Мэри удалось утихомирить своего воздыхателя – с таким скромным достоинством она держалась. Но теперь ей предстояла задача более трудная – успокоиться самой. Юные леди в целом, пожалуй, не менее чувствительны, чем молодые джентльмены. А Фрэнк Грешем был хорош собой, обходителен, отнюдь не глуп, прямодушен и честен, и более того, он был истинным джентльменом – сыном мистера Грешема из Грешемсбери. Мэри, если так можно выразиться, была воспитана в любви к нему. Если бы с ним произошло что-нибудь дурное, она бы плакала как по брату. Так что не следует предполагать, что, когда Фрэнк Грешем признался ей в любви, Мэри выслушала его с полным безразличием.

Возможно, он объявил о своих чувствах не тем высокопарным языком, которым, как правило, объясняются друг с другом герои в романах. Дамы, возможно, сочтут, что Мэри никоим образом не следовало воспринимать всерьез признание, сделанное в такой ребячливой манере. Его: «Так да или нет?», «Ты меня любишь? Неужели не любишь?» не слишком-то походили на поэтические излияния вдохновенного обожателя. Но тем не менее в них были жар и правдивость, сами по себе не то чтобы отталкивающие, и гнев Мэри – гнев? нет, не гнев, но ее возражения пылкому поклоннику, – видимо, подсказывались отнюдь не его нелепой манерой говорить о любви.

Мы склонны думать, что влюбленные из числа простых смертных не всегда изъясняются прочувствованным поэтическим слогом, который, по общему мнению, приличествует такого рода эпизодам. Невозможно правдиво описать то, чего никогда не видел и не слышал, но вниманию автора однажды была представлена одна такая сцена во всех ее подробностях, слово в слово. Причем речь идет отнюдь не о простолюдинах из низших слоев общества, но о молодой паре благородного происхождения и соответствующего воспитания, оба – хороши собою, из образованных кругов, не чужды умственного труда, словом, именно таковы, каким и подобает быть куртуазным влюбленным. Жизненно важный разговор прошел так (место страстного объяснения – морское побережье осенью; влюбленные прогуливаются по берегу):

Джентльмен. В общем, мисс ***, дело такое: вот он я, хотите берите, хотите – нет.

Леди(процарапывая зонтиком бороздку в песке, чтобы соленая вода перетекала из одной лужицы в другую). Ах, какую чепуху вы говорите!

Джентльмен. Чепуху! Богом клянусь, никакая это не чепуха; ну, право, Джейн, вот он я; ну же, скажите хоть что-нибудь.

Леди. Да, наверное, мне следует что-нибудь сказать.

Джентльмен. Ну так как же, да или нет?

Леди(очень медленно, еле слышным голосом, при этом расширяя масштаб своих инженерных трудов): Что ж, отказывать вам мне, наверное, не хотелось бы…

На том дело и было слажено: слажено подобающим образом, ко всеобщему удовлетворению; леди и джентльмен оба, конечно, подумали бы – если бы вообще об этом задумались, – что сей счастливейший миг их жизни был освящен приличествующей случаю поэзией.

После того как Мэри, как ей самой казалось, надлежащим порядком обуздала молодого Фрэнка, чье предложение руки и сердца на этом этапе его жизни звучало, по ее мнению, полной нелепостью, ей пришлось обуздывать себя саму. Есть ли на земле счастье большее, нежели такая любовь – если бы только Мэри была вправе протянуть к ней руку? Какой мужчина более достоин любви, нежели тот, который со временем вырастет из такого мальчишки? И потом, разве она не любила Фрэнка – уже любила его, не дожидаясь никакой перемены? Разве она не чувствовала, что есть в нем что-то такое – в нем, да и в ней самой тоже, – благодаря чему они просто созданы друг для друга? Как чудесно было бы стать сестрицей для Беатрис, дочерью для сквайра – и неотъемлемой частью Грешемсбери!

И хотя унять этих мыслей она не могла, ей ни на миг не приходило в голову воспринять предложение Фрэнка всерьез. Пусть сама она взрослая женщина, он-то еще сущий мальчишка. Ему еще предстоит посмотреть мир, прежде чем он заживет своим домом; прежде чем жениться, он еще сто раз передумает насчет своей избранницы. Кроме того, хоть Мэри и недолюбливала леди Арабеллу, она чувствовала, что кое-чем обязана если не ее доброте, то хотя бы ее снисходительности; в глубине души она была убеждена, что поступит дурно – и мир ее осудит, и дядя тоже не одобрит, – если она попытается поймать юного Фрэнка на слове.

