Вот так вышло, что в конце концов Фрэнк исполнил свой священный долг – он и впрямь женился на деньгах, или, скорее, поскольку свадьба еще не состоялась и к ней даже не начали готовиться, правильнее будет сказать, что он помолвился с деньгами. И какими деньгами! Богатство Скэтчердов далеко превосходило состояние Данстейблов, так что наш герой, можно сказать, исполнил свой долг наидостойнейшим образом, заслужив высочайшее одобрение всего семейства Де Курси.

Они и одобрили. Но это еще пустяки. Чтоего чествовали и Де Курси, и Грешемы, теперь, когда он вот-вот исполнит свой долг перед семьей самым что ни на есть примерным образом, что его похлопывали по спине теперь, когда он больше не помышлял о гнусном преступлении, столь возмущающем душу его матери, казалось только естественным, тут и говорить не о чем. Но ведь была еще и героиня, которую подобало превознести до небес, благословенная душа, которая вот-вот исполнит долг перед семьей Грешемов – и, следовательно, заслужила и удостоится нежнейших ласк от леди Арабеллы.

Душечка Мэри! Неудивительно, что она повела себя так похвально, учитывая, что в раннем детстве ей выпала счастливая возможность воспитываться в грешемсберийской детской; но это никоим образом не отменяло причитающихся ей почестей: ее добродетель следовало признать, и воспеть, и едва ли не обожествить.

Как именно закончилась встреча под докторским кровом и когда и как все наконец разошлись, я рассказать не готов. Я знаю, что Фрэнк остался и поужинал у доктора, а бедная его матушка, которая отказывалась ложиться, пока не расцелует и не благословит сына, и не поблагодарит его за все то, что он делает ради семьи, вынуждена была прождать у себя в гардеробной до неприлично позднего часа.

Добрую весть в усадьбу принес сквайр.

– Арабелла, – проговорил он тихо и торжественно. – Мои новости очень вас удивят. Все состояние Скэтчердов унаследовала Мэри Торн!

– О боже мой! Мистер Грешем!

– Да, это так, – продолжал сквайр. – Так и есть, все это очень, очень…

Но леди Арабелла упала в обморок. Обычно она не давала воли ни чувствам, ни страстям, но то, что она услышала, для нее оказалось уже чересчур. Когда она пришла в себя, первыми словами, слетевшими с ее губ, были:

– Душечка Мэри!

И все-таки всю значимость нежданных новостей осознали только назавтра: как говорится, утро вечера мудренее! Сквайр от природы не был корыстолюбив. Если мне удалось убедительно обрисовать его характер, читатель уже понял, что этот человек не поклонялся деньгам ради денег как таковых. Но ему пришлось так тяжко, мир обошелся с ним так сурово, так немилостиво, путь его так зарос терниями, нехватка средств обернулась злом, которое ежечасно так язвило его и мучало; немудрено, что той ночью он видел во сне золотой элизиум. Да, богатство досталось не ему, но больше всего он горевал из-за сына, а теперь этот сын станет его единственным кредитором. Сквайру казалось, что с груди его убрали тяжелую мраморную плиту.

А грезы леди Арабеллы улетали прямиком на седьмое небо и при всей своей меркантильности не были всецело эгоистичны. Вот теперь Фрэнк и впрямь первый из коммонеров Барсетшира, разумеется, он войдет в парламент, разумеется, ему понадобится особняк в Лондоне; особняк будет принадлежать не ей, но леди Арабеллу вполне устраивало, что такое великолепие достанется ее дитяти. Он сможет тратить в год одному Богу ведомо сколько. И все благодаря Мэри Торн! Какое счастье, что некогда она допустила Мэри в грешемсберийскую детскую! Душечка Мэри!

– Теперь, конечно, ее тоже возьмут, – сказала Беатрис сестре. Для нее «тоже возьмут», разумеется, означало – возьмут в подружки, которым предстоит сопровождать невесту к алтарю. – О Боже! Как хорошо-то! Прямо и не знаю, что скажу ей завтра. Зато знаю одно.

– И что же? – полюбопытствовала Августа.

– Она будет кротка и скромна, как голубка. А вот если бы они с доктором потеряли все до последнего шиллинга, она держалась бы гордо, как орлица.

Надо признать, что у Беатрис достало ума правильно понять характер подруги.

А вот Августа была не вполне довольна таким исходом. Не то чтобы она завидовала удаче брата или счастью Мэри, но ее представления о том, что правильно и что нет – или, наверное, следует сказать, представления леди Амелии, – отчего-то не нашли себе места в реальной жизни.

