В понедельник, в шесть утра, мистер Ориэл с Фрэнком вместе пустились в путь, но, несмотря на ранний час, Беатрис встала заварить им кофе – мистер Ориэл ночевал в усадьбе. Очень сомнительно, что Фрэнк получил бы чашку кофе из белых сестринских ручек, если бы не мистер Ориэл. Сам Фрэнк во всеуслышание заявил, что вряд ли когда Беатрис поставила себе в заслугу, что поднялась до зари ради брата.

Леди Арабелла подговорила мистера Ориэла воспользоваться совместной поездкой, чтобы указать Фрэнку на всю порочность и безрассудство избранного им пути, и тот пообещал исполнить наказ ее милости. Но мистер Ориэл находчивостью, будем честны, не отличался и, уж конечно, не отличался бесцеремонностью. Он добросовестно собирался поступить как велено, но как только начинал подводить разговор к Фрэнковой помолвке, всякий раз размякал и переходил на тему куда более приятную – собственную помолвку с Беатрис. Он не обладал тем острым, тем трезвым, практичным, свободным от излишних сантиментов умом, который позволил Гарри Бейкеру тотчас же выразить свое мнение – со всей прямотой и вместе с тем не задевая чувств друга.

В поезде, по пути до Лондона, мистер Ориэл предпринял четыре робкие попытки, и ни одна из них успехом не увенчалась. Поскольку речь шла о женитьбе, проще всего было начать с себя, а вот дальше он так и не продвинулся.

– До чего же мне повезло с женой, – говорил он с умиленным, напыщенным самодовольством, что показалось бы нелепым везде, кроме как в разговоре с братом невесты. Впрочем, намерения его были самыми благими: он стремился показать, что в его случае брак – деяние мудрое и здравое, ведь его, Ориэла, случай так разительно отличается от Фрэнковского.

– Да, – подтвердил Фрэнк, – сестренка у меня славная.

Он уже говорил это трижды, так что энтузиазма в его голосе поубавилось.

– А главное, так замечательно мне подходит! В ней есть все, о чем я только мог мечтать. Как мило она выглядела нынче утром! Многие девушки считают нужным выглядеть безупречно только по вечерам. Мне бы это совсем не понравилось.

– Даже не ждите, что она всегда будет так мило выглядеть в шесть утра, – рассмеялся Фрэнк. – Юные леди берут на себя труд прихорошиться только по особым случаям. Ради одного меня или отца она бы и вниз не сошла. А через год-другой уже и ради вас не сойдет.

– Ах, но она всегда мила! Я ведь и в домашней обстановке ее вижу почти так же часто, как вы. И притом она так искренне набожна.

– Да-да, конечно, ну то есть я уверен, что так, – с подобающе серьезным видом заверил Фрэнк.

– Она просто создана для того, чтобы стать женою священника.

– Похоже на то, – согласился Фрэнк.

– Супружеская жизнь, конечно же, величайшее благо. Само собою, если люди в том положении, чтобы позволить себе пожениться, – промолвил мистер Ориэл, постепенно подбираясь к своей цели.

– Да, безусловно. Знаете, Ориэл, я прямо засыпаю на ходу. Сперва этот Гейзби всех перебаламутил, потом то одно, то другое, я лег только в час ночи и потом еще долго глаз не мог сомкнуть. Я бы подремал, если вы не сочтете меня невежливым. – И Фрэнк, закинув ноги на противоположное сиденье, устроился поудобнее.

Так последняя попытка мистера Ориэла прочесть Фрэнку нотацию в железнодорожном вагоне сошла на нет и закончилась ничем.

К полудню Фрэнк уже явился в контору «Слоу и Байдэуайл». Мистер Байдэуайл в тот момент был занят, но канцелярский клерк-письмоводитель оказался джентльменом весьма болтливым. Судя по тому, что Фрэнк видел, он сказал бы, что в конторе «Слоу и Байдэуайл» работают отнюдь не на износ.

– Чудной он человек, этот ваш сэр Луи, – заявил письмоводитель.

