Фрэнк вернулся домой, и, конечно же, первой его заботой было переговорить с отцом и с мистером Гейзби, который все еще гостил в Грешемсбери.

– Но кто наследник? – спросил мистер Гейзби, когда Фрэнк объяснил, что в связи со смертью сэра Луи необходимость в немедленных правовых действиях отпала.

– Честное слово, не знаю, – ответил Фрэнк.

– Ты же виделся с доктором Торном, – промолвил сквайр. – Он-то наверняка знает.

– Мне и в голову не пришло у него спрашивать, – простодушно отозвался Фрэнк.

Мистер Гейзби посерьезнел.

– А между тем это важно, – промолвил он. – Ведь теперь все зависит от того, в чьи руки перейдет состояние. Погодите-ка… сдается мне, у сэра Роджера была замужняя сестра. Так, мистер Грешем?

Только тогда сквайр с сыном впервые осознали, что Мэри Торн – старшая дочь этой сестры. Но ни тому, ни другому и в голову не пришло, что наследницей баронета может стать Мэри.

Дня за два до окончания второй недели доктор Торн вернулся, навестил своих больных и снова укатил в Лондон. За недолгое время дома он ни словом не обмолвился на тему наследования. Он заехал в Грешемсбери и осмотрел леди Арабеллу. Сквайр подступился было к нему с расспросами, но доктор упрямо твердил, что сейчас ничего нельзя сказать доподлинно; что-нибудь прояснится лишь несколько дней спустя.

Сразу по возвращении Фрэнк повидался с Мэри и рассказал ей обо всем, что случилось.

– Не понимаю я дядю, – промолвила девушка, трепеща (она стояла совсем рядом с любимым в своей собственной гостиной). – Обычно он терпеть не может всякие загадки и тайны, а теперь сам ведет себя так загадочно. Фрэнк, он мне сказал… после того, как я написала то злополучное письмо…

– Злополучное – это еще мягко сказано! За кого ты меня принимала, когда его писала?

– Слышал бы ты, чего наговорила твоя матушка, ты бы не удивился. Но после того дядя сказал…

– Что сказал?

– Он, по-видимому, считает… не помню в точности его слова. Но он сказал, что надеется, все еще закончится хорошо. Вот тогда я почти пожалела, что написала то письмо.

– Еще бы тебе не пожалеть – тут только пожалеть и остается! Это ж надо – заявить, будто ты никогда больше не назовешь меня Фрэнком!

– Я не совсем так написала.

– Я обещал твоему дяде подождать две недели и подожду. Но после того возьму дело в свои руки.

Нетрудно догадаться, что леди Арабелла мало порадовалась, узнав, что Фрэнк и Мэри снова встретились, и, во власти душевных мук, наговорила Августе, которая к тому времени уже возвратилась из замка Курси, много всего недоброго о вопиющем поведении Мэри. Но Фрэнку она не сказала ни слова.

Между Фрэнком и Беатрис тоже ничего нового сказано не было. Если и впрямь все решится спустя две недели, когда доктор наконец раскроет свою тайну, Мэри еще успеют позвать на свадьбу. «Вот тогда все и уладится, – говорил себе Фрэнк, – а если уладится, матушка вряд ли посмеет не пустить в дом мою нареченную невесту». Было начало августа, до свадьбы с Ориэлом оставался еще месяц.

Но хотя Фрэнк ничего не сказал ни матери, ни Беатрис, отцу он сказал очень многое. Прежде всего он показал сквайру письмо Мэри. «Если у вас сердце не каменное, оно смягчится при виде вот этого», – заявил Фрэнк. Сердце мистера Грешема было отнюдь не каменное, и он согласился, что письмо очень трогательное. А мы-то знаем, что вода камень точит. Не яростной требовательностью Фрэнку удалось вырвать у отца неохотное согласие на брак, но упорной настойчивостью, с которой он вновь и вновь повторял свою просьбу. Фрэнк, как мы уже поведали выше, обладал более непреклонной волей, нежели его отец, и еще до окончания двух недель сквайра удалось уговорить – и тот пообещал явиться на зов доктора.