– В конце концов, Беатрис, это никак не меняет обстоятельств ее рождения. Я знаю, Фрэнку что-либо говорить бесполезно.

– Но ты ведь не хочешь разбить им сердце?

– Конечно, не хочу. Но есть на свете и те, кто скорее обуздает самые заветные, самые пылкие чувства, нежели отступится от морального долга.

Бедняжка Августа! Она ревностно исповедовала эту философию, она последняя в своей семье с непоколебимым мужеством исполняла ее суровые заповеди – последняя, кроме, разумеется, леди Амелии.

А как спалось в ту ночь Фрэнку? Что до него, будем, по крайней мере, надеяться – нет, скажем с уверенностью, – самые его счастливые мысли были не о богатстве, которое ему вот-вот достанется. Однако ж приятно будет вновь присовокупить Боксоллский холм к Грешемсбери, приятно будет вернуть отцу ветхие пергаменты, после расставания с которыми сквайр не знал ни единого счастливого дня; приятно будет снова показаться перед своими друзьями беспечным молодым сквайром, а не чумазым фермером, в поте лица добывающим свой хлеб. Не нужно думать о Фрэнке лучше, чем он есть; мы не пытаемся вылепить его из иного материала, нежели в ходу у матушки-природы. Сердце его и впрямь радовалось богатству Мэри, но начинало биться сильнее в предвкушении иных, более чистых восторгов.

А что же снилось Мэри? Она-то думала лишь о том, что сможет дать, а не о том, что обретет взамен. Фрэнк любил ее так искренне, так преданно, когда она была бедной, всеми отверженной, – Фрэнк, который всегда был наследником Грешемсбери! Фрэнк, чья красота, и мужество, и таланты снискали бы ему улыбки самых богатых, самых блестящих, самых знатных дам! Какое женское сердце не порадовалось бы дозволению любить ее ненаглядного Фрэнка? И тем не менее Фрэнк хранил верность ей, Мэри, несмотря на все соблазны. Ах! Как часто вспоминала она тот час, когда Фрэнк, неожиданно явившись перед нею, привлек ее к груди – а она-то как раз пыталась решить про себя, как бы лучше перенести смертный хлад его предполагаемого отчуждения! Мэри подпитывала свою любовь, снова и снова возвращаясь мыслями к тому мигу с его внезапным переходом от горя к радости. А теперь она могла отплатить Фрэнку за его душевное благородство. Отплатить ему! Нет, что за низкое, подлое слово, что за недостойная мысль! Нет, она станет воздавать ему сторицей, если будет угодно Господу, на протяжении еще многих и многих грядущих лет. Но все свое добро, уж сколько ни есть, она вручит ему щедрой рукой. Сколь отрадно для ее гордости было сознавать, что она не причинит ему зла своей любовью, не нанесет ущерба старинному дому. «Милый, милый Фрэнк», – шептала она, пока ее воздушные замки, над которыми сон наконец-то одержал победу, постепенно уступали место грезам волшебной страны.

Однако ж думала она не только о Фрэнке, грезила не только о нем. Сколько всего для нее сделал дядя, любящий нежнее любого отца! А ему-то как отплатить? Отплатить! За любовь возможно расплатиться лишь той же самой монетой, другой она не признаёт. Что ж, если ее домом станет Грешемсбери, ей, во всяком случае, не придется расставаться с дядей.

А что уж в ту ночь снилось доктору, сам он не запомнил, так что и все прочие остались в неведении.

– Дядя, да вы спите, – сказала ему Мэри тем вечером, когда доктор беспокойно заерзал на диване. Он проспал уже три четверти часа, но его гость Фрэнк нимало не обиделся.

– Нет-нет, я не сплю, – заверил доктор Торн, – просто очень устал. Ни за что бы не согласился пройти через это все снова, Фрэнк, даже ради суммы вдвое большей. Мэри, а еще чайку не найдется?

Конечно, на следующее же утро Беатрис поспешила к подруге. Никакая неловкость не омрачала их встречу: Беатрис любила ее в бедности, а их временную размолвку по одному очень важному вопросу Мэри великодушно простила.

– Теперь ты непременно будешь подружкой невесты, Мэри, никуда не денешься!

– Если леди Арабелла мне позволит.

