Как уже говорилось выше, было первое июля, а в такое время года дамы, просидев в гостиной с полчаса, начали подумывать, а не выйти ли через французские окна на свежий воздух. Выскользнула наружу одна, за ней другая; глядь! а они уже и все на лужайке; потом завели разговор о шляпках, и тут постепенно оказалось, что сперва самые юные, а там и те, кто постарше, уже приоделись для прогулки.

Окна и гостиной, и обеденной залы выходили на лужайку, и было только естественно, что девушки прошлись от одного окна до другого. Было только естественно, что они, прогуливаясь туда-сюда, видом своих широкополых шляпок и вечерних туалетов так и манили своих воздыхателей выйти к ним, и опять же, что может быть естественнее, если молодые люди и поддались искушению! Потому сквайр и гости в летах вскоре остались допивать вино одни.

– Право слово, мы все просто очарованы вашим красноречием, мистер Грешем. Не так ли? – промолвила мисс Ориэл, оборачиваясь к своей спутнице, одной из дочерей Де Курси.

Прехорошенькая мисс Ориэл была чуть постарше Фрэнка – на какой-нибудь год-другой. У нее были темные волосы, большие, круглые темные глаза, немножко широковатый нос, прелестный ротик, точеный подбородок и, как уже говорилось выше, большое состояние – ну то есть сравнительно большое, скажем, что-то около двадцати тысяч фунтов. Они с братом жили в Грешемсбери вот уже два года, приход мистеру Ориэлу купили еще при жизни прежнего священника, ибо мистер Грешем нуждался в деньгах. Мисс Ориэл была во всех отношениях приятной соседкой: добродушная, безупречно воспитанная, бойкая и веселая, не слишком умная и не слишком глупенькая, из хорошей семьи, она умела ценить земные блага, как разумно ожидать от такой прелестной и обеспеченной девушки, но в достаточной мере дорожила и сокровищами Царства Небесного, как и подобает хозяйке в доме священника.

– Да, несомненно, – согласилась леди Маргаретта. – Фрэнк необыкновенно красноречив. Когда он описывал, как мы примчались на всех парах из Лондона, я растрогалась до слез. Да, говорит как пишет, но мясо нарезает все-таки лучше!

– Вот сами бы и мясо нарезали, и речи говорили, то-то я б на вас посмотрел, кузина Маргаретта!

– Спасибо, Фрэнк, вы очень любезны.

– Одно утешает, мисс Ориэл; все уже позади – прямо гора с плеч! Не может же человек достичь совершеннолетия дважды!

– Но вы получите университетский диплом, мистер Грешем, и тогда, конечно же, вам снова придется держать речь, а потом вы женитесь и, глядишь, выступите еще раза два-три.

– Я скажу речь на вашей свадьбе, мисс Ориэл, задолго до того, как выступлю на своей собственной.

– Ничуточки не возражаю. С вашей стороны будет так мило оказать покровительство моему мужу.

– Ей-богу, скорее, это он станет мне покровительствовать! Я знаю, муж ваш будет важная шишка, а не то так какой-нибудь умник семи пядей во лбу, правда, Маргаретта?

– Мисс Ориэл так вас нахваливала перед тем, как вы к нам присоединились, – съехидничала Маргаретта, – что я уже начала думать, будто она вознамерилась переселиться в Грешемсбери навсегда.

Фрэнк покраснел, Пейшенс рассмеялась. Разница в возрасте между ними составляла всего-то год, но Фрэнк был еще сущим мальчишкой, а Пейшенс – в полной мере женщиной.

– Признаюсь, леди Маргаретта, я честолюбива, – отозвалась та. – Но в своих притязаниях я умеренна. Я очень люблю Грешемсбери, и будь у мистера Грешема младший брат, как знать…

– Младший брат, похожий на меня как две капли воды, – подсказал Фрэнк.

– О да, ничего менять мне бы ни в коем случае не хотелось.

– Такой же красноречивый, как вы, Фрэнк, – уточнила леди Маргаретта.

– И чтоб мясо нареза́л так же ловко, – подхватила Пейшенс.

– Своей нарезкой он навеки покорил сердце мисс Бейтсон, – откликнулась леди Маргаретта.

– Жаль, истинное совершенство не знает повторов, – вздохнула Пейшенс.

– Что ж, как вы сами знаете, братьев у меня нет, – промолвил Фрэнк, – так что все, что я могу, – это пожертвовать собой.