– Думаю, тебе лучше взять Хейзлхерстскую ферму, – со вздохом заявил он сыну. – Она примыкает к парку и к нашим полям, их я тебе тоже отдам. Господь свидетель, не лежит у меня больше душа к фермерству, да и вообще ни к чему не лежит.

– Отец, не говорите так.

– Ну ладно, ладно. Но, Фрэнк, где вы поселитесь? В старом доме места всем хватит. Да только уживется ли Мэри с твоей матушкой?

По истечении назначенных двух недель верный своему обещанию доктор приехал в деревню. Переписываться он не любил и, хотя не забывал черкнуть строчку-другую к Мэри, даже ей ни слова не сказал о своем деле. Воротился он поздно вечером; с Фрэнком и сквайром условились, что они придут на следующее утро. Леди Арабелле ничего сообщать не стали.

Итак, поздно вечером доктор воротился домой. Мэри ждала его, изнывая от нетерпения. Пролетка остановилась у калитки, послышался дядин голос – бодрый, радостный, явно довольный. У дяди нашлось доброе слово для Джанет, а Томаса он обозвал старым болваном, ужасно насмешив этим Бриджет.

– Ох, чует сердце, расквасят кому-то однажды нос! – пошутил доктор.

Бриджет покраснела, снова рассмеялась и подала знак Томасу, мол, смотри у меня!

Мэри бросилась в объятия дяди, не успел тот переступить порога.

– Родная моя, – промолвил он, ласково целуя племянницу. – Ты моя милая, родная девочка – во всяком случае, пока еще моя.

– Конечно, ваша. И навсегда останусь вашей.

– Посмотрим, посмотрим, а налей-ка мне чаю – умираю от жажды! В буфете на станции, конечно, вольны считать свое пойло чаем, но если б Китай канул на дно морское, там бы и не заметили.

Доктор Торн всегда умирал от жажды, вернувшись домой с железной дороги, и всегда жаловался на чай в станционном буфете. Мэри захлопотала по хозяйству едва ли не расторопнее обычного, и очень скоро дядя и племянница уже устроились вдвоем в гостиной.

Мэри тотчас подметила, что дядя с ней особенно ласков и просто-таки лучится довольством, но он ни слова не сказал о Фрэнке и даже не упомянул о деле, ради которого ездил в Лондон.

– Вы ведь со всеми своими хлопотами покончили? – подступилась к нему она.

– Да, да, думаю, что со всеми.

– До конца, целиком и полностью?

– Да, думаю, что целиком и полностью. Но я с ног валюсь от усталости, да и ты, родная, тоже притомилась меня дожидаться.

– Нет-нет, ничуть, – запротестовала Мэри, все подливая и подливая дяде чаю. – Но я так рада, что вы снова дома! А то в последнее время вы постоянно в разъездах.

– Ох, да. Что ж, думается, теперь уж я больше никуда не уеду. Теперь настала очередь кого-то другого.

– Дядя, сдается мне, вы собрались писать мистические романы в духе миссис Радклиф.

– Да, и начну прямо завтра, обязательно… Но, Мэри, сегодня вечером больше ни одного слова не скажу. Поцелуй меня, родная, и я пойду спать.

Мэри поцеловала дядю, и он ушел. Но сама она задержалась – поставила на полку брошенную книгу, подобрала клубок ниток, а затем присела подумать, что принесет ей завтрашний день. И тут в гостиную снова заглянул дядя в халате и в домашних туфлях.

– Как, ты еще не легла?

– Нет, еще нет; уже ложусь.

– Мы с тобой, Мэри, всегда притворялись, будто нам дела нет до денег и тому подобного.