– Ах, Мэри, позволит тебе! Помнишь, как ты обещала когда-то прийти на мою свадьбу и быть со мной рядышком? Я так часто об этом вспоминала! А теперь, Мэри, дай я расскажу тебе про Калеба. – и юная леди поудобнее устроилась на диване, чтобы всласть потолковать по душам. Беатрис не ошиблась: Мэри держалась с ней кротко и скромно, как голубка.

А следом пришла Пейшенс Ориэл.

– О моя блестящая, юная, ненаглядная, великолепная, великовозрастная наследница! – воскликнула Пейшенс, обнимая подругу. – Я едва чувств не лишилась от такой новости. Как мы все ничтожны в сравнении с тобою, дорогая моя! Я уже готова подхалимничать вовсю, но прошу, яви мне толику милости в память о старой дружбе!

Мэри нежно, нежно расцеловала ее.

– Да-да, в память о старой дружбе, Пейшенс, – кто, как не ты, взяла меня под свое крылышко и увезла в Ричмонд!

Пейшенс тоже любила Мэри в пору горестей и бед, а такая любовь не забывается.

Главную трудность заключала в себе первая встреча между леди Арабеллой и Мэри.

– Думается, я схожу к ней после завтрака, – сказала ее милость дочери; леди Арабелла обсуждала это дело с Беатрис, одновременно завершая свой туалет.

– Я не сомневаюсь, что она сама придет к тебе сюда, мама, если ты захочешь.

– К ней подобает отнестись со всем уважением… как к нареченной невесте Фрэнка, ты же понимаешь, – возразила леди Арабелла. – Ради сына я не допускаю и мысли о том, чтобы хоть в чем-то пренебречь долгом вежливости по отношению к душечке Мэри.

– Фрэнк, я уверена, будет очень рад, если Мэри придет сюда, – возразила Беатрис. – Я сегодня утром беседовала с Калебом, и он говорит…

Этому важному вопросу леди Арабелла уделила самое пристальное внимание. Принять в лоно семьи наследницу, чье богатство устранит все трудности, разгонит все печали, прольет бальзам на раны, нанесенные невзгодами и бедами, – событие при любых обстоятельствах выдающееся, которое должно быть подобающим образом обставлено. А уж когда с наследницей еще недавно обходились так, как с Мэри!..

– Я обязательно должна с ней повидаться до отъезда в Курси, – сказала леди Арабелла.

– Ты едешь в Курси, мама?

– О да, всенепременно. Мне необходимо переговорить с невесткой. Ты как будто не вполне сознаешь всю важность женитьбы Фрэнка, дорогая моя. Он так торопится, и, право же, я его не виню. Я рассчитываю, что они все сюда приедут.

– Кто, мама? Де Курси?

– Ну конечно! Я очень удивлюсь, если не приедет сам граф. Надо посоветоваться с невесткой, не пригласить ли герцога Омниума.

Бедняжка Мэри!

– И я тут подумала, а не устроить ли тебе более пышную свадьбу, – продолжала леди Арабелла. – Не сомневаюсь, что уж теперь-то графиня обязательно приедет. Не могли бы мы отложить твою свадьбу на десять дней, как ты считаешь, дорогая?

– Отложить на десять дней!

– Да, так было бы удобнее.

– Не думаю, что мистеру Ориэлу это понравится, мама. Ты же знаешь, он уже договорился насчет воскресных служб…

Пфа! Еще не хватало, чтобы какие-то там воскресные службы повлияли на такое важное событие, как свадьба Фрэнка! Да у Фрэнка с Мэри же теперь будет… сколько? От двенадцати до четырнадцати тысяч годовых! Леди Арабелла за ночь все просчитала раз десять, и результат получался разве что немногим меньше большей суммы. Воскресные службы мистера Ориэла, скажете тоже!

После долгих сомнений леди Арабелла согласилась на предложение дочери позвать Мэри в Грешемсбери вместо того, чтобы наносить ей визит в докторском доме.

– Если ты полагаешь, что она согласится первой прийти в усадьбу, я, конечно же, здесь смогу принять ее куда достойнее. Я смогу лучше… лучше… лучше выказать свои чувства, как ты понимаешь. Сегодня нам правильнее будет расположиться в парадной гостиной, Беатрис. Ты не забудешь сказать миссис Ричардс?

– О, конечно, – ответила Мэри, когда Беатрис чуть срывающимся голосом предложила ей прийти в большой дом. – Конечно, я приду, если леди Арабелла готова меня принять, вот только одно, Триша…

– Что такое, родная?