– Да, весьма, – подтвердил Фрэнк.

– Превосходное обеспечение, просто превосходное; лучше и не бывает, и однако ж он требует немедленного погашения задолженности; но, видите ли, у него самого таких полномочий нет. Вопрос в том, может ли отказаться доверительный собственник? Ну да доверители в наши дни так ограничены в своих действиях, что боятся и шагу ступить. В последнее время только и говорят, мистер Грешем, что человек сам не знает, на каком он свете и что делает. Никто никому не доверяет. Столько всяких ужасов происходит, что оно и неудивительно! Вспомните про нашумевшее дело Хиллов! Как прикажете после такого доверять юристу? О! Это колокольчик мистера Байдэуайла. Кто бы ожидал? Полагаю, он вас сейчас примет, мистер Грешем.

Так и вышло, и Фрэнк предстал пред лицом мистера Байдэуайла. Он затвердил свой урок наизусть и уже собирался приступить прямо к делу, однако такой подход шел вразрез с обычной практикой мистера Байдэуайла. Мистер Байдэуайл поднялся с широкого деревянного сиденья виндзорского стула и с мягкой улыбкой, сдобренной толикой адвокатской проницательности, протянул молодому клиенту руку – не так, как если бы собирался обменяться с ним рукопожатиями, но так, как будто рука – спелый плод, который того гляди упадет с ветки и гость волен этот плод сорвать, если сочтет нужным. Фрэнк завладел рукой, которая в его ладони ничуть не напряглась в ответ, и снова ее выпустил, даже не попытавшись снять урожай.

– Мистер Байдэуайл, я приехал по поводу закладной, – начал Фрэнк.

– Закладная… а, да-да… Присаживайтесь, мистер Грешем, присаживайтесь. Надеюсь, ваш отец в добром здравии?

– Да, вполне, благодарю вас.

– Я бесконечно уважаю вашего отца. И очень ценил вашего деда – достойнейший был человек. Вы его, вероятно, не помните, мистер Грешем?

– Он умер, когда мне только год исполнился.

– Ах да… нет, конечно же, вы не можете его помнить, а вот я помню превосходно; ему еще очень нравился один сорт портвейна из моих запасов. Кажется, одиннадцатого года; если не ошибаюсь, у меня до сих пор бутылка-другая залежалась; вот только пить его уже не стоит. Портвейн, знаете ли, дольше определенного срока не хранится. Словом, вино было отменное; не помню, во что мне обошлась дюжина, да только сейчас такого уже не найдешь. Что до мадеры, мадера закончилась. Вы пьете мадеру, мистер Грешем?

– Да нет, нечасто, – отозвался Фрэнк.

– Это вы зря, вино замечательное, ну да его уж не осталось. У меня еще несколько дюжин запасено; говорят, на месте виноградников теперь тыквы выращивают. Хотел бы я знать, что там в Швейцарии делают со всеми своими тыквами! Вы ведь бывали в Швейцарии, мистер Грешем?

Фрэнк подтвердил, что в Швейцарии он бывал.

– Чудесная страна; в прошлом году мои девочки меня уломали-таки туда съездить. Уверяли, мне путешествие пойдет на пользу, но, по правде сказать, им просто самим хотелось посмотреть Швейцарию, ха-ха-ха! Однако ж, думаю, нынешней осенью еще раз съезжу. В Экс или куда-то туда, недели на три. Выкроить больше времени не могу, мистер Грешем: дела, дела! А вам нравится обедать за табльдотом?

– Порою оно бывает очень даже недурно.

– Но быстро приедается, не так ли? Ну да в Цюрихе нас кормили отменно. Вот суп у них не ахти. Зато давали рыбу, и семь видов мяса и птицы, и три-четыре пудинга, и все такое. Я еще подумал, ей-богу, а ведь кухня у них отличная, и моим девочкам тоже все понравилось. Кстати, в наши дни очень многие дамы путешествуют.

– Да, многие, – согласился Фрэнк.