– Я бы не называла это притворством, – отозвалась она.

– Может, и не притворство, но мы так часто это твердили, разве нет?

– Сдается мне, дядя, вам кажется, будто мы прямо как лиса, потерявшая хвост, или даже скорее какая-нибудь злополучная лисица, которая родилась без хвоста.

– Любопытно, а каково бы нам с тобою пришлось, если бы мы нежданно-негаданно разбогатели? Какое это было бы искушение – страшное искушение! Боюсь, Мэри, что когда бедняки с презрением рассуждают о деньгах, они зачастую уподобляются этой твоей бесхвостой лисице. Если бы природа нежданно-негаданно даровала ей хвост, разве она не гордилась бы им больше всех прочих лисиц в лесу?

– Да, наверное, гордилась бы. В этом ведь и заключается мораль басни. Но вы-то каким моралистом внезапно сделались в полночный час! Нет, никакая вы не миссис Радклиф, вы мистер Эзоп!

Доктор Торн нашел то, за чем пришел и, снова поцеловав племянницу в лоб, молча удалился в спальню. «Что он хочет сказать этим разговором о деньгах? – вопрошала себя Мэри. – Да быть того не может, чтобы по смерти сэра Луи ему что-нибудь досталось». и она задумалась, а, в конце концов, не желает ли она дяде разбогатеть. «Будь он богат, он бы, верно, чем-нибудь помог Фрэнку, и тогда…»

Вовеки не водилось на свете такой бесхвостой лисицы, которая не порадовалась бы внезапному обретению этого довеска. Не водилось, как бы лисица-без-хвоста ни была искренна, давая совет подругам! Все мы, добрые и злые, пытаемся разжиться хвостом – одним или более; слишком часто прибегаем мы к подлым и недостойным средствам, но нет лиса более подлого и низкого, нежели тот, который рассчитывает украсить хвостом голый зад через выгодный брак.

На следующее утро доктор поднялся спозаранку, задолго до того, как Мэри расставила на столе чайные чашки. Он поднялся и в своем рабочем кабинете за аптекой принялся перебирать выцветшие бумаги, переставлять жестяные коробки, привезенные из Лондона, и раскладывать на письменном столе документы по двум разным стопкам.

– Вроде бы все понятно, – бормотал он себе под нос, – и однако ж я всенепременно запутаюсь. Нет, никогда больше не соглашусь быть чьим-то доверительным управляющим. Ну-ка, ну-ка, что у нас тут! – И он сел и с растерянным видом принялся перечислять про себя разные важные составляющие. – Чего на самом деле стоят эти акции, я не понимаю, хоть убейте, никто мне так и не смог объяснить толком. Пусть сами разбираются как хотят. Ну-ка, ну-ка, вот тут у нас Боксолл-Хилл, а вот Грешемсбери. Накрою-ка я грешемсберийские документы газетой, а то сквайр их узнает!

И, подготовив всё, доктор, наконец, пошел завтракать.

Я и сам понимаю, о мой многоуважаемый и достопочтенный критик, что в отношении этих правоустанавливающих документов, закладных и прочих бумаг я что-нибудь да напутал. Но когда у нас будет свой личный барристер, а я опять насажаю ошибок, вот тогда и вините меня – или его.

Доктор ел быстро и с племянницей почти не заговаривал. Но от того немногого, что он сказал, Мэри, как ни странно, вдруг воспряла духом. Она не могла проанализировать собственных чувств или привести причину своей новообретенной уверенности, но ей в самом деле казалось – нет, верилось! – будто после завтрака непременно произойдет что-то такое, что сделает ее куда счастливее, нежели во все последние месяцы.

– Джанет, – распорядился доктор, глянув на часы, – если придут мистер Грешем и мистер Фрэнк, проводите их ко мне в кабинет. А ты чем собираешься заняться, родная?

