Мы уже упоминали, что в придачу к прочим гостям на грешемберийский обед в честь дня рождения Фрэнка явились Джексоны с Мызы – мистер и миссис Джексон, Бейтсоны из Эннисгроува, а именно мистер и миссис Бейтсон и мисс Бейтсон, их дочь, незамужняя дама лет пятидесяти, Бейкеры из Милл-Хилла, отец и сын, а также мистер Калеб Ориэл, приходской священник, со своей очаровательной сестрой Пейшенс. Доктора Торна и его племянницу Мэри мы посчитали среди тех, кто уже прибыл в Грешемсбери.

Не так уж много гостей нагрянуло воздать почести молодому Фрэнку – общество составилось не то чтобы пышное, но юноше, пожалуй, пришлось поучаствовать в происходящем более деятельно, выступив в качестве героя дня, нежели если бы на праздник съехалась половина графства. В таком случае гости оттеснили бы виновника торжества на второй план, и Фрэнк отделался бы одной-двумя короткими, сбивчивыми речами. Но теперь ему пришлось пообщаться с каждым по отдельности, а как выяснилось, дело это утомительное.

Бейтсоны, Бейкеры и Джексоны держались весьма обходительно, вероятно, тем более обходительно, что неосознанно чувствовали: раз сквайр, по слухам, немного поиздержался, любое упущение с их стороны может быть списано на нынешнее положение дел в Грешемсбери. Четырнадцати тысячам в год воздается честь; в таком случае нет места мнительности, их обладателю не мерещится повсюду непочтительность и насмешка, но призрак четырнадцати тысяч в год не всегда в себе уверен. Мистер Бейкер со своим скромным доходом был куда богаче сквайра и оттого спешил первым поздравить Фрэнка с его блестящими перспективами.

Бедняга Фрэнк и представить себе не мог, что за тяжкая повинность его ждет, и еще до того, как обед подали, ужасно от нее устал. К своим аристократическим кузинам он питал обыкновенную родственную приязнь и ничего более и загодя решил, презрев и происхождение, и кровь, и все весомые соображения, которые теперь, по достижении совершеннолетия, был обязан всегда держать в уме, – загодя решил как-нибудь исхитриться так, чтобы уютно устроиться за столом рядышком с Мэри Торн, а если и не с Мэри, то со своей второй зазнобой, Пейшенс Ориэл.

Вообразите же себе его ужас, когда, пробыв в центре внимания целых полчаса до начала пиршества, он был вынужден прошествовать в обеденную залу под руку со своей тетушкой графиней и на весь вечер занять отцовское место в конце стола.

– Теперь все зависит только от тебя, Фрэнк, сохранишь ли ты или потеряешь то высокое положение в графстве, которое Грешемы занимали столько лет, – промолвила графиня, величаво проплывая в дверь: она твердо вознамерилась, не теряя времени, преподать племяннику мудрый урок, который ему так важно было усвоить.

Фрэнк счел это самым обыкновенным нравоучением вроде тех, какими старые зануды-тетки изводят молодых жертв из числа племянников и племянниц.

– А как же, само собой, – согласился Фрэнк, – я, тетя, твердо намерен быть пай-мальчиком, и без дураков. Вот вернусь в Кембридж и как засяду за книги!

Но графине дела не было до университетских занятий племянника. Грешемы из Грешемсбери занимали высокое положение в графстве благодаря не учености, а родовитости и богатству. Благородную кровь этот юноша унаследовал, теперь ему пристало разжиться деньгами, причем самостоятельно. Она, леди Де Курси, безусловно, могла ему поспособствовать; она, вероятно, сумела бы подыскать ему жену, которая принесет богатство под стать его знатному происхождению. В подготовке к экзаменам тетка ничем не могла племяннику помочь, а уж какую прихоть он изберет – книги или картины, собак и лошадей, посадку репы с помощью рядовой сеялки или старинный итальянский фарфор – не имело ни малейшего значения; об этом леди Де Курси не было нужды беспокоиться.