– Право, мистер Грешем, я вам так бесконечно признательна, – и мисс Ориэл, остановившись на тропинке, присела в изящном реверансе. – Боже мой! Вы только вообразите себе, леди Маргаретта, сам наследник почтил меня предложением руки и сердца в тот самый миг, как получил право собой распоряжаться!

– Да еще как галантно-то, – восхитилась вторая. – Он уверяет, что готов закрыть глаза и на свои собственные предпочтения, и на ваши интересы!

– О да, – подхватила Пейшенс, – вот что я особенно ценю: если бы он меня просто полюбил, никакой заслуги с его стороны не было бы, но вот жертва, сами понимаете…

– Правда ваша, дамы просто обожают подобные жертвы; честное слово, Фрэнк, я и не знала, что вы такой блистательный оратор.

– Ну полно вам, полно, – взмолился Фрэнк, – не следовало мне говорить о жертве, это я брякнул не подумав. На самом-то деле я имел в виду…

– Ох, боже мой, погодите-ка минуточку, – воскликнула Пейшенс, – кажется, сейчас последует признание по всей форме. Леди Маргаретта, у вас случайно не найдется нюхательных солей? А где же садовое кресло? Вдруг я упаду в обморок?

– Да ни в чем я не собираюсь признаваться, – запротестовал Фрэнк.

– Как это нет? Ах… Леди Маргаретта, я взываю к вам: у вас разве не сложилось впечатления, что мистер Грешем намерен сказать нечто очень-очень важное?

– Разумеется, именно так я и подумала, – заверила леди Маргаретта.

– Как же так, мистер Грешем? Теперь вы заявляете мне, будто все это ровным счетом ничего не значит, – промолвила Пейшенс, промакивая платочком глаза.

– Все это значит только одно: горазды вы насмехаться над ни в чем не повинным человеком!

– Насмехаться! Нет, это вы горазды обманывать бедных девушек вроде меня. Не забывайте, что у меня есть свидетельница – леди Маргаретта все своими ушами слышала. Жаль, что брат у меня священник. Знаю, вы на это и рассчитывали, иначе не обошлись бы со мною так жестоко!

В этот самый момент к ним присоединился брат Пейшенс – или, скорее, к леди Маргаретте Де Курси, ибо ее милость и мистер Ориэл немного обогнали наших героев. Леди Маргаретте наскучило играть вторую скрипку, пока мисс Ориэл флиртовала с ее кузеном, тем более что она привыкла во всех таких действах выступать в главной роли. Посему она преохотно прошла вперед вместе с мистером Ориэлом. Надо понимать, что мистер Ориэл отнюдь не был заурядным, ничем не примечательным священником, напротив, он обладал целым рядом достоинств, которые обеспечивали ему допуск в общество графской дочери. А поскольку все знали, что жениться он не собирается, ибо придерживается самого что ни на есть возвышенного образа мыслей в отношении своего призвания, леди Маргаретта, безусловно, могла преспокойно оставаться с ним наедине.

Но едва та ушла, мисс Ориэл разом перестала насмешничать. Вышучивать юношу двадцати одного года в присутствии других – самое милое дело, но вот наедине такая забава может оказаться небезопасной.

– Вам впору позавидовать, мистер Грешем, – проговорила девушка серьезно и рассудительно. – Да найдется ли кто на свете счастливее вас?

– Ужели я должен быть счастлив тем, что вы надо мною потешаетесь, мисс Ориэл? Вам смешно, что я считаю себя мужчиной, в то время как вам угодно видеть во мне мальчишку? Обычно-то я посмеяться над собой только рад, но не скажу, что ваши колкости делают меня счастливее.

Фрэнк явно придерживался совсем иного мнения, нежели мисс Ориэл. Мисс Ориэл, оказавшись с юношей тет-а-тет, решила про себя, что флиртовать довольно, а вот Фрэнк счел, что ему самое время начать, и заговорил с томно-страдальческим видом, под стать влюбленному Орландо.

– О, мистер Грешем, так ведь добрым друзьям вроде нас с вами позволительно подшучивать друг над другом, разве нет?

– Это уж как вам угодно, мисс Ориэл; красавицам закон не писан, но вспомните, что сказал паук мухе: «Что тебе смех, то мне смерть».