– Не знаю, дядя, вы ведете себя так загадочно, я прямо вся как на иголках – места себе не нахожу. А зачем сюда придет мистер Грешем… то есть сквайр?

– Затем, что у меня к нему есть дело касательно состояния Скэтчердов. Ты же знаешь, сквайр должен сэру Луи денег. Но ты, Мэри, не уходи. Будь здесь, поблизости, на случай, если мне понадобится тебя позвать. Ты ведь не возражаешь подождать в гостиной, правда?

– Конечно, дядя. Или прямо здесь.

– Нет, родная, ступай в гостиную.

И Мэри послушно поднялась в гостиную и просидела там битых три часа, гадая, недоумевая, сомневаясь. Однако ж она точно знала, что бо́льшую часть этого времени мистер Грешем-старший и мистер Грешем-младший провели за беседой с ее дядей внизу.

Гости явились в одиннадцать. Доктор ждал их несколько раньше и уже весь извелся. Ему еще предстояло столько всего сделать, что сидеть спокойно он не мог – тянуло хотя бы начать. Наконец-то на гравийной дорожке послышались долгожданные шаги, и минуту-другую спустя Джанет ввела отца и сына в кабинет.

Сквайр выглядел неважно: изможденный, несчастный и очень бледный. Казалось бы, кончина молодого кредитора предоставила ему какую-никакую передышку от самых насущных забот, но необходимость уступить желаниям Фрэнка почти что уравновесила чашу весов. Когда человек всякий день вынужден размышлять о том, что сегодня стал беднее, чем вчера, он очень скоро покажется изможденным и несчастным.

А вот Фрэнк был бодр духом и телом. Ему, как и Мэри, тоже чудилось, что этот день каким-то образом покончит со всеми его нынешними бедами. К тому же отец все-таки дал согласие на его брак, и Фрэнк радовался, что может сказать об этом доктору Торну.

Доктор пожал обоим руки, и джентльмены сели. Все держались несколько скованно, и поначалу казалось, что сегодня только и будут обмениваться ничего не значащими любезностями. Наконец сквайр упомянул, что Фрэнк поговорил с ним о мисс Торн.

– О Мэри? – подсказал доктор.

– Да, о Мэри, – поправился сквайр. Незачем было употреблять такое холодное обращение теперь, когда он согласился на женитьбу сына.

– Что ж! – промолвил доктор Торн.

– Видно, так тому и быть, доктор. Мой сын так решил, и, Господь свидетель, я против нее ничего не имею – против нее лично. Никто про нее слова дурного не скажет. Она милая, хорошая девушка, безупречно воспитанная, а что до меня, я ее всегда любил.

Фрэнк пододвинулся ближе к отцу и сжал его плечо, словно поблагодарив сыновним объятием за доброту.

– Спасибо вам, сквайр, спасибо, – отозвался доктор, – приятно от вас это слышать. Она хорошая девушка, и если Фрэнк на ней все-таки надумает жениться, то, по моему мнению, он сделает хороший выбор.

– Надумает! – воскликнул Фрэнк со всем пылом влюбленного.

Сквайра, пожалуй, немного покоробило то, как доктор отозвался на его милостивые слова, однако ж он своего недовольства не выказал и продолжил:

– Сами понимаете, доктор, богачами они не станут…

– Ну полно, полно, – перебил доктор.

– Я уже объяснил это Фрэнку, и, наверное, вам следует сказать Мэри. Фрэнк собирается взять участок земли и заняться фермерством. Я постараюсь выделить ему три или, может, четыре сотни в год. Но вам лучше знать…

– Погодите, сквайр, погодите минутку. Об этом мы еще потолкуем. Со смертью бедного сэра Луи все изменится.

– На какое-то время… но ненадолго, – удрученно ответил сквайр.

– А теперь, Фрэнк, – промолвил доктор, пропустив мимо ушей последние слова сквайра, – что скажете вы?

