А теперь мы вернемся немного назад и расскажем, как вышло, что Фрэнка услали в Лондон с особо важным поручением. В ту пору грешемсберийский дом погрузился в глубокое уныние. Все, от сквайра до судомойки, чувствовали, что дела плохи. И мужчины, и женщины, невзирая на предстоящую свадьбу Беатрис, ходили хмурые, как в воду опущенные. Мистер Мортимер Гейзби, несмотря на полученный отказ, по-прежнему приезжал и уезжал. Он подолгу беседовал со сквайром, а также с ее милостью о кознях сэра Луи, а Фрэнк бродил по дому мрачный как туча, всем видом давая понять, что наконец решился презреть свой священный долг.

Бедняжка Беатрис лишилась половины предсвадебной радости. Брат снова и снова спрашивал ее, повидалась ли она с Мэри, и ей в который раз приходилось отвечать, что нет. На самом-то деле она не смела навестить подругу, ведь они вряд ли поняли бы друг друга. Мэри была, мягко говоря, горда и упряма, а Беатрис, хотя и могла простить подруге любовь к своему брату, не могла простить неуступчивости, с которой Мэри упорствовала в намерении, которое сама же, по мнению Беатрис, считала неправильным.

И вот однажды мистер Гейзби вернулся из Лондона с известием, что сквайру необходимо самому съездить в столицу, повидаться с некими учеными пандитами и самолично потомиться в полутемных обшарпанных приемных на Линкольнз-Инн-Филдз, на Грейз-Инн-лейн и в Темпле. Приглашение ровно такого же свойства много лет назад получила некая утка.

«Ну что, ути-ути, вам шею свернути?» И хотя мистер Гейзби убеждал его столь же красноречиво, сквайр не поддавался и упрямо плавал по своему грешемсберийскому пруду во всех направлениях, кроме того, что вело в Лондон.

Это случилось вечером в ту самую пятницу, когда леди Арабелла явилась с визитом в дом доктора Торна. Вопрос о том, чтобы сквайру припасть к лондонским источникам правосудия, разумеется, обсуждался между леди Арабеллой и мистером Гейзби; и ее милости пришло в голову – она ведь только и думала, что о провинности Фрэнка и об упрямстве Мэри, – что можно отправить Фрэнка в столицу вместо отца и тем разлучить влюбленных хотя бы на какое-то время. Если бы удалось услать Фрэнка прочь, не дав ему увидеться с его любезной, у леди Арабеллы оставалась бы надежда повлиять на сына, передав ему слова Мэри, и если не расстроить, то хотя бы отсрочить ненавистный брак. Просто немыслимо, чтобы такой юноша, как Фрэнк, упрямо хранил верность девчонке, которую и красавицей-то не назовешь, твердила себе леди Арабелла, и которая не может похвастаться ни богатством, ни происхождением, ни светскостью.

Так что в конце концов решили – с полного одобрения сквайра, – что Фрэнк поедет в Лондон и потомится вместо отца. Юноше в возрасте Фрэнка обязанность день за днем просиживать в приемных конторы «Слоу и Байдэуайл», выслушивать нудные юридические рассуждения и перебирать пыльные юридические документы вполне можно было представить как желанный опыт, если не насущную необходимость – памятуя о том, как это важно! Сквайру не раз случалось наносить визиты господам Слоу и Байдэуайлу, он-то знал, что к чему. А вот Фрэнку прежде не доводилось у них бывать, и он легко угодил в западню.

Мистер Ориэл тоже собрался в Лондон; это послужило еще одним поводом отправить Фрэнка. Мистеру Ориэлу было совершенно необходимо уладить до свадьбы некие чрезвычайно важные дела. Не будем задаваться вопросом, не сводилось ли большинство этих дел к тому, чтобы побывать у портного и купить обручальное кольцо и еще какой-нибудь дорогой подарок для Беатрис. Но в том, что касается сумасбродной помолвки, мистер Ориэл всецело поддерживал леди Арабеллу, а поскольку они с Фрэнком к тому времени стали близкими приятелями, будущий зять, глядишь, сумел бы повлиять на строптивца. «Если мы все примемся его отговаривать, он против нас всех вряд ли выстоит!» – говорила себе леди Арабелла.