Всякий, кто заглянул бы в лицо Фрэнку при этих словах, уж верно, решил бы, что сердце у него разбито от любви к мисс Ориэл. Ах, мастер Фрэнк! Мастер Фрэнк! Если с зеленым юнцом все так, то с сухим старцем что будет?

А пока Фрэнк Грешем дурачился и куролесил, не думая униматься, как будто имел полное право влюбляться в хорошенькие личики подобно деревенским увальням и прочим самым обыкновенным людям, его святые покровительницы ревностно радели о выгоде молодого наследника – им ведь не терпелось осыпать своего подопечного всевозможными земными благами.

В грешемсберийских садах уже состоялся совсем иной разговор – исключающий всякое легкомыслие, не допускающий ни малейшей нескромности. Графиня, леди Арабелла и мисс Грешем обсуждали положение дел в Грешемсбери, и в конце концов на помощь к ним подоспела леди Амелия, а во всем семействе Де Курси не нашлось бы никого мудрее, серьезнее, благоразумнее и заносчивее ее. С таким величием, с таким благородным достоинством несла она высокий титул, что даже родной матери порою становилось не по себе, а ее беззаветная преданность сословию пэров была такова, что леди Амелия всенепременно отказалась бы от места в раю, окажись оно не в верхней палате.

Поначалу обсуждали виды Августы. Некогда мистера Моффата пригласили в замок Де Курси и туда же привезли Августу с ним познакомиться: графиня не скрывала своих намерений их поженить. Графиня загодя постаралась донести до своей золовки и племянницы, что, хотя мистер Моффат – завидная партия для одной из дочерей Грешемсбери, поднимать глаза на благородных девиц замка Курси ему не дозволено.

– Не то чтобы он не нравился нам лично, – объясняла леди Амелия, – но родовитость имеет свои неудобства, Августа. – А поскольку леди Амелии было уже ближе к сорока, нежели к тридцати, и она по-прежнему шествовала «в раздумье девственном, чужда любви», остается предположить, что в ее случае титул обременяло слишком большое количество неудобств.

Августа не возразила ни словом. Замуж-то предстояло идти ей, независимо от пожеланий или возражений Де Курси, и не приходилось сомневаться, что человек, чье имя она вскорости примет, весьма богат; предложение было сделано не ей, но ее тете; согласием ответила не она, но опять же ее тетя. Если бы Августа попыталась освежить в памяти все, что когда-либо произошло между мистером Моффатом и ею, она бы не вспомнила ничего существеннее пустой болтовни между случайными партнерами в танце. И все-таки ей уготовано было стать миссис Моффат. Все, что знал о женихе дочери мистер Грешем из первой и единственной их личной встречи, это что тот крайне прижимист в денежных вопросах. Сперва он потребовал за женой десять тысяч фунтов и наконец пригрозил вовсе отказаться от брака, если не получит шести тысяч. Эту-то сумму бедняга сквайр и обязался ему заплатить.

Мистер Моффат год или два заседал в парламенте депутатом от Барчестера, и его виды на этот древний город всецело подкреплялись поддержкой Де Курси. Он, конечно же, принадлежал к партии вигов. Причем Барчестер не только, отступившись от света истины прежних дней, избрал в парламент вига – было объявлено, что на следующих, ближайших выборах Барчестер выдвинет радикала, человека, поддерживающего тайное голосование и всякого рода экономические меры, – того, кто станет претворять в жизнь барчестерскую политику во всей ее грубой, одиозной, пагубной разрушительности. Этим кандидатом был некто Скэтчерд, крупный железнодорожный подрядчик, уроженец Барчестера, купивший землю в окрестностях и завоевавший там и в других местах популярность благодаря яростной демократической оппозиции к аристократии. Политическое кредо этого человека сводилось к тому, что консерваторов надо высмеивать как безмозглых дураков, а вот вигов следует ненавидеть как подлецов и негодяев.

Теперь мистер Моффат собирался приехать в замок Курси для участия в предвыборной кампании, и мисс Грешем предстояло вернуться туда вместе с тетей, чтобы повидаться с женихом. Графине очень хотелось, чтобы их сопровождал и Фрэнк. Ее великая доктрина, согласно которой племянник должен жениться на деньгах, была изложена убедительно и веско и воспринята без малейших возражений. Но леди Де Курси не собиралась останавливаться на достигнутом и теперь твердила, что времени терять не следует, что Фрэнку нужно не только жениться на деньгах, но желательно сделать это как можно скорее, ибо промедление всегда чревато опасностью. Грешемы (разумеется, она имела в виду только мужскую часть семьи) так слабохарактерны и глупы; никогда не знаешь, чего и ждать! Эта мисс Торн безвылазно гостит в Грешемсбери.