– О! Так ты, значит, возвращаешься в Кембридж? Что ж, если твоему отцу так угодно… хотя в наши дни университетские связи почти ничего не дают.

– В октябре я сдаю выпускные экзамены, тетушка, и твердо намерен не провалиться.

– Провалиться!

– Нет-нет, уж я-то не провалюсь! Бейкер в прошлом году провалился с треском, а все потому, что спутался с дурной компанией в Святом Иоанне. Так-то он превосходный малый, если узнать его поближе. Но его угораздило связаться с оболтусами, которые только и делают, что курят и пиво с элем распивают. Мы их эллинистами прозвали.

– Эллинистами!

– Ага, потому что они целыми днями эль хлещут. Ну вот бедняга Гарри Бейкер и провалился. Не думаю, впрочем, чтоб он сильно расстроился, но уж я-то ни за что не провалюсь!

К тому времени все уже расселись. Мистер Грешем занял место во главе длинного стола, которое обычно занимала леди Арабелла. Она в тот вечер села рядом с сыном, а графиня – с другой стороны от юноши. Так что теперь, если бы Фрэнк и выкинул что-нибудь предосудительное, то уж всяко не потому, что некому было его направить и наставить.

– Не хотите ли говядины, тетушка? – предложил он, как только покончили с супом и рыбой, – юноше не терпелось исполнить обязанности гостеприимного хозяина, впервые на него возложенные.

– Не торопись, Фрэнк, – одернула его мать, – слуги сперва должны…

– Ой! Ай! Я и позабыл, там же еще отбивные котлеты и все такое. Я еще не приноровился, тетушка. Так вот, что я там говорил насчет Кембриджа…

– Фрэнк, значит, возвращается в Кембридж, Арабелла? – спросила графиня золовку через голову племянника.

– По-видимому, так решил его отец.

– Разве это не пустая трата времени? – обронила графиня.

– Вы же знаете, я ни во что не вмешиваюсь, – отозвалась леди Арабелла. – Лично мне сама идея Кембриджа никогда не нравилась. Все Де Курси учились в колледже Церкви Христовой, а вот Грешемы, похоже, всегда выбирали Кембридж.

– А не лучше ли сразу отправить мальчика за границу?

– По мне, так гораздо лучше, – согласилась леди Арабелла, – но вы же знаете, я ни во что не вмешиваюсь; попробуйте поговорить с мистером Грешемом.

Графиня сухо улыбнулась и категорично покачала головой. Если бы она вслух объявила юноше: «Твой отец – упрямый, несносный, невежественный болван, с ним и разговаривать-то без толку, все равно что терять свое благоухание в пустынном воздухе», – она и то не выразилась бы более однозначно. Фрэнк отлично все понял и сказал себе без околичностей, так же ясно, как леди Де Курси – качанием головы: «Мать и тетя вечно бранят отца, вечно к нему цепляются, но чем больше цепляются, тем охотнее я его поддержу. Вот теперь я точно должен сдать экзамены; буду просиживать над книгами денно и нощно – и начну прямо завтра».

– Ну так как же насчет говядины, тетушка? – вслух повторил он.

Графине Де Курси очень хотелось, не теряя времени, продолжить урок, но не могла же она в окружении гостей и слуг разгласить великую семейную тайну: «Ты обязан жениться на деньгах, Фрэнк, это твой прямой долг, заруби себе это на носу». Нет, она никак не могла сейчас достаточно веско и доходчиво излить эту мудрость ему в уши, тем более что Фрэнк сосредоточенно нареза́л мясо и был по локоть в хрене, жире и подливке. Так что графиня помалкивала, и пир шел своим чередом.

– Говядины, Гарри? – крикнул молодой наследник своему приятелю Бейкеру. – Ох, нет, погоди, до тебя очередь еще не дошла. Прошу прощения, мисс Бейтсон. – И он передал даме полтора фунта превосходного мяса, решительно вырезанного одним куском толщиной в добрых полдюйма.

И застолье продолжалось.