– И, честное слово, правильно делают, я так считаю, то есть если, конечно, могут выкроить время. Я вот не могу. Я тут каждый день сижу до пяти, мистер Грешем, в пять иду пообедать на Флит-стрит, а потом возвращаюсь и снова тружусь до девяти.

– Боже мой! Тяжко вам приходится.

– Да уж, ворон считать некогда. Моим мальчикам это не по вкусу, ну да я худо-бедно управляюсь. По субботам уезжаю в свой загородный домик. Буду просто счастлив пригласить вас туда в гости в следующую субботу.

Фрэнк, подумав, что с его стороны бессовестно отнимать так много времени у джентльмена, который вынужден трудиться до седьмого пота, вновь заговорил о закладных – и к слову упомянул мистера Йейтса Амблби.

– А, бедняга Амблби! – воскликнул мистер Байдэуайл. – Что он теперь-то поделывает? Не сомневаюсь, ваш отец был совершенно прав, иначе так бы не поступил, но мне всегда казалось, Амблби человек неплохой. Конечно, не такого высокого полета птица, как эти ваши Гейзби и Гемпшены, а, мистер Грешем? Ходят слухи, будто молодой Гейзби подумывает баллотироваться в парламент. Позвольте-ка… Амблби женился… на ком же он женился? Вот так ваш отец его и заполучил… нет, не отец, а дед. Я когда-то знал, как все вышло. Что ж, я от души посочувствовал Амблби. Но он ведь без гроша в кармане не остался, а?

Фрэнк ответил, что, по его представлениям, мистер Йейтс Амблби голодать не будет.

– Стало быть, теперь вашими делами занимается Гейзби? «Гемпшен, Гейзби и Гейзби», не сомневаюсь, очень достойные люди, вот только, боюсь, они всегда слишком загружены, им некогда отнестись к вашему отцу со всем вниманием.

– Так вот про сэра Луи, мистер Байдэуайл.

– Да, насчет сэра Луи, до чего ж неприятный человек, не так ли? Пьет, а? Я немного знал его отца. Самородок, как говорится. Мне как-то раз довелось съездить в Нортгемптоншир по одному делу, связанному с железными дорогами. Погодите-ка, а ведь я и позабыл, я выступал на его стороне или против него. Но знаю, что он за час работы заграбастал шестьдесят тысяч фунтов. Шестьдесят тысяч фунтов, подумать только! А потом напился вдрызг и разбушевался так, что мы все уж решили было…

В таком духе мистер Байдэуайл разглагольствовал битых два часа, и Фрэнку так и не удалось вставить хоть словцо о деле, которое привело его в Лондон. Стоит ли удивляться, что такой человек вынужден всякий день засиживаться в конторе до девяти вечера?

В течение этих двух часов три или четыре раза заходил клерк и шепотом сообщал что-то адвокату на ухо; в четвертый раз мистер Байдэуайл повернулся к Фрэнку со словами:

– Что ж, наверное, на сегодня достаточно. Если у вас найдется времечко заглянуть завтра, скажем, около двух, я распоряжусь, чтобы подняли все документы по вашему делу; или, может статься, вам удобнее среда или четверг?

Фрэнк заверил, что завтрашний день ему отлично подходит, и отбыл, весьма удивляясь про себя тому, как ведутся дела в конторе «Слоу и Байдэуайл».

Когда Фрэнк явился на следующий день, в конторе царила непривычная суматоха, и визитера тут же провели в кабинет мистера Байдэуайла.

– Вы слыхали? – промолвил этот джентльмен, вручая ему телеграмму.

В ней сообщалось о смерти сэра Луи Скэтчерда. Фрэнк сразу понял, что новость эта очень важна для его отца, но даже не представлял, насколько сильно она затрагивает его более непосредственные интересы.

– Доктор Торн будет в Лондоне в четверг вечером, после похорон, – сообщил говорливый письмоводитель.

– Безусловно, до его приезда ничего сделать нельзя, – подхватил мистер Байдэуайл.