Она не питала никаких иллюзий, ни на миг не сочла для себя возможным стать миссис Грешем только потому, что Фрэнк сделал ей предложение, и тем не менее не могла не думать о том, что произошло, – и думала, вероятно, куда больше, нежели сам Фрэнк.

День-два спустя, вечером накануне дня рождения Фрэнка, Мэри вышла с дядей в садик за домом и попыталась расспросить его, чтобы понять, достойна ли она, в силу своего происхождения, стать женой такого джентльмена, как Фрэнк Грешем. Дядя с племянницей имели обыкновение гулять вдвоем, когда доктору никуда не нужно было уезжать летним вечером. Это случалось нечасто, ведь его трудовой день длился куда дольше, нежели отрезок времени между завтраком и ужином, как оно принято в деловой среде, но такие минуты они всегда проводили вместе, и доктор считал их едва ли не самой приятной частью своей жизни.

– Дядя, – спросила девушка, помолчав, – что вы думаете о предстоящем браке мисс Грешем?

– Ну, Минни, – так доктор ласково называл племянницу, – не скажу, что я много о нем думал, и, сдается мне, остальные тоже не больно-то на эту тему задумывались.

– Августа не может не задумываться, да и жених ее, полагаю, тоже.

– Я бы не был в этом так уверен. Есть люди, которые никогда в жизни не вступили бы в брак, если бы взяли на себя труд хорошенько подумать.

– Вот поэтому вы так и не женились, дядя?

– Ну тут одно из двух: либо вообще не задумываешься, либо думаешь слишком долго. И то и другое одинаково плохо.

Мэри так и не удалось подвести разговор к занимающему ее вопросу, поэтому ей пришлось отступиться и спустя какое-то время начать заново.

– А вот я о браке Августы то и дело задумываюсь.

– Очень любезно с твоей стороны избавить меня от лишних хлопот, да, пожалуй, и саму мисс Грешем тоже. Если ты основательно его обдумала, то остальным можно уже и не трудиться.

– Я так понимаю, мистер Моффат – человек без роду, без племени.

– В этом отношении он, безусловно, исправится, как только обзаведется женой.

– Дядюшка, вам все бы дразниться – хорош гусь!

– Ну, если я гусь, то ты, племянница, преглупая гусыня. Что нам с тобой до роду и племени мистера Моффата? У мистера Моффата есть то, что ценится превыше фамильной чести. Он очень богатый человек.

– Да, – кивнула Мэри, – я знаю, что он богат, а богатый человек, по-видимому, может купить все что угодно – кроме любви достойной женщины.

– Богатый человек может купить все что угодно, – подтвердил доктор, – но я вовсе не утверждаю, что мистер Моффат купил мисс Грешем. Не сомневаюсь, они прекрасно друг с дружкой поладят, – добавил он непререкаемым тоном, как будто ставя точку в разговоре.

Но племянница твердо вознамерилась не дать ему уйти от ответа.

– Так вот, дядя, – сказала она, – вы ведь претендуете на житейскую мудрость, которая в ваших же собственных глазах мудростью отнюдь не является.

– Да неужто?

– Сами знаете, что так, а касательно того, что обсуждать замужество мисс Грешем не подобает…

– Я не сказал, что не подобает.

– А вот и сказали, но ведь такие вещи нельзя не обсуждать. Как можно составить собственное мнение, если не присматриваться к тому, что происходит вокруг?

– Ох, чувствую, сейчас мне зададут головомойку! – вздохнул доктор Торн.

– Милый дядя, ну будьте же серьезны.

– Ну, если серьезно, то я надеюсь, что мисс Грешем будет очень счастлива как миссис Моффат.

– Разумеется, надеетесь, равно как и я. Я надеюсь так сильно, как только возможно надеяться, не видя к тому никаких оснований.

– Людям вообще свойственно питать безосновательные надежды.

– Что ж, значит, я продолжу надеяться. Но, дядя…

– Да, родная?

– Мне необходимо знать ваше мнение, честное и откровенное. Если бы вы были девушкой…

– Я со всей определенностью неспособен высказать мнение на основе столь странного допущения.

– Хорошо, но если бы вы собирались жениться…

– Такое допущение ко мне в равной степени не применимо.

– Но, дядя, я-то девушка и, возможно, когда-нибудь выйду замуж или, во всяком случае, однажды задумаюсь о замужестве.

– Последнее весьма вероятно.

– Потому, видя, как такой шаг предпринимает подруга, я не могу не представить себя на ее месте. Правильно ли я поступила бы, будь я мисс Грешем?