– Фрэнк подумает, что я за ним бегаю.

– Какая разница, что он подумает! Скажу тебе правду, Мэри, я частенько захожу к Пейшенс, надеясь застать там Калеба. Уж теперь-то нам все можно, чего уж там.

Мэри тихонько надела соломенный капор и объявила, что готова идти в усадьбу. Беатрис немножко разволновалась – по ней было видно. Мэри, вероятно, разволновалась куда сильнее, но мастерски это скрывала. Она много раздумывала о том, как впервые вернется в большой дом и встретится с леди Арабеллой, и твердо решила вести себя так, будто ей это ничего не стоит. Она ничем не покажет, что понимает: она принесла с собою в Грешемсбери утешение, облегчение и возрождение богатства и изобилия.

И вот она надела соломенный капор и зашагала к дому вместе с Беатрис. Новость уже облетела всю усадьбу. Старушка-привратница присела в низком реверансе, садовник, который косил лужайку, почтительно поприветствовал гостью, дворецкий, который распахнул перед ней парадные двери – он, верно, высмотрел Мэри издалека, – торжественно повязал по такому случаю чистый белый шейный платок.

– Да благословит вас снова Господь, мисс Торн! – шепнул старик.

Мэри забеспокоилась – все вокруг словно бы склонялось перед нею. А почему бы пред нею и не склоняться – учитывая, что на самом-то деле она была полновластной хозяйкой Грешемсбери?

И вот наконец ливрейный лакей отворил двери парадной гостиной. Это немного смутило и Мэри, и Беатрис. Мэри казалось почти невозможным переступить порог этой комнаты так же легко и непринужденно, как она вошла бы два года назад, но девушка, проявив немалое самообладание, справилась с непростой задачей.

– Мама, а вот и Мэри, – возвестила Беатрис.

Леди Арабелла тоже не то чтобы вполне владела собой, хотя и продумала загодя до мельчайших подробностей, как себя вести.

– Ах, Мэри, дорогая моя Мэри, что я могу сказать? – и, прижав к глазам платочек, ее милость подбежала и уткнулась в плечо мисс Торн. – Что я могу сказать… простишь ли ты мне мое беспокойство за сына?

– Как поживаете, леди Арабелла? – спросила Мэри.

– Доченька моя! Дитя мое! Невеста моего Фрэнка! Ах, Мэри! О, дитя мое! Если тебе когда-либо казалось, будто я к тебе неласкова, так это все из любви к сыну!

– Теперь это все в прошлом, – промолвила Мэри. – Мистер Грешем вчера сказал мне, что меня примут как будущую жену Фрэнка, и, видите, вот я пришла.

Она выскользнула из объятий леди Арабеллы и кротко села на стул. Через пять минут ей удалось сбежать вместе с Беатрис в классную комнату, и она уже целовала детей и рассматривала приданое подруги. Однако ж их скоро прервали, и, вероятно, последовали еще поцелуи – но дети были ни при чем.

– А тебе, Фрэнк, здесь вообще не место, – заявила Беатрис. – Верно, Мэри?

– Совершенно не место, что правда, то правда.

– Ты только посмотри, что он сделал с моим поплином! Надеюсь, ты ему так бесцеремонничать не позволишь. Уж с твоими-то нарядами он, небось, станет обращаться бережнее!

– А что, Ориэл, выходит, мастер по части женского гардероба, а, Беатрис? – подмигнул Фрэнк.

– Во всяком случае, он слишком благонравен, чтобы поизмять мои платья.

И Мэри снова почувствовала себя в Грешемсбери как дома.

Леди Арабелла так и не осуществила свой план отложить свадьбу Ориэла. Ей хотелось добавить этому событию пышности, чтобы оно послужило подобающей преамбулой к более знаменательному бракосочетанию, которое должно было вскорости воспоследовать. Впрочем, с помощью графини леди Арабелла сумела добиться желаемого, даже не отменяя договоренностей бедного мистера Ориэла касательно воскресных служб. Сама графиня, а также леди Александрина и Маргаретта пообещали приехать и на первое празднество, а что до второго, тут уж прибудет вся семья Де Курси в полном составе, граф и графиня, лорды и леди, Досточтимые Джорджи и Досточтимые Джоны. Каких только почестей не окажешь невесте, у которой четырнадцать тысяч годовых, а также кузену, который исполнил свой прямой долг, раздобыв себе такую невесту!

