментами особого вдохновения – божественным безумием, во власти коего он наиболее близко общался с высшими силами, покровительствующими торговым сделкам; его элевсинскими мистериями, к участию в которых наряду с ним допускались лишь немногие избранные.

– Скэтчерд вот уже с неделю пьет без просыху, – говорили они промеж себя в тот судьбоносный момент, когда решалось, чье коммерческое предложение по строительству гавани, в которой сосредоточится вся торговля Ланкашира, или железной дороги от Бомбея до Кантона будет в итоге принято. – Скэтчерд вот уже с неделю пьет без просыху; я слыхал, он уже больше трех галлонов бренди уговорил.

И все преисполнялись уверенности, что возводить порт или прокладывать железную дорогу поручат никому иному, как Скэтчерду.

Однако как бы то ни было – в самом ли деле сэр Роджер во хмелю и впрямь работал успешнее обычного или нет, несомненно одно: невозможно по шесть-семь раз в год неделю напролет глушить бренди, не причинив серьезного и непоправимого вреда бренной плоти. Какой бы немедленный эффект ни производили такие симпозиумы на разум (в случае Скэтчерда это были никакие ни симпозиумы, а скореепозиумы, да простится мне такое словотворчество, – ведь в зрелые годы он предпочитал напиваться в одиночестве) и как бы мало зла или, напротив, как бы много добра ни приносили эти возлияния его мозгу, на теле его они сказывались самым пагубным образом. Не то чтобы он слабел и чах или выглядел старым и беспомощным, не то чтобы у него тряслись руки или мутнели глаза, но во время запоев жизнь его зачастую висела на волоске. Господь наделил Скэтчерда поистине богатырской статью: он был достаточно силен, чтобы действовать невзирая на все разрушительные потрясения; достаточно силен, чтобы подавить и победить дурноту, и головные боли, и недомогания, которым подвержены служители Бахуса, но сила эта имела предел. Если могучий организм постоянно подтачивать, рано или поздно он не выдержит, и развалится, и придет в негодность, и крепкий, дюжий здоровяк в одночасье станет хладным трупом.

В целом свете у Скэтчерда был один-единственный друг. Причем друг не в привычном смысле этого слова. Друг этот не делил с ним стол, не пил с ним и даже беседовал с ним нечасто. Их жизненные пути далеко разошлись. У них были совершенно разные вкусы. Они принадлежали к разным слоям общества, и слои эти почти не соприкасались. Скэтчерд не имел ничего общего со своим единственным другом, но доверял ему так, как не доверял ни одной другой живой душе.

Он доверял этому человеку – но даже ему не доверял до конца, во всяком случае так, как принято между друзьями. Он полагал, что этот человек его не ограбит и, скорее всего, не обманет, не станет пытаться делать на нем деньги, не станет его обсчитывать или наживаться на нем, прикидывая баланс прибылей и убытков, и потому решил им воспользоваться. Но советы своего друга, равно как и его образ мыслей, Скэтчерд ни во что не ставил, не верил в его теории и тем более в его методы. Советы друга были ему не по нутру, да и его общество, по правде сказать, тоже, ведь друг имел обыкновение сурово его отчитывать. А Роджер Скэтчерд многого добился в этом мире и сколотил изрядное состояние, в то время как его друг ничего особенного не совершил и денег не заработал. Невозможно ж терпеть, чтобы человека практичного и предприимчивого призывал к ответу какой-то непрактичный неудачник; во всяком случае, Роджер Скэтчерд ничего подобного терпеть не собирался – он смотрел на людей своего класса как на героев дня, а себя почитал среди них отнюдь не последним.

Другом этим был наш общий друг доктор Торн.

О том, как доктор Торн впервые познакомился со Скэтчердом, уже рассказано выше. Ему поневоле пришлось общаться с этим человеком в ходе судебного процесса, и тогда Скэтчерду хватило не только здравого смысла, но и чуткости, чтобы понять: доктор повел себя очень достойно. Общение между ними продолжилось и далее, на разные лады. Вскоре после освобождения из тюрьмы Скэтчерд постепенно пошел в гору и первые свои сбережения доверил доктору. Так возникли между ними финансовые отношения, которые так полностью и не прекратились и привели к тому, что Скэтчерд откупил Боксоллский холм, а сквайр получил крупные денежные ссуды.