– Но, Минни, ты не мисс Грешем.

– Нет, я Мэри Торн, а это совсем другое дело, я знаю. Полагаю, уж я-то могла бы выйти замуж за кого угодно, не уронив себя.

Пожалуй, с ее стороны было не слишком-то великодушно так говорить, но она вовсе не вкладывала в свои слова того смысла, что в них прозвучал. Ей не удалось подвести дядю к важному для нее вопросу намеченным ею путем, и в поисках другого пути она нежданно-негаданно ступила на опасную почву.

– Мне было бы очень жаль, если бы моя племянница действительно так думала, – промолвил доктор, – и мне очень жаль, что она так говорит. Но, Мэри, я, признаться, совсем не понимаю, к чему ты ведешь. Думается мне, в мыслях у тебя полная путаница – а в словах так точно! – что совсем на тебя не похоже.

– Я скажу вам, дядя. – Не смея поглядеть ему в лицо, Мэри потупилась и принялась рассматривать траву под ногами.

– Ну, Минни, в чем дело? – И доктор взял ее руки в свои.

– Мне кажется, что мисс Грешем не следует выходить за мистера Моффата. А кажется мне так потому, что ее род благороден и высок, а он – низкорожденный плебей. А когда имеешь собственное мнение на этот счет, невозможно не применять его к окружающим людям и событиям, а раз уж я применяю свое мнение к ней, следующим шагом, естественно, будет применить его к себе самой. Будь я мисс Грешем, я бы не пошла замуж за мистера Моффата, хоть он купайся в золоте. Я знаю, какое место занимает мисс Грешем. Но какое место отведено мне? Вот что мне хотелось бы знать.

Мэри начала свою речь, пока оба стояли, но к тому времени, как девушка договорила, доктор снова стронулся с места – и она вместе с ним. Он шел медленно, не отвечая ни словом, а она, вся во власти переполняющих ее чувств, рассуждала вслух:

– Если женщина считает, что не должно ей ронять свое достоинство и выходить замуж за человека ниже себя по положению, она должна также понимать, что не след ей позорить человека, которого она, возможно, любит, и позволять ему жениться на неровне – то есть на ней.

– Вовсе нет, – быстро возразил доктор. – Мужчина возвышает женщину до своего уровня, но женщина разделяет положение своего мужа.

Они прошли еще немного молча, Мэри обеими руками держалась за дядину руку. Она твердо вознамерилась добраться до сути; поразмыслив про себя, как бы лучше подступиться к делу, она решила не ходить больше вокруг да около и спросила напрямую:

– А правда, что Торны такая же хорошая семья, как и Грешемы?

– С точки зрения генеалогии да, родная. Ну то есть, когда мне угодно быть старым дурнем и разглагольствовать о таких вещах в ином смысле, нежели говорит мир в целом, я могу сказать, что Торны так же хороши или даже лучше, чем Грешемы, но я постыдился бы всерьез кому-либо об этом заявить. В наши дни Грешемы занимают в графстве куда более высокое положение, нежели Торны.

– Но они принадлежат к одному классу, так?

– Да, безусловно; Уилфред Торн из Уллаторна и наш друг сквайр – представители одного и того же класса.

– Но, дядя, я и Августа Грешем – мы принадлежим к одному классу?

– Ну, полно, Минни, я же не стану хвастать, что принадлежу к тому же классу, что и сквайр – это я-то, бедный сельский доктор?

– Дорогой дядя, вы увиливаете от ответа; дражайший дядя, вы ведь и сами понимаете, что увиливаете? Вы знаете, о чем я. Есть ли у меня право называть Торнов из Уллаторна родней?

– Мэри, Мэри, Мэри! – воскликнул доктор после минутной паузы, по-прежнему не поднимая руки: девушка держалась за нее мертвой хваткой. – Мэри, Мэри, Мэри! Я так надеялся, что ты пощадишь меня и не станешь спрашивать!

– Рано или поздно это должно было произойти, дядя.

– Я так надеялся, что этого не произойдет никогда… ах, если бы!

– Но все уже позади, дядя, все уже сказано. Я больше не стану вас огорчать. Милый, родной, дорогой мой! Теперь мне надо бы любить вас еще сильнее, я и любила бы, честное слово, любила бы, будь такое возможно. Да кем бы я была, если бы не вы? Да что бы со мною сталось? – И Мэри бросилась дяде на грудь, обвила руками его шею и расцеловала в лоб, в щеки и в губы.