Еще до обеда Фрэнку довелось сказать множество коротких речей в ответ на бессчетные поздравления друзей, но все это было сущим пустяком в сравнении с одной обязательной торжественной речью, которую, как он давно знал, ему предстоит произнести после того, как со стола уберут скатерть. Кто-нибудь, конечно же, провозгласит тост за здоровье наследника, поднимется галдеж и гвалт, загомонят дамы и джентльмены, мужи и девушки, а как только шум голосов стихнет, ему, хочешь не хочешь, придется встать – и зала закружится перед его глазами, стремительно набирая обороты.

Примерно представляя себе, чего ждать, Фрэнк загодя попросил совета у своего кузена, Досточтимого Джорджа, которого считал большим мастаком по части застольных речей; по крайней мере Фрэнк не раз слышал, как Досточтимый Джордж сам себя за это восхвалял.

– Джордж, что, черт подери, полагается говорить, когда ты встал, а все прочие приготовились слушать?

– Да это ж легче легкого, – успокоил его кузен. – Запомни только одно: главное не сбиться и не запутаться; важно сохранять присутствие духа, а все остальное ерунда. Я тебе скажу, что я делаю, меня ведь сплошь и рядом просят толкнуть речь, сам знаешь; на наших сельских праздниках я всегда провозглашаю тост за фермерских дочек… так вот, я поступаю так – нацелюсь на какую-нибудь бутылку на столе и не свожу с нее взгляда.

– Бутылка, скажешь тоже! – воскликнул Фрэнк. – А не лучше ли нацелиться на башку какого-нибудь старикана? Не хочу есть глазами стол.

– Так старикан пошевелится, и все, пиши пропало. Кроме того, поднимать взгляд ни в коем случае не следует. Слыхал я от людей, которые ездят на такие обеды каждый божий день, что всякий раз, когда оратор отпускает особенно удачную остроту, он так в стол и пялится.

– Да право, ты сам знаешь, что ничего остроумного я не скажу, наоборот, все помрут со скуки!

– Но почему бы тебе не подучиться? Я ж тоже с чего-то начинал! Сосредоточься на бутылке, засунь большие пальцы в жилетные карманы, выстави локти в стороны, чуть согни колени – и вперед!

– Эх, тебе легко говорить «вперед», да только я в первой же колее забуксую.

– Дело-то нехитрое! Уж тебе-то речь толкнуть проще некуда. Вот если каждый год приходится выдумывать что-то новое о фермерских дочках, тогда да, надо чуток поднапрячь мозги. Ну-ка, давай прикинем, с чего бы тебе начать? Ты, понятное дело, скажешь, что речей говорить не привык, что ты ошеломлен оказанной тебе честью, что при виде столь блистательного средоточия красоты и талантов просто языка лишился и все такое. А потом заяви во всеуслышание, что ты Грешем до мозга костей.

– Да об этом и так все знают.

– А ты напомни лишний раз. Потом тебе, конечно же, обязательно следует сказать пару слов и про нас, а не то графиня разозлится как черт.

– Ты про мою тетю, Джордж? Что, ради всего святого, я могу про нее сказать, если вот она сама, собственной персоной, сидит передо мной?

– Перед тобой! Так в том-то и дело. Ну, соври что-нибудь, но сказать про нас хоть что-нибудь надо. Ты же знаешь, мы ради такого случая специально из Лондона приехали.

Фрэнк, несмотря на помощь просвещенного кузена, невольно пожелал про себя, чтобы все Де Курси до единого так и сидели в Лондоне безвылазно, но вслух ничего такого не сказал. Он поблагодарил кузена за подсказки, и, хотя тревоги его не вовсе улеглись, он преисполнился надежды, что пройдет испытание, не опозорившись.

Однако ж у него сердце ушло в пятки, когда, едва слуги вышли, мистер Бейкер встал и предложил тост. То есть формально-то слуги вышли, но все как один – мужчины и женщины, няньки, кухарки, горничные, кучера, конюхи, лакеи – столпились в двух дверных проемах послушать, что скажет мастер Фрэнк. Старая экономка, возглавлявшая горничных у одной из дверей, храбро задержалась по эту сторону порога, а дворецкий командовал мужчинами у другой двери и сдерживал их натиск, размахивая штопором.