Фрэнку сообщили о предполагаемой поездке в субботу вечером, и к ночи уже обо всем условились. Разумеется, о Мэри не было сказано ни слова, но леди Арабелла, одержимая одной-единственной мыслью, не собиралась отпускать сына в Лондон, не сообщив ему, что Мэри готова отступиться, если только он ей позволит. Около одиннадцати вечера Фрэнк сидел в своей комнате, перебирая в уме все затруднения и загвоздки – размышляя об отцовских неприятностях и о своем собственном непростом положении, – когда легкий стук в дверь пробудил его от задумчивости.

– Войдите! – крикнул он довольно резко, думая, что это кто-то из сестер. Девочки имели обыкновение забегать к нему в любое время и по самым разным поводам, и Фрэнк, хотя обычно обходился с ними ласково, сейчас был не в настроении отвлекаться на пустяки.

Дверь приоткрылась; на пороге стояла его мать.

– Можно мне войти, Фрэнк? – робко спросила она.

– Да, матушка, конечно, – заверил он, пододвигая ей стул.

В лице юноши отразилось некоторое удивление. Визит леди Арабеллы был чем-то из ряда вон выходящим – она, вероятно, не заглядывала в комнату сына с тех пор, как он отучился в школе. Однако Фрэнку было нечего стыдиться и нечего скрывать – вот разве что распечатанное письмо от мисс Данстейбл, которое он как раз держал в руке, когда вошла мать, и теперь с некоторой поспешностью затолкал в карман.

– Мне хотелось сказать тебе несколько слов, Фрэнк, прежде чем ты уедешь в Лондон по столь важному делу.

Фрэнк жестом дал понять, что готов ее выслушать.

– Я так рада, что отец все перепоручил тебе. Ты моложе его; кроме того, не знаю, почему, но твой отец никогда не отличался деловой сметкой, у него все всегда идет наперекосяк.

– Ох, матушка! Не говорите об отце дурно.

– Нет, Фрэнк, не буду, я и не собиралась. Это правда, что нас просто преследуют неудачи. Ах, не думала я, выходя замуж… ну да я не жалуюсь – у меня замечательные дети, и мне должно благодарить за это судьбу.

Фрэнк забеспокоился: раз мать заговорила в таком ключе, добра не жди.

– Я сделаю в Лондоне, что могу, – заверил он. – Мне кажется, мистер Гейзби справился бы не хуже, но…

– Ох, нет, конечно. В таких случаях необходимо личное присутствие. Кроме того, тебе следует знать, как обстоят дела. Кто тут главное заинтересованное лицо, как не ты? Бедный Фрэнк! Когда я думаю, насколько умалилось имение, мне так тебя жаль!

– Не надо из-за меня огорчаться, матушка. Зачем вы говорите так, будто я тут главный, если отцу еще сорока пяти нет? Ему еще жить и жить, вот ему и нужно посочувствовать. А я отлично обойдусь и без имения, мне всего-то и хочется, чтобы мне позволили взяться за какое-нибудь дело.

– Ты имеешь в виду профессию.

– Да, что-то в этом роде.

– Но ведь на то, чтобы овладеть профессией, нужно время. Ты так хорошо говоришь по-французски… я тут подумала, мой брат мог бы подыскать тебе место атташе в каком-нибудь посольстве.

– Мне это совсем не подойдет, – отрезал Фрэнк.

– Хорошо, обсудим это как-нибудь в другой раз. Но я пришла поговорить о другом и надеюсь, ты меня выслушаешь.

Фрэнк снова помрачнел. Он знал, что мать сейчас скажет что-то крайне для него неприятное.

– Я вчера была у Мэри.

– И что, мама?

– Не сердись на меня, Фрэнк. Тебе не понять, как тревожится мать о судьбе единственного сына.

Ах! Как же разительно поменялся ее тон с тех пор, как она впервые взялась обсуждать брачные перспективы сына! Как самовластно она отослала его из дому в ту пору, непререкаемым тоном приказав броситься в раззолоченные объятия мисс Данстейбл! А теперь какой кроткой просительницей пришла она в комнату сына, умоляя о дозволении нашептать ему на ухо материнские гнетущие страхи! Над строгим приказом Фрэнк когда-то посмеялся, хотя в какой-то мере его и выполнил, но смирение матери растрогало юношу до глубины души.