На том неприятный разговор и закончился. Мэри ни о чем больше не допытывалась, а доктор ничего сверх уже сказанного ей не открыл. Девушка охотно расспросила бы о матери, если бы только осмелилась, но она так и не собралась с духом: если бы ей сказали, что мать ее была дурной женщиной, а возможно, и сейчас такова, она бы этого просто не вынесла. О том, что она в самом деле дочь докторского брата, Мэри, конечно, знала. Хотя в раннем детстве она почти не слышала ни о каких родственниках, и о ее родителях дядя в присутствии девочки упоминал крайне редко, Мэри знала, что она – дочь Генри Торна, который приходился доктору братом и сыном – старому пребендарию. Обнаружилось это из пустяковых нечаянных оговорок и неизбежных обмолвок, но о матери ее никто и никогда не заговаривал. Доктор, рассказывая о своей юности, упоминал о ее отце, но о ее матери не велось и речи. Мэри давно знала, что она дитя одного из Торнов, а теперь вот выяснилось, что она не считается родней Торнов из Уллаторна – во всяком случае, родней в общепринятом смысле этого слова, да и племянницей своему дяде, строго говоря, не приходится, кроме как по его личному особому дозволению.

Вернувшись с прогулки, Мэри поднялась в гостиную, села и задумалась. Но недолго она пробыла там одна, очень скоро к ней присоединился дядя. Он не стал садиться и даже шляпы не снял, но, подойдя к девушке вплотную, произнес:

– Мэри, после всего, что произошло, с моей стороны было бы несправедливо и жестоко не рассказать тебе еще кое-что сверх того, что ты уже узнала. Твоя мать была очень несчастна – во многом, но не во всем, однако ж мир, который в таких делах зачастую очень строг, не считал, что она себя опозорила. Я говорю тебе это, дитя моя, чтобы ты могла уважать ее память. – И доктор Торн снова вышел, не дожидаясь ответа.

Слова его были подсказаны состраданием. Он понимал, что должна чувствовать девушка, которой приходится краснеть за мать, ведь ей стыдно не только говорить о матери, но даже и думать. И чтобы облегчить горе Мэри и воздать справедливость женщине, которой его брат причинил столько зла, доктор Торн заставил себя сказать все то, что сказал.

И теперь он в одиночестве расхаживал по саду туда-сюда, размышляя о том, правильно ли и мудро ли поступил в отношении племянницы. Когда девочку вверили его заботам, он решил, что ни ей, ни ее матери не следует ничего друг о друге знать. Он был готов посвятить себя осиротевшему ребенку своего брата, последнему отпрыску отцовского рода, но при этом он не хотел поддерживать никаких родственных связей со Скэтчердами. Доктор Торн с гордостью говорил про себя, что уж он-то во всяком случае джентльмен, так что и она, если будет жить в его доме, сидеть за его столом и греться у его очага, вырастет настоящей леди. Он не собирался о ней лгать; не собирался выдавать ее за ту, кем она не была, или что-то в отношении нее приукрашивать. Конечно же, о ней начнут судачить, главное, чтобы не пытались обсуждать ее с ним – доктор полагал про себя, и небезосновательно, что в таком случае уж он-то заставит болтуна прикусить язык. Он не станет притязать для малютки – для этой обездоленной сиротки – никогда не станет притязать для нее на какое-либо иное положение, нежели то, что принадлежит ей по праву. Он сам создаст для нее положение, расстаравшись как сможет. А там уж как сложится – и для него, и для нее.

Так решил про себя доктор. Однако все устроилось само собой, как оно зачастую бывает, так что ему самому и делать-то ничего не пришлось. На протяжении десяти или двенадцати лет о Мэри Торн никто не слышал; память о Генри Торне и его трагической гибели изгладилась, о том, что в связи с этой трагедией на свет появился ребенок, и тогда-то мало кто знал, а теперь все и вовсе позабыли. Спустя двенадцать лет доктор Торн объявил, что к нему переезжает жить маленькая племянница, дочь давно покойного брата. Как он и рассчитывал, никто с ним на эту тему не заговаривал, но, конечно же, промеж себя люди новость обсуждали. Догадывался ли кто-либо об истине, трудно сказать: во всех подробностях – вряд ли, в общих чертах, наверное, да. Один человек во всяком случае ничего не заподозрил; о племяннице доктора Торна он никогда не задумывался, ему и в голову не приходило, что у Мэри Скэтчерд остался в Англии ребенок; и человеком этим был Роджер Скэтчерд, брат Мэри.