– Если герцог у себя в замке, я уверена, он будет очень рад приехать, – заверила графиня. – Конечно, он станет говорить с Фрэнком о политике. Вряд ли сквайр рассчитывает, что Фрэнк сохранит верность старой школе.

– Фрэнк сам за себя решит, Розина, при его-то положении, вы же понимаете!

На том в замке Курси и порешили.

И вот Беатрис вышла замуж, и была увезена в Озерный край. Мэри провожала ее к алтарю, как некогда и обещала, но не в миткалевом платьице, о котором говорила когда-то. В тот раз на ней было… впрочем, наверное, не стоит утомлять читателя рассказом о том, во что она нарядилась как подружка Беатрис, учитывая, что по меньшей мере две страницы предстоит отвести на описание ее свадебного платья, а у нас осталось лишь несколько страниц на все, включая список гостей, брачный договор, платье и прочее.

Напрасно пыталась Мэри поумерить неуемную тягу леди Арабеллы к помпезности. В конце концов, ей ведь предстояло выходить замуж из докторского дома, а не из Грешемсбери, так что гостей следовало приглашать доктору, но в этом вопросе он предпочел не спорить с ее милостью и предоставил ей полную свободу действий.

– Ничего не попишешь, – оправдывался доктор перед Мэри. – За последние два года я во всем ей перечил. Наименьшее, что мы можем сделать, это позволить ей распорядиться по-своему в таком пустяке.

В одном вопросе и только в одном Мэри отказывалась уступить кому бы то ни было: здесь она собиралась распорядиться так, как заведомо считала нужным сама. А именно в отношении брачного договора. Не следует предполагать, что если Беатрис вышла замуж во вторник, уже в следующий вторник могла сочетаться браком и Мэри. Невест с доходом в двенадцать тысяч годовых так просто с рук не сбывают, а женихов, которые исполняют свой долг и женятся на деньгах, зачастую вынуждают подождать. Фрэнк стал счастливейшим из смертных только в начале весны.

Так вот, о брачном договоре. В ходе его составления доктор уже думал, что сойдет с ума. Господа Слоу и Байдэуайл, поверенные грешемсберийского семейства – не следует забывать, что мистер Гейзби занимался юридическими делами иного толка и его труды в отношении Грешемсбери уже почти завершились, – господа Слоу и Байдэуайл заявили, что им никак не годится составлять брачный договор самим. У такой наследницы, как Мэри, должны быть свои собственные поверенные: не меньше полудюжины, как, по-видимому, считали господа Слоу и Байдэуайл. Пришлось доктору отправиться к другим адвокатам и вновь советоваться с сэром Абрахамом Инцидентом и мистером Снайлемом по поводу десятка разных статей.

Если Фрэнк станет собственником имущества с ограниченными правами наследования, в порядке осуществления прав своей жены, но под юрисдикцией отца, сможет ли он предоставлять землю в аренду больше чем на двадцать один год? И если да, то кому принадлежит право подавать иск о причинении вреда движимому имуществу? Что до обломков кораблекрушения и выброшенных на берег предметов – кое-какие владения, мистер Критик, располагались на морском берегу, – этот вопрос в конце концов пришлось оставить открытым. Уж больно много времени требуется на рассмотрение таких подробностей. Все это изрядно обескураживало доктора, и сам Фрэнк уже начал жаловаться, что его, чего доброго, оставят совсем без жены.

Но, как говорилось выше, в одном вопросе Мэри твердо решила поступить по-своему. Юристы могли как угодно закреплять за ней деньги, и акции, и закладные, принадлежавшие покойному сэру Роджеру, с одним-единственным исключением: все, что когда-либо принадлежало Грешемсбери, снова отходило Грешемсбери, и не в будущем, и не ее детям, и не детям ее детей, а немедленно и сразу. Фрэнк должен был стать полновластным хозяином Боксолл-Хилла, а что до прочих обременений Грешемсбери, пусть Фрэнк сам разбирается с отцом, как сочтет нужным. Она лишь позаботится о том, чтобы наделить мужа необходимыми правомочиями.

– Но это же две трети состояния! – взывал к доктору почтенный старик-поверенный. – Две трети, доктор Торн! Это просто немыслимо, это, я бы даже сказал, невозможно! – И жидкие волосенки на голове у бедняги встопорщились при мысли о том, как наследница возмутительнейшим образом приносит себя в жертву.