Тесно общались они и по другому поводу, не всегда приятному. Доктор издавна был лечащим врачом сэра Роджера и, неустанно пытаясь спасти пьяницу от страшной участи, частенько ссорился с пациентом.

Необходимо рассказать про сэра Роджера еще кое-что. В политике он, как и прежде, оставался яростным радикалом и мечтал занять положение, позволяющее дать этой ярости выход. С этой целью он собирался баллотироваться от своего родного Барчестерского округа в надежде обойти ставленника Де Курси; ради этого он теперь и приехал в Боксолл-Хилл.

И притязания его на место в парламенте от Барчестера были не так уж и беспочвенны. Если могли помочь деньги, то денег у него водилось немерено и он был готов их потратить, в то время как мистер Моффат, по слухам, столь же твердо вознамерился не совершать подобной глупости. Кроме того, сэр Роджер обладал своеобразным грубоватым красноречием и умел обратиться к жителям Барчестера на том языке, который находил отклик в их душах; в словах, которые одних располагали к нему, а в глазах других делали его омерзительным чудовищем; а вот мистер Моффат своим красноречием не приобретал себе ни друзей, ни врагов. Барчестерские буяны звали его безголосым псом, который даже лаять неспособен, и порою саркастически добавляли, что эта псина и кусаться-то не умеет. Однако его поддерживали Де Курси, и еще у него было «преимущество обладания» – он ведь уже заседал в парламенте. Таким образом, сэр Роджер понимал, что за победу придется побороться.

Тем вечером доктор Торн благополучно возвратился из Сильвербриджа, Мэри дождалась дядю и напоила его чаем. Его вызывали на консультацию с доктором Сенчери: этот добродушный пожилой джентльмен настолько отпал от священных заповедей Филгрейва, что время от времени соглашался стерпеть такое унижение.

На следующее утро доктор рано позавтракал и, оседлав своего коренастого мышастого жеребчика, выехал в Боксолл-Хилл. Ему предстояло не только договориться о новой ссуде для сквайра, но и исполнить врачебный долг. Сэр Роджер получил подряд на постройку канала от моря до моря через Панамский перешеек и ушел в недельный запой, и в результате леди Скэтчерд, собравшись с духом, написала другу мужа – доктору.

И доктор потрусил на своем мышастом жеребчике в Боксолл-Хилл. В придачу ко всем прочим своим достоинствам доктор был отличным наездником и по вызовам разъезжал обычно верхом. Тот факт, что он время от времени с превеликим удовольствием выезжал на охоту в Восточный Барсетшир, вероятно, еще больше укреплял его дружбу со сквайром.

– Ну что, миледи, как он? Надеюсь, не хуже? – спросил доктор, обмениваясь рукопожатием с титулованной хозяйкой Боксолл-Хилла в малой столовой, что находилась в глубине дома. Парадные комнаты были обставлены со всей пышностью, но они предназначались для приемов, а так как принимать-то было некого, поскольку никого не приглашали, от роскошных покоев и не менее роскошной меблировки для леди Скэтчерд пользы было мало.

– Ох, доктор, плоховато ему, – пожаловалась ее милость горестно, – плоховато, что греха таить. В затылке у него точно молотком долбят, и долбят, и долбят, и коли вы не поможете, так думаю, эта долбежка его совсем доконает.

– Он в постели?

– А как же, лежит. Когда ему сплохело, он же был вообще никакущий, ну мы его в кровать и уложили. Да еще у него ноги не слушаются, так что он с тех пор и не вставал, но с ним сидит этот Уинтербоунз, пишет под его диктовку, а когда при нем Уинтербоунз, Скэтчерд все равно что на ногах, от постели никакого толку.