Одному-единственному другу и никому больше доктор открыл всю правду – старому сквайру. «Я рассказал вам отчасти для того, чтобы вы знали, что ребенок не имеет права водить дружбу с вашими детьми, если вы придаете значение такого рода вещам. Однако ж позаботьтесь об этом сами. Мне бы не хотелось говорить кому-либо еще».

Никому другому ничего и не сказали; «заботами» сквайра Мэри Торн бегала по дому вместе с его собственными детьми, как если бы приходилась им ровней. Более того, сквайр очень привязался к Мэри, особо ее отличал и в деле с мамзель Ларрон во всеуслышание заявил – к вящему возмущению леди Арабеллы, – что хоть сегодня отвел бы девочке почетное место в судейской коллегии.

Вот так жизнь шла своим чередом, и никто ни о чем особо не задумывался – вплоть до сего дня, когда, в возрасте двадцати одного года, Мэри пришла к дяде и спросила, каково ее положение и в каких слоях общества ей подобает искать себе мужа.

И теперь доктор неспешно расхаживал взад и вперед по саду, всерьез размышляя: что, если он все-таки был неправ в отношении племянницы? Что, если, попытавшись воспитать ее как леди, он поставил ее в ложное положение и лишил какого бы то ни было законного места в жизни? Что, если теперь она толком не принадлежит ни к одному сословию?

И к чему привел этот план удержать ее подле себя? Он, доктор Торн, по-прежнему был человеком бедным, копить деньги он не умел; он обеспечил племяннице уютный дом и, несмотря на докторов Филгрейва, Сенчери, Рирчайлда и других, зарабатывал довольно для их с девочкой общих нужд, но, в отличие от прочих, не держал трех-четырех тысяч фунтов в государственных трехпроцентных бумагах, на что Мэри могла бы жить относительно комфортно в случае его смерти. Уже в зрелые годы он застраховал свою жизнь на восемьсот фунтов; только на это обеспечение Мэри и могла рассчитывать в будущем. И разумно ли он поступил, позаботившись, чтобы о Мэри не знали и не подозревали все те, кто в таком же близком родстве с нею по материнской линии, как доктор Торн – по отцовской? Ведь если родственники со стороны матери некогда прозябали в беспросветной бедности, то теперь обрели огромное богатство.

Но когда доктор Торн взял девочку к себе, разве он не спас ее от крайней нищеты, от лишений работного дома, от насмешек приютских детей, рожденных в законном браке, от самой что ни на есть убогой доли? А теперь Мэри – его свет в окошке, его любимица, его великое утешение – его гордость, и счастье, и отрада! Неужто ему следует передать ее в чужие руки, уступить ее хотя бы частично, если таким образом она сможет разделить богатство – а также и грубое общество своих до поры незнакомых родственников с их неотесанными манерами? Он, который никогда не поклонялся богатству ради себя самого, он, который презирал златого тельца и тому же учил племянницу, неужели теперь он продемонстрирует, что вся его философия насквозь фальшива, как только перед ним возникнет такое искушение?

И однако ж какой мужчина согласится взять в жены незаконнорожденную бесприданницу, тем самым не только обрекая своих детей на нищету, но и передав им дурную кровь? Самому-то ему все нипочем: он, доктор Торн, уже сделал карьеру, его имя, во всяком случае, принадлежит ему, он занимает прочное положение в обществе – он-то может себе позволить держаться широких взглядов и исповедовать философию, которая противоречит мировой практике, но есть ли у него право навязывать подобные взгляды своей племяннице? Кто женится на девушке в ее положении? Образованная, тонко воспитанная Мэри уже не вписывалась в то сословие, в котором ей пристало бы искать себе ровню. При этом доктор хорошо понимал, что она никогда не отдаст свою руку в залог любви, не рассказав сперва избраннику все, что знает и о чем догадывается касательно своего происхождения.

А этот ее внезапный вопрос нынче вечером – чем он подсказан? Может ли быть, что кто-то уже вызвал отклик в ее сердце? Нет ли в ее душе какой-нибудь причины для непокоя, объясняющей подобную настойчивость? Иначе почему она впервые сказала дяде, что не знает, где ей место? А если ее сердце затронуто, то не иначе как молодым Фрэнком Грешемом. И что в таком случае ему, доктору Торну, делать? Собрать все свои принадлежности, футляры для скальпелей, пестики и ступки и отправиться на поиски нового пристанища в огромном мире, предоставив своим высокоученым врагам, Филгрейву, Сенчери и Рирчайлду, торжествовать победу? Но лучше так, нежели остаться в Грешемсбери, принеся в жертву сердце и гордость своего дитяти.

Так доктор во власти мучительных размышлений медленно прохаживался по саду туда и сюда.