– Так ведь в конце концов все сведется к одному и тому же, – увещевал доктор, пытаясь смягчить удар. – Конечно же, их общей целью будет восстановить имение Грешемсбери во всей его полноте и цельности.

– Но, мой дорогой сэр! – и адвокат битых двадцать минут доказывал, что это никоим образом не одно и то же; тем не менее Мэри Торн настояла на своем.

Всю зиму леди Де Курси упорно пыталась залучить наследницу в замок Курси, и просьбу эту так горячо поддерживала леди Арабелла, что уже и доктор посоветовал племяннице съездить в гости дня на три-четыре. Но и здесь Мэри заартачилась.

– Не вижу смысла, – заявила она. – Если вы, или Фрэнк, или мистер Грешем сочтете нужным настаивать, я поеду, но я не понимаю, зачем.

Доктор в ответ на прямой вопрос не счел нужным настаивать, а уговоров со стороны Фрэнка или сквайра Мэри могла не опасаться. Если поедет она, придется ехать и Фрэнку, а Фрэнк ненавидел замок Курси едва ли не больше прежнего. Теперь его тетушка была с ним в высшей степени любезна и при встречах не уставала нахваливать его за то, как образцово он исполнил свой долг перед семьей.

А вскоре после Рождества к Мэри приехала гостья и задержалась у нее на две недели. Гостья, которую ни Мэри, ни доктор не ожидали увидеть и о которой до сих пор только слышали – не кто иная, как знаменитая мисс Данстейбл!

– Два сапога пара, – заявила миссис Рантэуэй, в девичестве мисс Гашинг, прослышав об этом визите. – Племянница железнодорожника, если ее, конечно, можно назвать племянницей, и дочка шарлатана-знахаря, без сомнений, отлично друг с дружкой поладят.

– Будут вместе денежные мешки пересчитывать, – съязвила миссис Амблби.

Мэри и мисс Данстейбл действительно отлично поладили, и мисс Данстейбл в Грешемсбери очень понравилось, хотя некоторые (включая миссис Рантэуэй) тут же пустили слух, будто доктор Торн, позавидовав богатству Мэри, собирается жениться на гостье.

– Я обязательно приеду поглядеть, как вас обзаконят, – пообещала мисс Данстейбл, прощаясь с новообретенной подругой. Мисс Данстейбл, надо признать, немножко злоупотребляла просторечием; впрочем, дама в ее возрасте и с ее состоянием может себе позволить злоупотреблять почти чем угодно.

Так и тянулась зима – слишком медленно для Фрэнка, о чем он не уставал твердить; наверное, слишком медленно и для Мэри, хотя она-то не жаловалась. Зима минула, пришла студеная, знобкая, ветреная весна. Юмористические календари рисуют нам жуткие картины января и февраля, хотя на самом-то деле в мрачных красках следует изображать английские март и апрель. Похваляться, что пережил тяготы зимы, не следует по меньшей мере до седьмого мая.

Великие торжества в Грешемсбери назначили на начало апреля. Нет, конечно, не на первое число. Невзирая на практичное здравомыслие нашего века, мало кто соглашается идти к алтарю в такой день. Для церемонии выбрали какой-то из дней первой недели этого месяца, и с конца февраля на протяжении всего марта леди Арабелла трудилась и хлопотала с самым похвальным усердием.

В итоге решили, что завтрак накроют в парадной столовой Грешемсбери. В этом заключалось определенное затруднение, не дававшее леди Арабелле покоя: не покажется ли, что она проявляет неуважение к дому, в котором жила наследница? Но как только об этой беде заговорили с Мэри, все разрешилось на удивление легко.

– Конечно, все комнаты нашего дома, вместе взятые, не вместят и половины приглашенных, о которых вы говорите, если их так уж надо пригласить.

Леди Арабелла глядела так умоляюще, так жалобно, что Мэри не сказала больше ни слова. Было очевидно, что всех пригласить совершенно необходимо – всех Де Курси до пятого колена, самого герцога Омниума и всех прочих в порядке значимости.

– Но не рассердится ли ваш дядя, если мы накроем завтрак здесь? Он так добр к Фрэнку, мне ни за что не хотелось бы его сердить.

– Если вы ему ничего не скажете, леди Арабелла, он решит, что так и надо. Если ему не сообщить, он никогда не узнает, что завтрак должен был накрыть он, а не вы.

– В самом деле, дорогая моя? – воскликнула леди Арабелла, всем своим видом выражая восхищение этим гениальным предложением.