Фрэнк придвинул свой стул ближе и взял ее за руку, но леди Арабелла высвободилась и поцеловала его в лоб, откинув прядь волос.

– Ах, Фрэнк, – промолвила она, – я так всегда тобой гордилась, я так горжусь тобой и сейчас! Я до срока сойду в могилу, если ты лишишься того, что твое по праву. И не по собственной вине. Я уверена, по твоей вине такого не случится. Просто в нынешних обстоятельствах ты должен быть вдвойне, втройне осторожен. Если бы твой отец не…

– Не говорите дурно о моем отце.

– Нет, Фрэнк, не буду… конечно, не буду, ни слова больше. А теперь, Фрэнк…

Прежде чем мы продолжим, необходимо добавить еще пару слов о характере леди Арабеллы. Вероятно, ее следовало бы назвать законченной лицемеркой, но в ту минуту она не лицемерила. Она и впрямь любила своего сына, она и впрямь тревожилась, очень о нем тревожилась; она им гордилась – и почти восхищалась самим его упрямством, которое настолько выводило ее из себя. Ей было невыносимо горько видеть, как он теряет положение, которое, на ее взгляд, ему принадлежит по праву. Желая, чтобы сын женился на деньгах, она столь же искренне проявляла материнскую заботу, что и любая другая женщина, мечтающая, чтобы сын ее стал, скажем, епископом, или спартанская матрона, предпочитавшая, чтобы отпрыск ее вернулся на щите, нежели живым-здоровым, но запятнавшим свою честь. Когда Фрэнк заговорил о профессии, леди Арабелла тут же задумалась, что способен для него сделать лорд Де Курси. Если Фрэнк не женится на деньгах, то по меньшей мере может стать атташе при каком-нибудь посольстве. Профессия – тяжкий труд в качестве врача или инженера – по ее представлениям его бы унизила, а вот прохлаждаться при иностранном дворе, поддерживать светскую беседу на вечерних приемах госпожи супруги посла и изредка, возможно, писать полуофициальные письма, битком набитые полуофициальным пустословием, – все это вполне отвечало бы высокому достоинству Грешема из Грешемсбери.

Мы можем не восхищаться тем, куда леди Арабелла направляла свою энергию в интересах сына, но в энергии как таковой ничего лицемерного не было.

– А теперь, Фрэнк… – При этих словах она с грустью поглядела сыну в лицо, словно опасалась продолжать и умоляла, чтобы он снисходительно воспринял все то, что она вынуждена сказать.

– Да, матушка?

– Я вчера была у Мэри.

– Да, да, и что же? Я знаю, как вы к ней относитесь.

– Нет, Фрэнк, ты ко мне несправедлив. Я ничего против нее не имею, ровным счетом ничего, одно только: тебе в жены она не подходит.

– Я считаю, что подходит.

– Ах да, но насколько подходит? Подумай о своем положении, Фрэнк. На какие средства ты будешь ее содержать? Подумай о том, кто ты. Ты единственный сын у своего отца, ты наследник Грешемсбери. Если Грешемсбери суждено не умалиться до просто имени, именно тебе предстоит его возродить. Ты меньше кого бы то ни было имеешь право жениться на такой девушке, как Мэри Торн.

– Матушка, я не стану продаваться за то, что вы называете подобающим мне положением.

– А тебя разве об этом просят? Я не прошу, и никто не просит. Я вообще не хочу, чтобы ты женился на ком бы то ни было. Я некогда думала… ну да все это в прошлом. Сейчас тебе двадцать три. Через десять лет ты будешь все еще молод. Я прошу тебя просто подождать. Если ты женишься сейчас… то есть женишься на такой девушке, как Мэри Торн…

– На такой, как Мэри Торн! Где я найду другую такую, как она?

– Я имею в виду в том, что касается денег, Фрэнк, ты сам знаешь, о чем я. На что вы будете жить? Куда вы отправитесь? И потом, ее происхождение. О Фрэнк, Фрэнк!

– Происхождение! Ненавижу эти условности! А что там было с происхождением у… ладно, не будем об этом. Матушка, говорю вам, я дал слово и ничто не заставит меня это слово нарушить.