Мистер Уинтербоунз состоял при сэре Роджере личным секретарем. Или, скорее, пишущим устройством для выполнения работы, с которой без некоторой хитрости не справишься. Это был маленький, усохший, спившийся, сломленный жизнью человечишка; джин и нищета сожгли его почти дотла и иссушили до золы и пепла. Живой души в нем не осталось, никакие земные блага его не заботили, разве что малая толика пищи и сколь можно большее количество жидкого «топлива». Он давно позабыл все, что когда-то знал, кроме как складывать цифры и писать, причем результаты подсчетов и записей не задерживались в его голове долее часа, более того, тотчас же забывались, как только он переходил с одного листа бухгалтерской книги на другой. Однако ж стоило ему накачаться джином и вернуться с небес на землю при виде сурового хозяина, и он считал и писал без устали, как заведенный. Таков был мистер Уинтербоунз, личный секретарь великого сэра Роджера Скэтчерда.

– Я так понимаю, Уинтербоунза необходимо отослать прочь, – промолвил доктор.

– Ой, доктор, сделайте доброе дело, отошлите! Отправили б вы его в Бат или еще куда подальше. Скэтчерд-то, он хлещет бренди, а Уинтербоунз глушит джин, а бедной женщине даже и не рассудить, кто хуже, хозяин или слуга.

Из вышеприведенного диалога становится ясно, что леди Скэтчерд и доктор обсуждали мелкие домашние неурядицы ее милости запросто, без обиняков.

– Скажите сэру Роджеру, что я здесь, будьте так добры, – попросил доктор.

– Вы ведь выпьете глоточек хереса, прежде чем пойти наверх? – предложила леди.

– Ни капли, благодарю вас, – покачал головой доктор.

– Или чуточку наливочки?

– Ничего не надо, спасибо; вы же меня знаете.

– А может, капельку вот этого самого? – предложила леди, извлекая из укромного местечка под буфетом бутылку бренди. – Одну только капельку? Это его любимое.

Убедившись, что даже такой веский аргумент не подействовал, леди Скэтчерд повела гостя в спальню великого человека.

– Ба, доктор! Ба, да это ж доктор! Ба, доктор собственной персоной пожаловал! – услышал наш сын Галена, не успев еще переступить порога.

Так бывший барчестерский каменщик приветствовал друга, издалека заслышав его шаги. Голос Скэтчерда разносился громко и властно, но вот внятности и звонкости ему недоставало. Да и откуда взяться внятности в голосе, напоенном бренди? Звучала в нем характерная хрипотца, пропитой гортанный тон, который Торн немедленно распознал – причем распознал как еще более явно выраженный, еще более гортанный и хриплый, чем обычно.

– Что, почуяли выгоду и прибежали за гонораром? Ха-ха-ха! Здорово меня припекло; ну да ее милость небось вам уже поплакалась. Уж она-то из мухи слона делать горазда! Но вы, видите ли, припоздали. Я от старухи с косой опять улизнул, вас не побеспокоив.

– Как бы то ни было, Скэтчерд, я рад, что вам немного полегчало.

– Немного! Это, по-вашему, «немного»? Да я в жизни таким бодрячком себя не чувствовал! Вот хоть Уинтербоунза спросите.

– Ничего подобного, Скэтчерд, полно уже выдумывать-то, еле-еле душа в теле, сам знаешь. А что до Уинтербоунза, ему тут вообще не место, ишь, всю спальню джином провонял. Не верьте ему, доктор, худо ему, страсть до чего худо.

Едва прозвучал этот недобрый намек на аромат, распространяемый его возлияниями, Уинтербоунз украдкой поставил недопитый стакан под столик, за которым сидел.

Между тем доктор взял руку сэра Роджера под предлогом пощупать пульс, однако ж узнал ничуть не меньше, прикоснувшись пальцами к коже больного и заглянув ему в глаза.

– Думается мне, мистеру Уинтербоунзу стоит вернуться в лондонскую контору, – объявил врач. – Леди Скэтчерд будет для вас куда лучшим секретарем, сэр Роджер, во всяком случае, на какое-то время.

– Да будь я проклят, если отпущу мистера Уинтербоунза, еще чего выдумали! – рявкнул Скэтчерд.

– Очень хорошо, – отозвался доктор. – В конце концов, все мы смертны. Мой долг – предлагать меры, чтобы сколь возможно отдалить скорбную церемонию. Но вы, вероятно, хотите ее приблизить.