– Что я скажу? Я скажу все то же, что говорил вам тогда в Лондоне. Я верю, что Мэри меня любит… нет, не буду ломать комедию – знаю, что любит. А я ее люблю и любил… я хотел сказать, всегда; наверное, я вправе употребить эту слово. Мой отец понимает, что для меня это не сиюминутная блажь. А что мы, как он говорит, бедны, так что ж…

Но деспотичный доктор ничего не желал слышать на эту тему ни от отца, ни от сына.

– Мистер Грешем, – сказал он, перебивая Фрэнка, – конечно, я отлично сознаю, что в силу обстоятельств своего рождения Мэри мало подходит в жены вашему единственному сыну.

– Об этом думать уже поздно, – вздохнул сквайр.

– Но мне еще не поздно оправдаться, – отозвался доктор. – Мы давно знаем друг друга, мистер Грешем, и, как вы сами недавно упомянули, в этом вопросе всегда были единодушны. Происхождение и чистота крови – бесценные дары.

– Да, я так считаю, – подтвердил сквайр. – Но нельзя получить все и сразу.

– Нет, все и сразу получить нельзя.

– Если меня положение дел устраивает… – начал было Фрэнк.

– Минутку, дорогой мой мальчик, – перебил доктор. – Как верно заметил ваш отец, нельзя получить все сразу. Дорогой мой друг, – и он протянул руку сквайру, – не сердитесь, если я ненадолго вернусь к имению. Мне горько видеть, как оно убывает – древние фамильные земли, которые веками принадлежал Грешемам.

– Нет нужды говорить об этом сейчас, доктор Торн, – досадливо заметил Фрэнк.

– Есть, Фрэнк, я должен упомянуть и об этом, чтобы объяснить свое поведение. Я позволил Мэри думать, что она может стать вашей женой, и меня оправдывает одно: я надеялся, что со временем все будет хорошо.

– Все и будет хорошо, – подтвердил Фрэнк, не вполне понимая, куда клонит доктор.

– Очень на это надеюсь. Я много сомневался, я был в полной растерянности, но теперь я и впрямь надеюсь на благой исход. Фрэнк… мистер Грешем… – Доктор поднялся на ноги, но продолжить смог не сразу.

– Мы все надеемся, что оно к лучшему, – промолвил сквайр.

– Я в этом совершенно уверен, – подхватил Фрэнк.

– Да, я надеюсь, что так, я и впрямь думаю, что так, я уверен, что так. Фрэнк, Мэри придет к вам не с пустыми руками. Ради вас мне хотелось бы – да и ради нее тоже, – чтобы ее происхождение не уступало ее состоянию, ведь ее достоинства далеко превосходят и то и другое. Мистер Грешем, этот брак, во всяком случае, положит конец всем вашим денежным затруднениям – разве что Фрэнк окажется безжалостным кредитором. Моя племянница – наследница сэра Роджера Скэтчерда.

И доктор, сделав такое ошеломляющее заявление, кинулся разгребать бумаги на столе; в смятении чувств он перекладывал их туда и сюда так, что все аккуратные стопки перемешались.

– А теперь, – возвестил он, – мне стоит объяснить, насколько смогу, из чего это состояние складывается. Вот тут… нет, не оно…

– Доктор Торн, – пробормотал бледный как полотно сквайр, хватая ртом воздух, – что вы имеете в виду?

– Здесь нет ни тени сомнения. Я обратился к юристам, и все они – и сэр Абрахам Инцидент, и сэр Скрипери Гиггз, и старик Неной Неунывай, и мистер Снайлем – все они единодушны. Ни малейших сомнений нет. Разумеется, ей предстоит вступить в наследство и все такое, и, боюсь, придется заплатить огромный налог – сами понимаете, она не может наследовать как племянница. Мистер Снайлем особо на это указал. Но за вычетом налога сумма составит… где-то я это на клочке бумаги записал… три грана каломели… нет, не то. На самом деле, сквайр, я совершенно запутался в этих документах и в этих юристах, уже и не знаю, на каком я свете. Впрочем, наличных денег хватит, чтобы заплатить все налоги и все долги. Уж это, во всяком случае, я понял.