На том и договорились. Доктор так и не узнал, что пренебрег столь важной обязанностью, пока несколько лет спустя Мэри не открыла ему глаза.

А кого же пригласили на свадьбу? В первую очередь скажем, что прибыл сам герцог Омниум. Именно благодаря сему обстоятельству свадьба далеко затмила все прочие, что когда-либо праздновались в округе. Герцог Омниум никогда и никуда не выезжал, а на свадьбу Мэри приехал! Более того, по окончании торжественной церемонии расцеловал Мэри – никакой ошибки, Мэри в самом деле была расцелована герцогом!

– Милочка Мэри! – воскликнула леди Арабелла вне себя от радости, видя, какой чести удостоилась ее невестка.

– Надеюсь, нам удастся вскорости заманить вас в Гатерумский замок, – сказал герцог Фрэнку. – Ко мне по осени приедет кое-кто из друзей. Погодите-ка: сдается мне, я с вами не виделся с тех самых пор, как вы любезно присоединились к моему сборищу. Ха-ха-ха! Славно повеселились, не так ли?

Ответ Фрэнка прозвучал не особо сердечно. Он еще не примирился с переменой в своем положении. Когда в Гатерумском замке с ним обошлись как с одним из «сборища», он ведь еще не женился на деньгах.

Нечего и пытаться перечислить всех собравшихся там Де Курси. Приехал граф, глядел любезно и толковал со сквайром о делах графства. Приехал лорд Порлок, глядел букой и ни с кем и словцом не перемолвился. Была графиня, которая всю прошедшую неделю только и знала, что одобрительно похлопывать Фрэнка по спине – всякий раз, как удавалось застать его врасплох. Были леди Александрина, Маргаретта и Селина и улыбались направо и налево. А Досточтимый Джордж шепотом поведал Фрэнку о своей вдовушке: «Не такая завидная партия, как твоя, конечно, но очень даже ничего, и все будет по-моему, старина, а не то только меня и видели». Досточтимый Джон был готов подхалимничать перед Фрэнком, нахваливая его гунтеров. Правда, леди Амелия осталась не вполне довольна столь демократичным браком. «В конце концов, эта девица совершенное никто и ничто, вообще никто, пустое место», – доверительно жаловалась она Августе, покачивая головой. А вот Августа никак не могла взять в толк, что за нужда ее кузине вести такие долгие разговоры с мистером Мортимером Гейзби.

Приехало еще великое множество Де Курси, перечислять которых было бы слишком скучно.

А еще прибыл епископ епархии вместе с миссис Прауди. Намекали, что его высокопреподобие не отказал бы в просьбе лично совершить священный обряд, но его опередил один добрый старый друг Грешемов. Архидьякон Грантли, ректор Пламстеда, уже давно обещал взять сей труд на себя, так что влюбленные были повенчаны совместными усилиями его и мистера Ориэла. Вместе с ним приехала миссис Грантли, а также сестра миссис Грантли, супруга нового настоятеля. Сам настоятель, к сожалению, на те дни отлучился в Оксфорд.

А еще на свадьбу съехались все Бейкеры и Джексоны. В последний раз они собирались под кровом сквайра в честь совершеннолетия Фрэнка. Нынешние торжества проходили совершенно иначе и по размаху, и по духу. Тогдашний праздник был, прямо скажем, жалким, зато теперешний ни в чем не уступал пышным пиршествам времен процветания Грешемсбери.

Это счастливое событие послужило также отличным поводом покончить с давней распрей, которая так долго разлучала доктора Торна с его собственной родней – или, скорее, заставить умолкнуть последние отголоски недоброжелательства. Торны из Уллаторна уже много раз исподволь делали попытки к примирению, но наш доктор решительно их отвергал. «Они отказываются принять Мэри как родственницу, – заявлял он, – а я не переступлю порога дома, куда Мэри не вхожа». Теперь все переменилось. Перед миссис Грешем, конечно же, распахнулись бы двери любого дома в графстве. Так что на свадьбу приехали и мистер Торн из Уллаторна, добродушный, всеми любимый старый холостяк, и его незамужняя сестра мисс Моника Торн, добрейшая душа во всем Барсетшире.

– Дорогая моя, – сказала она Мэри, расцеловав ее и вручив свой небольшой подарочек, – я так рада с вами познакомиться – очень рада.