И Фрэнк, размышляя про себя о превратности человеческих судеб, вновь распрощался и отбыл.

Теперь ему оставалось только дожидаться приезда доктора Торна, так что в промежутке он развлекся тем, что прокатился в Малверн и лично поторговался с мисс Данстейбл за ливанское масло. Он уехал в среду, поэтому не получил письма Мэри в четверг утром, когда оно добралось наконец до Лондона. В пятницу он вернулся и письмо получил, и, пожалуй, для счастья Мэри было к лучшему, что Фрэнк за это время успел повидаться с мисс Данстейбл.

«Мне нет дела до того, что говорит ваша матушка, – с жаром доказывала она, – и ни до какого Гарри мне дела нет, будь то Гарри Бейкер или сам старина Гарри с рогами и копытами. Вы дали девушке слово и обязаны его сдержать, если не сегодня, так завтра. Как! Только потому, что вам самому пойти на попятный стыдно – вывернуться, переложив ответственность на невесту! Тетушка Де Курси и та не справилась бы лучше».

Укрепившись духом, Фрэнк вернулся в Лондон в пятницу утром и получил наконец письмо Мэри. А еще записку от доктора Торна: тот сообщал, что временно обосновался в кофейне «Грейз-Инн», поближе к адвокатским конторам.

Уже не раз высказывалось предложение, что современным английским романистам не худо бы сообща нанять барристера, чтобы тот выверял им все юридические подробности, какие только возникают в их повестушках: так они не выдадут собственного невежества в сфере юриспруденции, которое, увы, демонстрируют слишком часто. Идею стоит обдумать; за себя скажу, что если это можно как-то устроить и если на эту должность найдется достаточно опытный консультант, я буду просто счастлив подписаться: мой скромный взнос окупится сторицей.

Но поскольку предложение это до сих пор не претворено в жизнь и поскольку до сих пор не нашлось высокоученого джентльмена, который бы по долгу службы меня поправил, я могу лишь молить о снисхождении, если допускаю ошибку, передавая все огромное состояние сэра Роджера в бессрочное владение мисс Торн. В свое оправдание скажу так: для моего сюжета всенепременно требуется, чтобы ее в конце концов признали наследницей сэра Роджера – безусловно и безоговорочно.

Именно такое мнение после не то чтобы бесконечно долгих проволочек высказали доктору Торну его юридические советники; именно так в конце концов и оказалось. На том я умываю руки, надеясь, что само мое нежелание защищаться оградит меня от яростных нападок. Если, согласно описанному мною завещанию сэра Роджера, Мэри никак не могли бы признать наследницей, значит я неправильно изложил условия завещания.

Однако доктор Торн далеко не сразу убедился, что дело обстоит именно так, и, впервые встретившись с Фрэнком в Лондоне, передать ему окончательное мнение юристов еще не мог. Письмо Мэри уже лежало у Фрэнка в кармане, и Фрэнка, которому предстояло в первую очередь обсудить факт смерти сэра Луи и то, как этот факт повлияет на положение отца, куда больше волновали собственные сердечные дела. «Покажу письмо самому доктору Торну, – сказал он себе, – и спрошу, что он думает».

Когда Фрэнк явился по нужному адресу, доктор Торн крепко спал, вытянувшись на неудобном набитом конским волосом диване в обшарпанной гостиной кофейни «Грейз-Инн». Похороны, переезд в Лондон и адвокаты все в совокупности истощили его силы, и теперь он мирно похрапывал, задрав нос, а жирные мухи, которыми летом кишит Лондон, обсели его лицо и голову, отчего дремота утрачивала половину своей приятности.

– Прошу прощения, – воскликнул доктор, поспешно вскакивая, как будто его застали за каким-то постыдным деянием. – Ей-богу, Фрэнк, прошу прощения! Но… что там, дорогой мой друг, в Грешемсбери все в порядке, а? – И, встряхнувшись, он попытался прихлопнуть одну особенно неприятную муху, докучавшую ему последние десять минут. Надо ли говорить, что по врагу он промахнулся.