Такого леди Арабелла уже не снесла. Она запротестовала: не было никаких оснований полагать, что Фрэнк опозорит семью.

Однако ж графиня не сдавалась.

– Возможно, что и нет, – говорила она, – но когда молодым людям, принадлежащим к совершенно разным слоям общества, дозволяют тесно общаться друг с другом, одному Богу известно, к чему это приведет! Все помнят, как старый мистер Бейтсон – отец нынешнего мистера Бейтсона – сбежал с гувернанткой, а молодой мистер Пивси из-под Тонтона буквально на днях женился на кухарке.

– Но мистер Пивси пил без просыпу, тетушка, – промолвила Августа, полагая, что обязана вступиться за брата.

– Это совершенно не важно, милочка! Такие мезальянсы случаются, и это просто ужасно.

– Чудовищно! – подхватила леди Амелия. – Как можно разжижать благороднейшую кровь страны, готовя почву для революций!

Прозвучало это весьма патетически, но однако ж Августа не могла не почувствовать, что она разжижает кровь своих будущих детей, выходя замуж за портновского сына. Утешилась она надеждой на то, что по крайней мере почву для революций не готовит.

– Когда нужда столь велика, не стоит терять времени, – промолвила графиня. – Так вот, Арабелла, не берусь утверждать, будто что-то из этого выйдет, но как знать: на следующей неделе к нам в гости приезжает мисс Данстейбл. А мы все знаем, когда в прошлом году старик Данстейбл скончался, он оставил дочери двести тысяч с лишним.

– Большие деньги, – кивнула леди Арабелла.

– Этого довольно, чтобы выплатить все долги, и еще немало останется, – продолжала графиня.

– Покойный мистер Данстейбл составил состояние на каком-то снадобье, так ведь, тетушка? – спросила Августа.

– Да, милочка, что-то такое под названием «Ливанское масло» или вроде того, однако насчет денег никаких сомнений нет.

– Но сколько ей лет, Розина? – осведомилась встревоженная мать.

– Кажется, около тридцати, но не думаю, что это имеет значение.

– Тридцать, – удрученно откликнулась леди Арабелла. – А какова она сама? Сдается мне, Фрэнк уже начинает заглядываться на хорошеньких девушек помоложе.

– Но, тетя, – возразила леди Амелия, – теперь, когда он достиг совершеннолетия, он не может не задуматься о своих обязательствах перед семьей. Мистеру Грешему из Грешемсбери необходимо поддерживать свое положение.

Дщерь Де Курси произнесла последние слова таким тоном, каким приходской священник предостерегает молодого фермерского сына, что не подобает тому ставить себя на одну доску с простыми батраками.

Наконец было решено, что графиня сама пошлет Фрэнку особое приглашение в замок Курси и, когда тот приедет, сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать его возвращению в Кембридж и посодействовать Данстейблскому союзу.

– Мы одно время подумывали о мисс Данстейбл для Порлока, – простодушно призналась графиня, – но, когда выяснили, что у нее немногим больше двухсот тысяч, сами понимаете, идея себя не оправдала.

По-видимому, кровь Де Курси если и дозволялось разжижать, то лишь на самых выгодных условиях.

Августу отправили отыскать брата и прислать его к графине в малую гостиную. Здесь, вдали от пошлого внешнего мира, ее сиятельству предстояло испить чаю, и здесь же, где им никто не помешает, она собиралась преподать жизненно важный урок своему племяннику.

Августа застала брата в наихудшем обществе, которое только можно себе вообразить, – по крайней мере, именно так рассудили бы суровые Де Курси. Старый мистер Бейтсон и гувернантка, мистер Пивси и разжиженная кровь его кухарки, почва, подготовленная для революций, – все это нарисовалось перед мысленным взором Августы, когда она обнаружила, что брат прогуливается в компании пресловутой Мэри Торн, причем держится от нее отнюдь не на почтительном расстоянии.