– Ах, в том-то и дело, именно к этому я и веду. Фрэнк, послушай меня. Прошу тебя, терпеливо послушай одну только минуту. Я ведь многого не прошу.

Фрэнк пообещал, что терпеливо выслушает мать, но, судя по всему, терпение его было на исходе.

– Я навестила Мэри, чего, безусловно, требовал мой долг. Ты не должен на меня за это сердиться.

– Кто сказал, что я сержусь, матушка?

– Так вот, я ее навестила, и должна признать, хоть она и не особо учтиво со мною обошлась, она сказала много такого, что делает честь ее здравомыслию. А суть вот в чем: поскольку она дала тебе обещание, ничто не заставит ее это обещание нарушить, кроме твоего разрешения.

– И вы думаете…

– Фрэнк, погоди минутку, дослушай меня. Она согласилась, что этот брак неизбежно обернется несчастьем для всей твоей семьи и, скорее всего, разрушит твою жизнь; что такой союз одобрить никак нельзя. Да, она действительно это все признала. «Мне нечего сказать в пользу этой помолвки, кроме одного: так хочет Фрэнк», – это были ее собственные слова. Вот что думает она сама. «Его желания – это не причина, а закон», – сказала она…

– Матушка, и вы хотите, чтобы я бросил такую девушку?

– Это не называется бросить, Фрэнк, при чем тут бросить? Ты сделаешь только то, что одобряет она сама. Она сознает всю неуместность, все неприличие такого брака, но не может пойти на попятный, потому что дала тебе слово. Она считает, что не вправе так поступить, даже и желая того.

– Желая того! Ох, матушка!

– Да, я верю, что она сама того хочет, потому что у нее хватает ума понять: все твои родственники и друзья правы. Ах, Фрэнк, я готова встать перед тобой на колени, лишь бы ты ко мне прислушался.

– Ох, матушка, матушка, матушка!

– Подумай дважды, Фрэнк, прежде чем отказывать в единственной просьбе, которую когда-либо обращала к тебе мать. А почему я тебя прошу? Почему я пришла к тебе? Ради себя самой? Ах, мальчик мой! Мой милый мальчик! Неужто ты готов загубить свою жизнь лишь потому, что любишь девочку, с которой играл ребенком?

– А кто виноват, что мы вместе росли? Но она больше не ребенок. Я уже считаю ее своей женой.

– Она тебе не жена, Фрэнк, и она сама прекрасно знает, что не достойна ею быть. Она соглашается только потому, что ты поймал ее на слове.

– Вы хотите сказать, она меня не любит?

Леди Арабелла, вероятно, так и сказала бы, если бы осмелилась, но она понимала, что тем самым зайдет слишком далеко. Не стоило говорить ничего такого, что сама Мэри сможет с легкостью опровергнуть.

– Нет, Фрэнк, и я не хочу сказать, что ты не любишь ее. Я хочу сказать вот что: тебе не подобает отказываться от всего на свете – не только от себя самого, но от всей своей семьи – ради этой любви; и сама Мэри это признает. Здесь двух мнений быть не может. Спроси отца: нет нужды говорить, что он согласился бы с тобой во всем, если бы мог. Я уж не говорю о Де Курси…

– Ох уж эти мне Де Курси!

– Да, это мои родственники, знаю. – В голосе леди Арабеллы отчетливо прозвучала горькая нотка, вполне естественная в подобных обстоятельствах. – Но спроси своих сестер, спроси мистера Ориэла, которого ты так уважаешь, спроси своего друга Гарри Бейкера.

Фрэнк помолчал минуту-другую, пока мать исполненным боли взглядом вглядывалась в его лицо.

– Я никого спрашивать не стану, – наконец промолвил он.

– Ах, мальчик мой! Мальчик мой!

– Никто не знает моего сердца лучше меня самого.

– И ты все принесешь в жертву этой любви – все, и ее тоже, кого ты, по твоим словам, так любишь? Будет ли она счастлива с тобой? Ох, Фрэнк! Вот, значит, какой ответ дашь ты своей матери, когда та стоит перед тобою на коленях?

– Ах, матушка, матушка!