– Мне следовало бы прийти пораньше, доктор, но я был в Малверне.

– В Малверне, вот как? А, ну да, Ориэл мне говорил. Бедный сэр Луи скончался так внезапно, не правда ли?

– Очень.

– Бедный малый, бедный малый! Но никакой надежды на выздоровление просто не было. Это безумие, Фрэнк, худшая разновидность безумия. Только представьте себе, и отец, и сын, оба! А какую карьеру сделал отец! Какую карьеру мог бы сделать и сын!

– Все произошло так быстро, – сказал Фрэнк.

– Да простятся ему все грехи! Ну как тут не поверить в Провидение! Бедняга не мог и никогда бы не смог должным образом воспользоваться средствами, которые даровала ему судьба. Надеюсь, теперь они попадут в лучшие руки. Нет смысла отрицать, что его смерть обернется величайшим облегчением для меня и облегчением для вашего отца. Всем этим юридическим дрязгам, теперь, конечно же, будет положен конец. Что до меня, от души надеюсь, что мне никогда больше не придется выступать доверительным управляющим.

Фрэнк вот уже четвертый или пятый раз запускал руку в карман и столько же раз доставал и снова убирал обратно письмо Мэри, прежде чем собрался с духом заговорить на эту тему с доктором Торном. Наконец в обсуждении чисто юридических подробностей возникла пауза – доктор предположил, что Фрэнк вскорости вернется в Грешемсбери.

– Да, я возвращаюсь завтра утром.

– Как! Так скоро? Я-то рассчитывал, что вы пробудете со мной в Лондоне хотя бы день.

– Нет, я поеду завтра. Из меня компания никудышная. Да я вообще ни на что не гожусь. Прочтите вот это, доктор. Откладывать и дальше без толку. Мне нужно поговорить об этом с вами. Просто прочтите и скажите мне, что думаете. Это письмо было написано неделю назад, но почему-то я получил его только сегодня. – И, вложив листок в руку доктора, Фрэнк отвернулся к окну и принялся рассматривать холборнские омнибусы.

Торн развернул письмо и внимательно его прочел. Мэри, отослав свое послание, сокрушалась про себя, что оно получилось слишком холодным, но ее возлюбленному оно таковым не показалось, равно как и дяде. Когда Фрэнк отвернулся от окна, доктор уткнулся в носовой платок и, чтобы скрыть выступившие слезы, вынужден был громко высморкаться.

– Хорошо, – промолвил он, возвращая письмо Фрэнку.

«Хорошо!» Что это «хорошо» означало? Это такое «ну, хорошо» или «хорошо бы ему, Фрэнку, согласиться с предложением Мэри»?

– Невозможно, чтобы это все тянулось и дальше, – заявил юноша. – Вы только представьте себе, сколько она, должно быть, выстрадала, прежде чем такое написать. Я уверен, что она меня любит.

– Полагаю, что так, – согласился доктор.

– О том, чтобы принести ее в жертву, не идет и речи, да и пожертвовать собственным счастьем я никогда не соглашусь. Я вполне готов сам зарабатывать себе на хлеб, и я уверен, что справлюсь. Я не уступлю… доктор, как думаете, что мне следует ответить на это письмо? Никого так не заботит ее счастье, как вас… кроме одного только меня. – И, задав этот вопрос, Фрэнк вновь безотчетно вложил в руку доктора письмо, которое до сих пор сжимал в своей.

Доктор повертел письмо в руках и развернул его опять.

– Что мне следует ответить? – повторил Фрэнк настойчиво.

– Видите ли, Фрэнк, я в это дело никогда не вмешивался и не вмешиваюсь, не считая того, что рассказал вам правду о рождении Мэри.

– Но вы обязаны вмешаться: вы должны сказать, что думаете.

– В ваших теперешних обстоятельствах… то есть в настоящий момент… вы едва ли можете пожениться немедленно.