Мистер Бейкер был краток, но красноречив. Все знают Фрэнка Грешема с детства, а теперь им пришло время приветствовать в своих рядах мужчину, который вполне достоин поддерживать честь всеми любимой и уважаемой семьи. Его молодой друг Фрэнк – настоящий Грешем, Грешем с головы до пят. Мистер Бейкер ни словом не упомянул о примеси крови Де Курси, и потому графиня выпрямилась со смертельно-скучающим видом. Оратор с теплотой отозвался о своей давней дружбе с нынешним сквайром, Фрэнсисом Ньюболдом Грешемом-старшим, и сел, призывая всех выпить за здоровье, процветание, долгую жизнь и за превосходную будущую жену их дорогого юного друга, Фрэнсиса Ньюболда Грешема-младшего.

В ответ зазвенели бокалы, тем веселее и громче, что дамы все еще сидели за столом бок о бок с джентльменами. Дамы нечасто присоединяются к тостам, и, поскольку событие это редкое, оно вдвойне радостное.

– Благослови тебя Господь, Фрэнк!

– За твое здоровье, Фрэнк!

– Главное, чтоб жена попалась хорошая, Фрэнк!

– А не то так две или три, Фрэнк, чего мелочиться-то!

– Здоровья и процветания вам, мистер Грешем!

– Так держать, Фрэнк, мальчик мой!

– Да благословит тебя Бог, да хранит Он тебя, мой милый мальчик!

А с дальнего конца стола донесся веселый, звонкий, нетерпеливый голосок:

– Фрэнк! Фрэнк! Да посмотри же на меня, Фрэнк, ну пожалуйста! Я пью за твое здоровье настоящее вино, правда, папа?

Так чествовали мистера Фрэнсиса Ньюболда Грешема-младшего, пока тот поднимался на ноги – впервые с тех пор, как достиг совершеннолетия.

Когда шум голосов утих, а герой торжества надежно утвердился на ногах, он окинул глазами стол, высматривая графин для вина. Ему не слишком-то понравилась теория кузена насчет того, чтобы неотрывно смотреть на бутылку, однако ж в трудную минуту хотелось держаться хоть какой-то системы. К несчастью, хоть стол и был заставлен бутылками, Фрэнк не различал ни одной. Да и как тут различишь, если перед глазами у него все плыло, а гости словно бы пустились в пляс верхом на стульях.

И все-таки он встал и начал речь. Поскольку ему так и не удалось последовать совету своего наставника касательно бутылки, он вернулся к собственному черновому плану – «нацелиться на башку какого-нибудь старикана» – и впился взглядом в доктора.

– Ей-богу, я вам всем премного признателен, джентльмены и леди, то есть, конечно, правильнее сказать, леди и джентльмены, за то, что выпили за мое здоровье и воздали мне столько почестей и все такое. Ей-богу, я ужас до чего вам благодарен. Особенно мистеру Бейкеру. Я не про тебя, Гарри, ты еще не мистер Бейкер.

– Я такой же мистер Бейкер, как ты мистер Грешем, мастер Фрэнк.

– Но я не мистер Грешем и по возможности не собираюсь им становиться еще много, много лет; во всяком случае, до тех пор, пока тут у нас не случится нового праздника в честь совершеннолетия.

– Браво, Фрэнк! И чье же это совершеннолетие мы будем праздновать?

– Моего сына, конечно, и то-то он будет молодчина-парень, уж он-то произнесет речь получше своего папаши! Мистер Бейкер сказал, что я Грешем с головы до пят. Что ж, надеюсь, так оно и есть.

Графиня неодобрительно нахмурилась.

– Надеюсь, никогда не наступит тот день, когда мой отец откажет мне в гордом праве носить это имя, – продолжал Фрэнк.