– Не хотите же вы сказать, что Мэри Торн досталось все богатство сэра Роджера Скэтчерда? – наконец выпалил сквайр.

– Именно это я и хочу сказать, – подтвердил доктор, отрываясь от бумаг; в глазу его блестела слезинка, а губы улыбались, – и более того, сквайр, сейчас вы ей должны ровно… это я тоже где-то записал, только я в этих бумагах совсем запутался. Ну же, сквайр, когда вы ей заплатите? Она ведь торопится, как все молодые леди, когда собираются замуж.

Доктор пытался шутить, чтобы ненароком не показалось, будто он возлагает на отца и сына такой уж неподъемно тяжкий груз благодарности, но сквайр был не в том состоянии, чтобы понять шутку; собственно, он еще не сумел осознать и всей серьезности происходящего.

– Вы имеете в виду, что Мэри – владелица Боксолл-Хилла? – переспросил он.

– Да, именно это я и имею в виду, – подтвердил доктор и уже собирался добавить «и Грешемсбери тоже», но прикусил язык.

– Что, всей усадьбы?

– И это лишь небольшая часть ее наследства, – подтвердил доктор. – Мне почти хотелось бы, чтобы Боксолл-Хиллом дело и ограничилось, тогда бы я так не запутался. Итак, смотрите: вот правоустанавливающие документы на Боксолл-Хилл – с ними как раз все просто, и Фрэнк может там поселиться хоть завтра, если захочет.

– Погодите минутку, доктор Торн, – перебил Фрэнк. Это были его первые слова с той минуты, когда ему сообщили ошеломляющее известие.

– А вот, сквайр, документы на Грешемсбери, – и доктор картинно приподнял газету. – Посмотрите-ка, они снова собраны все вместе. Когда я намекнул мистеру Снайлему, что теперь их все можно вернуть в несгораемый сейф в Грешемсбери, я думал, его удар хватит. А поскольку я вам их вручить не вправе, вам придется подождать, пока их не передаст Фрэнк.

– Но, доктор Торн… – проговорил Фрэнк.

– Да, мальчик мой.

– Мэри об этом знает?

– Она не знает ровным счетом ничего. Мне хотелось, чтобы вы сами ей рассказали.

– Может статься, в изменившихся обстоятельствах…

– Да?

– Перемена такая разительная, такая внезапная и влечет за собою такие важные последствия; может быть, Мэри пожелает…

– Пожелает! Что пожелает? Пожелает остаться в неведении?

– Я не стану принуждать ее сдержать слово… ну то есть если… я хочу сказать, ей в любом случае нужно дать время подумать.

– О, само собой, – отозвался доктор. – У нее будет время подумать. Сколько мы ей дадим, сквайр? Три минуты? Ступайте к ней, Фрэнк, она в гостиной.

Фрэнк подошел к двери, на пороге замешкался и снова вернулся.

– Я не могу, – проговорил он. – Мне кажется, я еще не до конца понимаю. Я так оглушен, что не сумею ничего ей сказать. – И он, сев за стол, разрыдался от избытка чувств.

– А она, выходит, ничего не знает? – уточнил сквайр.

– Вообще ничего. Я подумал, уступлю Фрэнку удовольствие ей все рассказать.

– Так пора открыть ей глаза, – промолвил сквайр.

– Ну же, Фрэнк, ступайте к ней, – вновь принялся уговаривать доктор. – Вы сюда охотно захаживали, когда отлично знали, что вам следует держаться от этого дома подальше.

– Не могу, – проговорил Фрэнк, помолчав минуту-другую. – Неправильно это. Получается, я воспользуюсь ее положением.