Не будем задаваться вопросом, как мастер Фрэнк умудрился забыть про старую любовь и так быстро переметнуться к новой или скорее забыть про новую любовь и так быстро вернуться к старой. По правде сказать, если бы леди Арабелла только знала об эскападах своего сына, если бы она только догадывалась, как близко он подошел к непотребству старого мистера Бейтсона и к безрассудству молодого мистера Пивси, она, ни минуты не мешкая, сама отослала бы его в замок Курси навстречу мисс Данстейбл. За несколько дней до начала нашей истории молодой Фрэнк с убежденной серьезностью поклялся – ну то есть, как сам он считал, с убежденной серьезностью и с серьезной убежденностью, – что любит Мэри Торн пылкой и искренней любовью, которую и словами не выразишь, любовью, которая вовеки не умрет, не охладеет и не умалится, против которой бессильны любые возражения девушки, что он может, хочет, готов и должен назвать ее своей женой, а если Мэри скажет, что его не любит, то он…

– О, о, Мэри, ты меня любишь? Неужели не любишь? Совсем-совсем не любишь? Но ведь полюбишь, правда? Скажи «да». Ох, Мэри, ненаглядная моя Мэри, ты ведь сможешь когда-нибудь меня полюбить? Или нет? Так да или нет, скажи! Ну полно тебе, не молчи, ты имеешь право сказать все как есть, начистоту!

Вот так красноречиво наследник Грешемсбери еще до достижения двадцати одного года пытался завоевать расположение докторской племянницы. И однако ж три дня спустя он уже вовсю флиртовал с мисс Ориэл.

Если с зеленым юнцом все так, то с сухим старцем что будет?

Но что же ответила Мэри, когда эти пылкие заверения в вечной любви были брошены к ее ногам? Мэри, как вы помните, приходилась Фрэнку почти ровесницей, но как частенько повторяют многие, в том числе и я, «женщины подрастают на солнечной стороне». Пусть Фрэнк был еще сущим мальчишкой, Мэри подобало вести себя взрослее. Фрэнку, может, и дозволялось, не навлекая на себя справедливых упреков, вложить все то, что он считал своим сердцем, в любовное признание (ведь переполняющее его чувство он искренне считал любовью), но долг вменял Мэри вести себя более благоразумно и скромно; ей полагалось яснее сознавать разницу в их положении и не подвергать опасности ни свои, ни его чувства.

И однако ж Мэри не могла его одернуть, как любая другая юная леди одернула бы другого юного джентльмена. Нечасто молодой человек позволяет себе вольничать с девушкой в самом начале знакомства – разве что хлебнет лишнего, но если молодые люди знакомы давно и близко, то вольное обращение неизбежно. Фрэнк и Мэри так много времени проводили вместе на его каникулах, так тесно общались в детстве, что в ее отношении Фрэнк не испытывал того врожденного страха перед женщиной, который сковывает молодому человеку язык, а Мэри настолько привыкла к его шуткам, и добродушию, и неистребимой жизнерадостности и успела так полюбить его сумасбродства и привязаться к нему самому, что для нее оказалось непросто вовремя заметить и остановить холодной сдержанностью неуловимый переход от мальчишеской приязни ко взрослой любви.

Да и Беатрис в этом деле только подлила масла в огонь. С шаловливой живостью, совершенно недостойной своих высокопоставленных родичей, она поддразнивала Мэри и Фрэнка касательно их полудетской влюбленности друг в друга. Дразниться-то она дразнилась, но интуитивно воздерживалась от насмешек в присутствии матери и сестры, тем самым сделав из отношений молодых людей, так сказать, их с Мэри и братом секрет, как будто между этими двумя и впрямь происходило что-то серьезное. Не то чтобы Беатрис когда-либо хотела их поженить: о подобном браке она даже не помышляла. Она была по-девчоночьи беспечна, легкомысленна, бесхитростна – словом, совсем не такова, как Де Курси. Совсем не такова, как Де Курси – и однако ж подобно Де Курси благоговела перед родовитостью, и более того, предубеждения Де Курси подкреплялись убеждениями Грешемов. Леди Амелия ни за что на свете не осквернила бы кровь Де Курси, но считала, что золото не содержит в себе скверны. Беатрис стыдилась сестриного брака и в душе частенько повторяла, что ни за что не вышла бы за такого, как мистер Моффат.