– Этого можно не бояться, – заверил доктор, чувствуя себя не в своей тарелке под пристальным взглядом оратора.

Графиня не просто хмурилась – она метала молнии и бормотала себе под нос что-то насчет медвежьего садка.

– «Gardez Gresham», так? Гарри! Ты еще попомнишь эти слова, когда застрянешь в проломе изгороди, а я на всем скаку тебя нагоню! Ну что ж, я, ей-ей, вам всем ужасно признателен за оказанную честь, особенно дамам, которые обычно бокалов не поднимают. А жаль, правда, доктор? Кстати, говоря о дамах, моя тетушка и мои кузины приехали аж из самого Лондона послушать мою речь, она, конечно, того не стоит, но я все равно им весьма признателен. – Фрэнк оглянулся и коротко поклонился графине. – А также и мистеру и миссис Джексон, и мистеру, и миссис, и мисс Бейтсон, и мистеру Бейкеру… а вот тебе нисколечко не признателен, Гарри!.. и мистеру Ориэлу, и мисс Ориэл, и мистеру Амблби, и доктору Торну, и Мэри… прошу прощения, я хотел сказать, мисс Торн. – И герой дня сел под бурные рукоплескания гостей и хор благословений, доносящийся от слуг за его спиной.

После того дамы встали и покинули обеденный зал. Уходя, леди Арабелла поцеловала сына в лоб, а потом его расцеловали и сестры, и одна-две знатные кузины, а мисс Бейтсон пожала ему руку.

– О мисс Бейтсон, – воззвал наследник, – а я-то думал, поцелуй со всех причитается!

Мисс Бейтсон рассмеялась и вышла, Пейшенс Ориэл приветливо кивнула юноше, но Мэри Торн потихоньку покинула залу, прячась за пышными нарядами дам познатнее, и не дерзнула поднять на него глаз.

Фрэнк встал придержать для дам дверь, а пока они выходили, исхитрился завладеть рукой Пейшенс: он поймал ее руку и слегка пожал, но тут же выпустил, чтобы совершить тот же ритуал с Мэри, однако проворная Мэри благополучно ускользнула.

– Фрэнк, – воскликнул мистер Грешем, едва дверь закрылась, – иди-ка сюда вместе со своим бокалом, мальчик мой. – И отец подвинулся, освобождая сыну место рядом с собою. – Церемония закончилась, так что давай садись на почетное место.

Фрэнк сел где велено, и мистер Грешем ласково потрепал его по плечу. В глазах у сквайра стояли слезы.

– Думаю, доктор прав, Бейкер, – сказал он, – думаю, нам никогда не придется стыдиться Фрэнка.

– Уверен, что не придется, – подтвердил мистер Бейкер.

– Не думаю, что придется, – отозвался доктор.

Прозвучало это очень по-разному. Мистера Бейкера судьба Фрэнка нимало не заботила, да и с какой бы стати? Как и у сквайра, у него имелся свой собственный наследник, в котором он души не чаял. А вот доктору было не все равно; да, у него подрастала племянница, которую он любил, вероятно, так же сильно, как эти джентльмены – своих сыновей, но в его сердце оставалось местечко и для молодого Фрэнка Грешема.

После этого короткого всплеска чувств все ненадолго примолкли. Но Досточтимый Джон молчания не любил и взял дело в свои руки.

– А славного жеребчика вы подарили Фрэнку нынче утром, – сказал он дяде. – Я уже успел на него полюбоваться перед обедом. Он ведь от Муссона, так?

– Ничего не могу сказать про его родословную, – отозвался сквайр. – Но с виду породистый.

– Точно вам говорю, он от Муссона, – подтвердил Досточтимый Джон. – Вы на его уши посмотрите и на этакую характерную ложбинку в спине. Надо думать, кругленькую сумму за него выложили?

– Ну, не так уж и много, – отозвался сквайр.

– Он выезжен для охоты, я полагаю?

– Если и нет, то скоро выездим, – заверил сквайр.

– Вот пусть Фрэнк сам им и занимается, – посоветовал Гарри Бейкер.