– Идите к ней вы, доктор, это вам следует сообщить ей правду, – проговорил сквайр.

Помешкав еще немного, доктор встал и наконец отправился наверх. Предстоящее объяснение внушало некоторый страх даже ему.

– Это необходимо сделать, – твердил он себе, тяжело поднимаясь по лестнице. – Но как я ей расскажу?

Он вошел; Мэри – смятенная, бледная, с блуждающим взором – стояла посреди комнаты; видимо, она поднялась ему навстречу. Переживания, надежды, страхи этого утра оказались ей не по силам. Она слышала невнятный гул голосов внизу и знала, что один из них принадлежит Фрэнку. Чем обернется для нее этот разговор, добром или злом, она не ведала, но чувствовала, что еще немного – и неизвестность убьет ее. «Я могла бы прождать многие годы, если бы только знала наверняка, – говорила она себе. – Если я его потеряю, наверное, я смогу это пережить – если бы только знать». Что ж, сейчас она все и узнает.

Дядя встретил ее на полпути. Лицо его было серьезно, но не печально; слишком серьезно, чтобы подтвердить ее надежды в этот миг тревожных сомнений.

– Ну как, дядя? – промолвила она, сжимая его руку в своих ладонях. – Ну как? Говорите!

Мэри жадно вгляделась в его лицо; взгляд ее был так дик, что едва не напугал доктора.

– Мэри, – торжественно сказал он, – ты ведь наслышана о баснословном богатстве сэра Роджера Скэтчерда?

– Да, да, да!

– Так вот теперь, когда бедный сэр Луи умер…

– Ну же, дядя, ну же?

– Его состояние отошло…

– Фрэнку! Мистеру Грешему, сквайру! – воскликнула Мэри, истерзанная страхом: вдруг это внезапно обрушившееся богатство еще больше отдалит ее от возлюбленного.

– Нет, Мэри, не Грешемам, а тебе.

– Мне! – вскричала она и стиснула ладонями виски, словно опасаясь, что голова того гляди расколется. – Мне!

– Да, Мэри, оно теперь твое, все твое. И ты вольна распорядиться им так, как захочешь – всем, до последнего пенни. Да поможет тебе Господь в милости Своей выдержать это бремя и да облегчит для тебя искушение!

Мэри кое-как добралась до ближайшего стула и опустилась на него, не сводя с дяди неподвижного взгляда.

– Дядя, – промолвила она, – как же так?

Доктор Торн подошел, и сел рядом с ней, и объяснил, как мог, историю ее рождения и ее родство со Скэтчердами.

– Где же он, дядя? – промолвила она. – Почему он не идет ко мне?

– Я предложил ему подняться сюда, но он отказался. Они оба здесь, и отец, и сын; мне их привести?

– Привести! Кого? Сквайра? Нет, дядя, но, можно, мы пойдем к ним?

– Конечно, Мэри.

– Только, дядя…

– Да, родная?

– Неужто это правда? Вы уверены? Я ради него спрашиваю, не ради себя. Ведь сквайр, вы же знаете… Ох, дядя! Я не могу к ним выйти.

– Тогда они придут к тебе.

– Нет, нет. Я к нему приходила сотни раз, я не могу допустить, чтоб его прислали ко мне. Дядя, неужто это правда?

Доктор, спускаясь по лестнице, бормотал себе под нос что-то насчет сэра Абрахама Инцидента и сэра Скрипери Гиггза, но эти великие имена ничего не говорили бедняжке Мэри. Доктор вошел в кабинет первым; наследница шла следом, потупив взгляд, робкой поступью. Сперва она в страхе замешкалась, но когда наконец подняла глаза и увидела Фрэнка, стоящего в одиночестве у окна, к ней вернулось все ее мужество. Она подбежала к возлюбленному и бросилась в его объятия.

– О Фрэнк, мой любимый Фрэнк, мой и только мой! Теперь нас ничто не разлучит.