– Почему бы не позволить мне взять ферму? Отец уж всяко мог бы выделить мне пару тысяч фунтов на обустройство. Не так уж много я и прошу. А если отец не может, я не постесняюсь занять эту сумму в другом месте. – И Фрэнк подумал о щедрых предложениях мисс Данстейбл.

– О да, это можно устроить.

– Тогда почему бы мне не жениться уже сейчас, скажем, через полгода? Я рассуждаю вполне разумно, хотя, Господь свидетель, меня достаточно долго держали в неопределенности. Что до нее, я уверен, ей очень тяжко. Вы знаете ее как никто другой, поэтому я спрашиваю вас, что мне следует ответить: что до меня, я принял решение и от него не отступлюсь; я не ребенок и не позволю обращаться с собой как с ребенком.

Рассуждая вслух, Фрэнк стремительно расхаживал по комнате и пункты своей речи излагал с небольшими паузами, дожидаясь ответа доктора. А доктор сидел на диване, по-прежнему сжимая в руках письмо и думая, как же это нелепо: Фрэнк ищет, у кого одолжить две тысячи фунтов на обустройство фермы, а между тем, по всей вероятности, через несколько месяцев в его руках окажется почти любая сумма, какую он сочтет нужным назвать. И однако ж доктор пока еще не мог рассказать юноше о завещании сэра Роджера. «А вдруг окажется, что это все ошибка?» – твердил он себе.

– Вы хотите, чтобы я от нее отказался? – спросил Фрэнк наконец.

– Нет. С какой стати мне этого хотеть? Могу ли я рассчитывать для нее на лучшую партию? Кроме того, Фрэнк, в целом мире нет человека, к которому я был бы так расположен, как к вам.

– Значит, вы мне поможете?

– Как! Выступить против вашего отца?

– Против! Нет, не надо ни против кого выступать. Но вы ведь скажете Мэри, что согласны на этот брак?

– Думаю, она об этом знает.

– Но вы ей никогда ничего не говорили.

– Послушайте, Фрэнк, вы просите у меня совета, и я дам вам совет: поезжайте домой; хотя, по правде сказать, я бы предпочел, чтобы вы поехали куда-нибудь еще.

– Нет, мне нужно вернуться домой и повидаться с ней.

– Хорошо, поезжайте домой, а вот встречу с Мэри, думаю, лучше отложить на две недели.

– Это исключено.

– Как бы то ни было, таков мой совет. Но в любом случае не принимайте никаких скоропалительных решений в течение двух недель. Подождите ровно две недели, и тогда я скажу вам со всей откровенностью, без обиняков – и вам, и ей, – что, на мой взгляд, вам следует делать. А в конце второй недели приходите ко мне и передайте сквайру, что я был бы ему очень благодарен, если бы он составил вам компанию. Мэри отчаянно, глубоко страдает, необходимо уже что-то решить. Но лишние две недели погоды не сделают.

– А как же письмо?

– А! Письмо, ну конечно.

– Так что же мне сказать? Разумеется, я напишу сегодня же.

– Скажите ей подождать две недели. И, Фрэнк, обязательно приведите с собой отца.

Ничего больше Фрэнк от своего друга не добился. Доктор лишь повторял снова и снова свой наказ подождать две недели – всего-навсего две недели.

– Хорошо, я к вам в любом случае приду, – пообещал Фрэнк, – и, если удастся, приведу и отца. Но Мэри я напишу сегодня же.

В субботу утром Мэри, совершенно убитая горем из-за молчания возлюбленного, получила коротенькую записку:

Моя и только моя Мэри!

Я возвращаюсь домой завтра. Я ни за что не освобожу тебя от данного слова. Как ты сама видишь, я получил твое письмо только сегодня.

Твой любимый

P. S. Тебе придется назвать меня так еще сотни и сотни раз.

Этой весточки, при всей ее краткости, Мэри было довольно. Для юной леди одно дело высказать разумные, душераздирающие предложения, но совсем другое – знать, что с ними согласились. Мэри и впрямь назвала молодого человека любимым Фрэнком – в тот же самый день, и почти столько раз, сколько ему хотелось.