– Он отлично прыгает, сэр, – заверил Фрэнк. – Сам-то я не пробовал, но нынче утром Питер его погонял через барьеры.

Досточтимый Джон твердо вознамерился помочь кузену – ну то есть помочь в своем понимании. Ему казалось, с Фрэнком обошлись несправедливо, ему ведь достался совсем необученный жеребчик и только; полагая, что у молодого наследника недостанет духа призвать отца к ответу, Досточтимый Джон вознамерился сделать это за него.

– Безусловно, у него задатки превосходного скакуна. Тебе бы еще несколько таких, Фрэнк.

Кровь бросилась Фрэнку в лицо. Не хватало, чтобы отец подумал, будто он недоволен или разочарован полученным утром подарком! Юноше было бесконечно стыдно уже за то, что ранее он не без удовольствия прислушивался к искусительным речам кузена, но ему и в голову не могло прийти, что разговор возобновится – причем в присутствии отца, так, чтобы расстроить его в праздничный день перед всеми собравшимися гостями. Фрэнк страшно разозлился на кузена и на миг позабыл о наследственном почтении к Де Курси.

– Я тебе так скажу, Джон, – заявил юноша, – назначь день – любой день в начале сезона! – бери свою лучшую лошадь, а я возьму даже и не вороного, а мою старую кобылку, и попробуй-ка за мной угнаться! Если я не оставлю тебя далеко позади, то отдам тебе и кобылу, и вороного в придачу.

А надо сказать, что Досточтимый Джон среди лучших наездников Барсетшира отнюдь не числился. Он был большим любителем охоты – в том, что касается снаряжения; он великолепно смотрелся в сапогах и бриджах, отлично разбирался в удилах, трензелях и уздечках, собрал целую коллекцию седел и обожал все новейшие изобретения, позволяющие взять с собой запасную обувь, сэндвичи и фляги с хересом. Рядом с лисьим урочищем он изо всех сил старался обратить на себя внимание – иные, включая распорядителя охоты, считали, что он больно громко о себе заявляет; он всячески давал понять, что хорош с собаками и запанибрата со всеми лошадьми. Но когда от слов переходили к делу, когда всадники неслись сломя голову и следовало четко обозначить свои намерения – либо скакать вместе со всеми, либо отстать, тогда – так, во всяком случае, говаривали те, кто не принимал близко к сердцу интересы Де Курси, – в эти волнующие моменты Досточтимый Джон показывал себя не с лучшей стороны.

Так что над ним всласть посмеялись, когда Фрэнк, побуждаемый к этому невинному хвастовству желанием выручить отца, вызвал кузена посостязаться в удали. У Досточтимого Джона, по всей видимости, язык был не настолько хорошо подвешен, как у его досточтимого брата, ведь ему-то не приходилось ежегодно живописать прелести фермерских дочек; в любом случае он не нашелся с ответом. Он заткнулся, да простится нам столь грубый жаргон, и более не заговаривал о том, что юному Грешему-де совершенно необходимы несколько выезженных гунтеров.

Но старый сквайр все понял; понял, что стоит за нападками его племянника, прекрасно понял, почему сын встал на защиту отца и что за чувства им двигали. Подумал он и о превосходной конюшне, которой располагал, достигнув совершеннолетия, и о гораздо более скромном положении, которое займет его сын, в сравнении с тем, что его собственный отец некогда обеспечил ему самому. Обо всем об этом подумал сквайр – и опечалился, хотя у него хватило присутствия духа скрыть от друзей, что стрела Досточтимого Джона угодила в цель.

«Отдам Фрэнку Чемпиона, – сказал себе сквайр. – Пора уже мне с ним расстаться».

Чемпионом звался один из двух великолепных старых гунтеров, которых сквайр держал для себя. А надо заметить, что в те времена, о которых идет речь, сквайр бывал по-настоящему счастлив только на охоте. Так что на самом-то деле, говоря, что с Чемпионом пора расстаться, сквайр лгал сам себе.