– Что ж, я на этот счет не тревожусь, как будет, так будет, – заявил Скэтчерд. Глаза его свирепо вспыхнули, и во взгляде читалось: «Если хотите меня запугать, так не на того напали».

– Ох, доктор, не позволяйте ему говорить таких ужасов, пожалуйста, не позволяйте, – проговорила леди Скэтчерд, поднося платок к глазам.

– Ну, миледи, хорош уже, хватит ныть, я сказал, – рявкнул сэр Роджер, резко оборачиваясь к своей лучшей половине, и лучшая половина, зная, что удел женщины – послушание, и впрямь умолкла. Впрочем, уходя, она дернула доктора за рукав, дабы тем самым предельно обострить его целительные способности.

– Лучшая из женщин, доктор, самая что ни есть наилучшая, – промолвил больной, когда дверь за его благоверной затворилась.

– Ничуть не сомневаюсь, – подтвердил доктор.

– Ну да, пока не сыщется еще получше, – отозвался Скэтчерд. – Ха-ха-ха! Но, хороша она или плоха, а только есть вещи, которых женщине не понять, и есть вещи, которых ей и понимать не след.

– Если леди Скэтчерд беспокоится о вашем здоровье, это только естественно.

– Не знаю, не знаю, – возразил подрядчик. – Ей достанется немаленькое состояние, если что. Как бы то ни было, нытьем жизнь человеку все равно не продлить.

Повисла пауза. Доктор продолжал осмотр. Больной подчинялся неохотно, но все-таки подчинялся.

– Вы должны коренным образом переменить образ жизни, сэр Роджер, начать с чистого листа, как говорится.

– Тьфу, пропасть! – буркнул сэр Роджер.

– Послушайте, Скэтчерд, я обязан выполнить свой долг по отношению к вам, нравится вам это или нет.

– Иначе говоря, я вам плачу́ за то, что вы меня запугиваете.

– Никакой человеческий организм не сможет дольше выдерживать такую нагрузку.

– Уинтербоунз, – приказал подрядчик, оборачиваясь к секретарю, – ступай вниз. Ступай вниз, я сказал, но смотри, никуда не девайся. Если сбежишь в паб, клянусь Богом, домой не приходи. Когда я выпиваю глоточек – ну то есть если и впрямь выпиваю, – работе это никак не мешает.

И вот мистер Уинтербоунз, подобрав стакан и спрятав его под полой, вышел из комнаты, и друзья остались наедине.

– Скэтчерд, – сказал доктор, – вы едва не предстали пред своим Творцом, диву даюсь, как вам удалось выкарабкаться.

– Да неужто? – охнул железнодорожный герой, явно напуганный.

– Чистая правда, Скэтчерд, так и есть.

– Но теперь-то я ж в полном порядке, нет?

– В полном порядке! Да как же в порядке, если вы и сами знаете, что вас ноги не держат? В порядке, скажете тоже! Да ведь кровь все еще стучит у вас в висках так яростно, что ни один другой мозг, кроме вашего, не выдержал бы!

– Ха-ха-ха! – расхохотался Скэтчерд. Он очень гордился тем, что якобы устроен иначе, чем все прочие люди. – Ха-ха-ха! Ну и что мне теперь делать прикажете?

Мы не будем приводить здесь полностью все докторские предписания. Каких-то рекомендаций сэр Роджер обещал придерживаться, против других яростно возражал, а к одной-двум отказался даже прислушаться. Основным камнем преткновения стало требование полностью воздерживаться от работы в течение двух недель: сэр Роджер уверял, что и двух дней безделья позволить себе не может.

– Если вы попытаетесь работать в вашем нынешнем состоянии, вы наверняка станете подкреплять силы алкоголем, а если вы продолжите пить, то всенепременно умрете, – заявил доктор.

– Подкреплять силы, как же! С чего вы взяли, будто я неспособен работать на трезвую голову?

– Скэтчерд, я знаю, что даже сейчас в комнате припрятана бутылка с бренди и что вы прикладывались к ней за последние два часа.