– Нет, Фрэнк, я не позволю тебе себя погубить, не дам тебе уничтожить себя. Пообещай хотя бы подумать над моими словами.

– Подумать! Так я о них уже думаю.

– Нет, подумай о них серьезно. Ты сейчас едешь в Лондон. Тебе предстоит улаживать дела имения, на тебя легло бремя тяжких забот. Так подумай о моих словах как мужчина, а не как мальчишка.

– Я повидаюсь с ней завтра до отъезда.

– Нет, Фрэнк, нет, уступи мне хотя бы в таком пустяке. Подумай о моих словах, не повидавшись с нею. Не говори, будто ты так слаб, что боишься обдумать слова матери, не спросившись у нее дозволения. Хоть ты и влюблен, не веди себя по-детски. Я передала тебе то, что она сказала, слово в слово; покриви я душой, ты бы скоро об этом узнал. Теперь подумай о том, что сказала я, и о том, что сказала она, и когда вернешься из Лондона, тогда и решишь.

На это Фрэнк после недолгих переговоров согласился: он уедет в Лондон утром в понедельник, не повидавшись с Мэри. А между тем она с истерзанным сердцем ждала ответа на письмо, которое пребывало в надежных руках почтмейстерши Сильвербриджа – там ему предстояло пробыть еще много часов.

Может показаться странным, но красноречие матери подействовало на Фрэнка сильнее, нежели отцовское, хотя с отцом они всегда легко находили общий язык. Но мать взялась за дело энергично и рьяно, а отец особого рвения не выказал, скорее нерешительность.

«Я никого спрашивать не стану», – уверенно заявил Фрэнк матери, и все же едва слова эти слетели с его губ, он решил, что обсудит дело с Гарри Бейкером. «Не то чтобы я сомневался, – сказал он себе, – я-то не сомневаюсь ни минуты, но тяжело думать, что весь мир ополчился против меня. Матушка хочет, чтобы я спросил у Гарри Бейкера. Гарри – славный малый, вот у него и спрошу». – И, приняв такое решение, Фрэнк лег спать.

На следующий день было воскресенье. После завтрака Фрэнк, как обычно, отправился с семьей в церковь и там, как обычно, увидел Мэри на скамье доктора Торна. Мэри, глядя на него, не могла не удивляться про себя, почему он до сих пор не ответил на ее письмо (которое все еще лежало в Сильвербридже), а Фрэнк попытался прочесть в лице девушки, правда ли, что она готова от него отказаться, как сообщила ему мать. Оба никак не могли сосредоточиться на молитве, как оно часто бывает с теми, кого обуревают тревоги.

У церковной скамьи Грешемов была отдельная дверь прямо в грешемсберийский парк, чтобы семье не приходилось ронять свое достоинство, якшаясь с деревенской чернью по пути на службу и обратно, так как главный вход выводил на дорогу, которая никак не соединялась с частной тропинкой. После службы Фрэнк с отцом частенько, обогнув церковь, подходили к главному входу – потолковать с соседями и избавиться от толики своей исключительности. Тем утром сквайр так и поступил, а Фрэнк зашагал домой с матерью и сестрами, и Мэри больше его не видела.

Я написал, что он зашагал домой с матерью и сестрами; правильнее было бы сказать, зашагал следом за ними. Разговаривать ему не хотелось, во всяком случае с ними. Он по-прежнему задавался вопросом – возможно ли, что он неправ, храня верность своему обещанию? Что, если его долг перед отцом и матерью и его так называемым положением в обществе и впрямь важнее, чем обязательства перед Мэри?

После службы им попытался завладеть мистер Гейзби – поверенному нужно было еще много чего пояснить и много о чем намекнуть касательно того, о чем Фрэнку следует говорить и, главное, о чем следует умалчивать перед учеными пандитами на Чансери-лейн и в ее окрестностях. «С господами Слоу и Байдэуайлом надо держать ухо востро», – предостерегал мистер Гейзби. Но в тот момент Фрэнку было не до него. Он собирался съездить к Гарри Бейкеру, так что мистеру Гейзби пообещал уделить полчаса до обеда или же полчаса после чая.