«Не ее это вина, – добавила старушка про себя. – А теперь, когда она стала одной из Грешемов, об этом и вспоминать нет нужды». Однако ж, если бы мисс Торн высказала свои сокровенные мысли вслух, она бы заявила, что Фрэнку лучше было бы остаться нищим, нежели жениться на безродной богачке. Впрочем, немногие так стойки в своих убеждениях, как мисс Торн; вероятно, во всем графстве ни одного такого не найдется, за исключением, разумеется, леди Амелии.

А мисс Данстейбл позвали в подружки невесты. «Ах нет, – запротестовала она, впервые об этом услышав, – вам нужны девушки помоложе и покрасивее». Но когда Мэри не стала льстиво возражать, что мисс Данстейбл по-прежнему молода и красива, та все-таки сдалась. «Честно признаться, – сказала мисс Данстейбл, – я всегда была чуточку влюблена в вашего Фрэнка, так что ради него соглашусь». Подружек было всего четыре, в том числе сестры-двойняшки Грешем. Леди Арабелла то и дело многозначительно намекала Мэри, чтобы та пригласила кого-нибудь из барышень Де Курси оказать ей такую честь, но тут Мэри не уступила.

– Родовитость, – сказала она Беатрис, презрительно изогнув губку, – имеет свои неудобства и вынуждена с ними мириться.

Вижу, что у меня не осталось и страницы – даже и полстраницы – на описание свадебного платья. Впрочем, ничего страшного; о нем можно будет во всех подробностях прочесть в «Морнинг пост».

Вот так Фрэнк женился на деньгах и стал важной персоной. Будем надеяться, что и счастье его не обойдет. Поскольку действие нашего романа относится ко временам не столь давним, романисту не с руки рассказывать о его грядущей карьере. Когда до меня дошли последние новости из Барсетшира, по-видимому, уже решили, что он займет место одного из прежних членов парламента на следующих выборах, и поговаривают, что в победе его можно не сомневаться. А еще я слыхал, что он приватно посовещался со многими джентльменами графства касательно охоты, и общее мнение таково, что гончие переедут в Боксолл-Хилл.

В Боксолл-Хилле молодожены и поселились по возвращении с континента. Да, кстати, нужно же еще сказать пару слов о леди Скэтчерд!

– Вы навсегда останетесь здесь, с нами, – сказала ей Мэри, поглаживая загрубелую руку ее милости и ласково заглядывая в ее доброе лицо.

Но леди Скэтчерд упрямо не соглашалась.

– Я буду вас навещать – уж то-то порадуюсь! Да, буду к вам наведываться – повидать и вас, и моего милого мальчика!

Дело кончилось тем, что она обосновалась в домике миссис Опи Грин, чтобы жить поближе к доктору. Домик как раз пустовал, потому что миссис Опи Грин вышла замуж… за кого-то там.

О ком же еще нам надобно упомянуть? Пейшенс тоже, конечно же, нашла себе мужа или найдет вскорости. Милая Пейшенс! Будет страшно жаль, если такая хорошая жена окажется потеряна для мира. Выйдет ли когда-нибудь замуж мисс Данстейбл, или Августа Грешем, или кто-нибудь из выводка Де Курси, помимо леди Амелии, и женится ли мистер Моффат, я сказать не могу. Их будущее еще впереди. Зато я могу со всей авторитетностью подтвердить, что Бриджет вышла за Томаса; я знаю, что Джанет очень расстроилась, когда они оба бросили ее на произвол судьбы.

Леди Арабелла по-прежнему восхищается Мэри, и Мэри в ответ ведет себя достойным восхищения образом. Вскорости ожидается еще одно знаменательное событие, по поводу которого ее милость волнуется почти так же, как из-за свадьбы.

– Событие величайшей важности для всего графства, вы же понимаете, – шепнула она леди Де Курси.

Сквайр с сыном живут душа в душу. Как уж они там между собой договорились, мы особо вникать не станем, но демон денежных затруднений более не затеняет своими черными крылами усадьбу Грешемсбери.

А теперь нам осталось только сказать пару слов о докторе. «Если вы не придете поужинать со мною, – говаривал ему сквайр, когда обоих покинули дети, – так и знайте, я сам к вам приду». Этому принципу друзья, по-видимому, и следуют. Доктор Торн продолжает расширять свою практику, к великому негодованию доктора Филгрейва, а когда Мэри предложила дяде уйти на покой, тот чуть было не надрал ей уши. Однако ж дорогу в Боксолл-Хилл он не позабыл и охотно признает, что чай там не хуже, чем даже в Грешемсбери.