– Да это вы джин чуете, которым мой секретарь пропах, – возражал Скэтчерд.

– Я чувствую, как алкоголь отравляет вашу кровь, – возразил доктор, не убирая ладони с предплечья пациента.

Сэр Роджер резко повернулся в постели, отстраняясь от ментора, и в свою очередь принялся угрожать:

– Я вам вот что скажу, доктор: я принял решение и от него не отступлюсь. Я пошлю за Филгрейвом.

– Прекрасно, – парировал грешемсберийский врач, – пошлите за Филгрейвом. В вашем случае даже он не попадет пальцем в небо.

– Вы полагаете, будто можете меня запугивать и навязывать мне свою волю только потому, что когда-то я был у вас под башмаком? Вы славный малый, Торн, но не думаю, что вы самолучший доктор во всей Англии.

– Разумеется, это не так; можете считать меня наихудшим, если угодно. Но пока я здесь как ваш лечащий врач, я буду говорить вам только правду, согласно моему разумению. А правда – вот она: следующий запой вас, по всей вероятности, убьет, и любая попытка в вашем нынешнем состоянии подкрепить силы спиртным – тоже.

– Я пошлю за Филгрейвом…

– Так пошлите за ним безотлагательно. Во всяком случае, поверьте мне хотя бы вот в чем: для вас промедление смерти подобно. Сделайте мне одолжение, позвольте леди Скэтчерд убрать эту вашу бутылку бренди до приезда доктора Филгрейва.

– Да будь я проклят! По-вашему, я не могу держать в спальне бутылку бренди, к ней не прикладываясь?

– Я думаю, вы с меньшей вероятностью станете к ней прикладываться, если бутылка окажется вне досягаемости.

Сэр Роджер снова раздраженно заворочался в постели, насколько позволяли частично парализованные ноги, минуту-другую помолчал и забушевал с удвоенной силой:

– Да-да, вызову сюда Филгрейва. Если человек болен, болен серьезно, ему нужен самый что ни есть наилучший врачебный совет. Я приглашу Филгрейва, а в придачу к нему еще и того, второго малого из Сильвербриджа, пусть себе совещаются. Как бишь его? Да, Сенчери.

Доктор отвернулся: положение было серьезнее некуда, но при виде того, как друг его упивается злобной мстительностью, он не удержался от улыбки.

– Точно, приглашу этих двоих и еще Рирчайлда. Во что мне это встанет-то? Небось пяти-шести фунтов на нос хватит, а, Торн?

– О да, я бы сказал, это более чем щедро. Но, сэр Роджер, вы мне позволите дать вам совет? Не знаю, шутите вы или нет…

– Шучу! – завопил баронет. – Вы внушаете человеку, что он помирает – так до шуток ли ему? Сами увидите, я нисколечко не шучу!

– Ну, допустим, что нет. Но если вы мне не вполне доверяете…

– Я вам вообще не доверяю.

– Тогда почему бы вам не послать в Лондон? Ведь деньги для вас не вопрос.

– Вопрос, еще какой серьезный вопрос.

– Чушь! Пошлите в Лондон за сэром Омикроном Пи; пошлите за кем-нибудь, кому вы и впрямь могли бы довериться.

– Да я ни одному докторишке не доверяю так, как Филгрейву. Я Филгрейва всю жизнь знаю и верю ему как себе. Я пошлю за Филгрейвом и вручу свою судьбу в его руки. Если кто и может мне помочь, так только Филгрейв.

– Тогда, ради всего святого, пошлите за Филгрейвом, – повторил доктор. – А теперь, Скэтчерд, до свидания, и раз уж вы за ним пошлете, так дайте ему шанс. Не загубите себя новой порцией бренди до его приезда.

– Это уж наше с ним дело, а не ваше, – буркнул пациент.

– Пусть так, но хотя бы пожмите мне руку на прощанье. Желаю вам здоровья, а когда поправитесь, я вас навещу.

– До свидания, до свидания, и вот еще что, доктор Торн: я знаю, вы внизу еще посудачите с леди Скэтчерд, так вот, чтоб без глупостей. Вы ведь меня понимаете, так? Смотрите мне, без глупостей!