Днем раньше Фрэнк получил письмо от мисс Данстейбл, которое с тех пор прочел только единожды. Он уже собирался было его перечитать, как ему помешал приход матери, а теперь, пока седлали отцовскую верховую лошадь – Фрэнк по-прежнему старался благоразумно поберечь вороного, – он снова вытащил письмо из кармана.

Письмо мисс Данстейбл было написано в самом веселом духе. Она уверяла, что замучена хлопотами из-за ливанского масла. «Я вот уже два года как ищу покупателя, но мой поверенный не позволяет мне продать дело, потому что потенциальные покупатели предлагают на тысячу фунтов меньше настоящей стоимости. Да я бы десять тысяч отдала, лишь бы избавиться от этой докуки, но я тут так же неспособна распоряжаться самостоятельно, как Санчо на должности губернатора. Ох уж это мне ливанское масло! Вы о нем что-нибудь слышали, когда были в тамошних краях? Я уже подумывала поменять название на „Лондонское особое“, но мой поверенный говорит, пивовары подадут на меня в суд.

Я как раз собиралась в ваши края – во всяком случае, во владения вашего друга герцога. Но мой бедняга доктор мне помешал – он так ослабел, что мне пришлось везти его в Малверн. Это ужасно скучно, но я утешаюсь тем, что исполняю свой долг перед ближним!

Ваш кузен Джордж наконец-то женится. Во всяком случае, я так слышала. Он влюбился очень мудро, даже если и не пылко; его вдовушка известна как особа благоразумная и весьма обеспеченная. Причуды юности для нее в прошлом. Милая тетушка Де Курси будет в восторге. Я, вероятно, повстречалась бы с ней в Гатерумском замке. Так жаль, что не вышло!

Снова объявился мистер Моффат. А мы-то все думали, что вы его окончательно изничтожили. Дня два назад он оставил свою визитную карточку, и я приказала слуге неизменно сообщать, что я дома и что со мной вы. Он собирается баллотироваться от какого-то городишки на западе Ирландии. К шилейлам он, видать, уже попривык.

Кстати, у меня тут естьcadeau[16] для вашей любезной. Не скажу, что это, и не вздумайте вообще про него проболтаться. Но как только вы мне сообщите, что, послав его, я смогу ее поздравить с приобретением такого верного раба в вашем лице, тут-то я его и отправлю.

Если сейчас вам заняться особо нечем, приезжайте повидаться с моим болезным страдальцем в Малверн. Глядишь, надумаете поторговаться за ливанское масло. Я вам помогу, чем сумею, обжулить моих поверенных».

Про Мэри в письме говорилось мало, но то немногое, что было сказано, заставило Фрэнка снова поклясться, что ни отец, ни мать не заставят его отступиться от своего выбора. «Я напишу мисс Данстейбл и заверю, что она вольна послать подарок, когда пожелает. А может, съезжу на денек в Малверн. Славно будет с ней повидаться». Приняв такое решение, Фрэнк поскакал в Милл-Хилл, по пути размышляя, как лучше изложить суть дела Гарри Бейкеру.

Гарри оказался дома, но пересказывать весь разговор приятелей нет нужды. Если бы Фрэнка спросили заранее, он бы заявил, что безо всяких колебаний задаст Гарри вопрос на любую тему и сообщит любые новости. Но когда пришло время, он обнаружил, что колеблется. Ему не хотелось спрашивать друга, разумно ли жениться на Мэри Торн. Разумно или нет, Фрэнк был твердо намерен это сделать. Но он желал убедиться, что его мать не права, уверяя, будто весь мир станет его отговаривать. Во всяком случае, мисс Данстейбл не стала.

Наконец, устроившись на приступке за конюшнями Милл-Хилла, в то время как Гарри стоял рядом, засунув руки в карманы, Фрэнк рассказал-таки свою историю. Гарри Бейкер, конечно же, слышал про Мэри Торн отнюдь не впервые, так что не настолько удивился, как если бы дело было ему внове. Встав в позу, нами только что описанную, мистер Бейкер-младший рассудил о деле так мудро, как мог.

– Видишь ли, Фрэнк, на любой вопрос можно посмотреть с разных точек зрения. У каждой медали есть оборотная сторона, и я так понимаю, люди совершают ошибки только потому, что одна сторона им приглянулась больше и посмотреть на другую они не хотят. Леди Арабелла, вне всякого сомнения, умнейшая женщина и знает, что почем; опять же, не приходится сомневаться, что карты у тебя на руках неважные.