Так она заявила и Мэри, а Мэри подтвердила, что подруга права. Мэри тоже гордилась происхождением, гордилась родом своего дяди, и девушки рассуждали промеж себя со всем жаром девической доверительности о величии семейных традиций и семейной чести. Беатрис рассуждала, не ведая истины о происхождении своей подруги, а Мэри, бедняжка Мэри, говорила, пребывая в таком же неведении, однако ж сильно подозревая, что когда-нибудь в будущем настанет для нее горький день узнать страшную правду.

В одном Мэри ни секунды не сомневалась: никакое богатство, никакие мирские выгоды не поставят никого выше нее. Если бы она родилась дочерью джентльмена, то была бы достойна стать женой любого джентльмена. Пусть наипервейший богач Европы бросит к ее ногам все свои богатства, она при желании вернула бы ему его дар сторицей. Она знала: эти подношения никогда не искусили бы ее сдать крепость своего сердца, вручить ключи к своей душе и власть над своими мыслями – нет, ни малой толики души и сердца не уступила бы она в качестве довеска!

Если бы она только родилась дочерью джентльмена! И тогда ей на ум приходили странные вопросы: что делает джентльмена – джентльменом? А благородную даму – благородной дамой? Что это за внутренняя сущность, одухотворенная квинтэссенция того привилегированного положения в мире, которое называют знатностью и которое заставляет тысячи и сотни тысяч преклоняться перед немногими избранными? Откуда берется благородство, что может или должно им наделять?

И Мэри ответила на свой вопрос. Кто бы, и что бы, и откуда бы ты ни был – благородством наделяет безусловное, истинное, признанное личное достоинство. Так заявлял о себе демократический дух, прочно утвердившийся в ее груди. Помимо этого, благородство можно только унаследовать: его получают, так сказать, из вторых – ну, или двадцать вторых – рук. Так подсказывал аристократический дух, утвердившийся в ее груди не менее прочно. Все эти представления она, разумеется, усвоила в ранние годы от дяди – и теперь изо всех сил старалась внушить Беатрис Грешем, своей задушевной подруге.

Когда Фрэнк заявил, что Мэри имеет право сказать ему все как есть, начистоту, он имел в виду, что у него есть право получить ответ. Мэри это право признала – и ответила.

– Мистер Грешем, – промолвила она.

– Ох, Мэри, что еще за «мистер Грешем»!

– Да, мистер Грешем; отныне и впредь только «мистер Грешем» и не иначе. Более того, также и «мисс Торн».

– Да не бывать тому, Мэри, – я скорее застрелюсь!

– Ну, я, положим, стреляться не стану, если тому не бывать, но если тому не бывать и если вы со мною не согласитесь, я никогда больше не смогу переступить порога Грешемсбери.

– Это еще почему? Ты имеешь в виду мою матушку? – воскликнул Фрэнк.

– Конечно же нет, еще не хватало! – отозвалась Мэри, и глаза ее сверкнули так ярко, что Фрэнк даже вздрогнул. – Ничего подобного я в виду не имею. Я имею в виду вас, а не вашу матушку. Я нисколько не боюсь леди Арабеллу, но боюсь вас.

– Боишься меня, Мэри?

– Мисс Торн! Прошу вас, запомните – мисс Торн и не иначе. Не затворяйте передо мной дверей Грешемсбери. Не разлучайте меня с Беатрис. Это вы меня прогоните прочь, вы и никто иной. Я не дрогну перед вашей матушкой – я знаю, что не дрогну, но не смогу противостоять вам, если вы станете относиться ко мне иначе, чем… чем…

– Иначе чем как? Я хочу относиться к тебе как к той единственной в целом свете девушке, которую выбрал себе в жены.

– Мне очень жаль, что вам зачем-то понадобилось сделать выбор так рано. Но, мистер Грешем, не будем сейчас шутить на этот счет. Я уверена, вы не стали бы обижать меня намеренно, однако если вы снова заговорите со мной или обо мне подобным образом, вы нанесете мне обиду, обиду такую глубокую, что мне, дабы защитить себя, придется покинуть Грешемсбери. Я знаю, что вы слишком великодушны и не захотите меня к этому вынуждать.

На том разговор и закончился. Фрэнк, разумеется, поднялся наверх проверить, в порядке ли его новые карманные пистолеты, вычищены ли, заряжены ли и вставлен ли пистон – на случай если спустя несколько дней он обнаружит, что длить дольше земное бытие невыносимо.

Однако ж ему каким-то образом удалось пережить последующие дни, по-видимому, чтобы не разочаровывать отцовских гостей.