– Как бы то ни было, я разыграю их честно, – заявил Фрэнк.

– Вот и молодец, друг мой. Играть только так и надо. Но что значит – честно? Между нами, боюсь, дела твоего отца чертовски запутаны.

– Не вижу, при чем тут это.

– А при том. Если бы с имением все было в порядке, и если бы твой отец мог выделить тебе тысячу в год, не моргнув глазом, и если бы твой старший сын твердо знал, что в свой черед унаследует Грешемсбери, ты, конечно, женился бы в свое удовольствие когда и на ком захочешь. Но это не так, а Грешемсбери, между тем, слишком хорошая карта, чтобы ее вот так взять и сбросить с рук.

– Да я б хоть завтра ее сбросил, – заявил Фрэнк.

– Это ты сейчас так думаешь, – возразил Умудренный Гарри. – Но если бы ты завтра услышал, что сэр Луи Скэтчерд, черт бы его драл, стал хозяином в усадьбе, ты бы, небось, нос повесил. – Знай Гарри, что сэр Луи при смерти, он бы не говорил о нем в таком тоне. – Это все красивые слова, они развеются, как дым. Если я только в тебе не ошибаюсь, тебе очень даже есть дело до Грешемсбери, тебя заботит судьба Грешемсбери, и тебе отнюдь не все равно, что твой отец – Грешем из Грешемсбери.

– Моего отца этот брак никак не затрагивает.

– Еще как затрагивает. Если ты завтра женишься на мисс Торн, это будет конец всем надеждам спасти усадьбу.

– Ты пытаешься сказать, что я должен обмануть ее в силу всех этих причин? Полно тебе, Гарри, я ведь тогда окажусь таким же негодяем, как Моффат. Только еще и в десять раз трусливее, ведь у нее нет брата.

– Здесь я с тобой не соглашусь, но заметь, я ничего говорить не собираюсь. Скажи мне, что ты твердо решил на ней жениться, и я тебя поддержу не колеблясь и до конца. Но если ты спрашиваешь моего совета, что ж, я его дам. Это же совсем другое дело, нежели история с Моффатом. У него денег куры не клюют, у него было все, чего только можно пожелать, так с какой бы стати ему и не жениться? Вот только он оказался честолюбивым выскочкой, и сестрица твоя счастливо отделалась. Но в твоем-то случае все иначе. Если бы я на правах твоего друга сообщил мисс Торн о твоем положении дел, как ты думаешь, что бы она сама сказала?

– Она бы предложила поступить так, как, на ее взгляд, лучше для меня.

– Вот именно, потому что она молодчина. И я тебе скажу то же самое. Нет ни малейших сомнений, Фрэнк, мальчик мой: такой брак – глупость несусветная для вас обоих, глупость и есть. Никто не восхищается мисс Торн больше меня, но тебе нечего думать о женитьбе еще лет десять, разве что на тебя свалится состояние. Если ты выложишь ей всю правду как есть и если мисс Торн такова, как мне кажется, она не станет тебя обвинять. Она погорюет немножко, да и ты тоже, старина. Но многим случалось погоревать и до тебя. Они пережили – переживешь и ты.

Вот какую мудрость облек в слова Гарри Бейкер, и кто дерзнет утверждать, что он был не прав? Фрэнк посидел немного на своем скрипучем сиденье, подстригая ногти перочинным ножиком, и, наконец, подняв взгляд, поблагодарил друга так:

– Гарри, я знаю, намерения у тебя самые добрые, и я тебе весьма признателен. Наверное, ты прав. Но у меня почему-то к такому совету душа не лежит. Больше скажу: после всего того, что случилось, я не могу ей сказать, что хочу с нею расстаться. Не могу, и все тут. Кроме того, мне кажется, если я услышу, что она выходит замуж за другого, я ему мозги вышибу. Ему – или себе.

– Что ж, Фрэнк, можешь на меня рассчитывать во всем, кроме последнего предложения.

На том друзья пожали друг другу руки, и Фрэнк поехал обратно в Грешемсбери.