Немыслимо и представить – во всяком случае, мои читательницы так не подумают, – что письмо Мэри было написано сразу набело, без каких-либо исправлений и помарок. Письма от одной юной леди к другой, несомненно, именно так и пишутся, и даже в таком случае иногда стоило бы потрудиться прилежнее, но первое письмо Мэри к возлюбленному – ее первое в жизни любовное письмо, если его только можно назвать любовным письмом – составлялось с большим тщанием. Мэри переписала свое послание несколько раз, а когда, уже отослав его, вернулась домой, то принялась снова и снова перечитывать черновик.

«Какое холодное, – сказала она себе, – он подумает, у меня сердца нет и я никогда его не любила!» И Мэри уже готова была бежать к жене пекаря, чтобы забрать письмо и переписать его заново. «Нет, лучше оставить, как есть, – одернула себя она. – Если разбередить чувства Фрэнка сейчас, он не найдет в себе сил меня бросить. Я поступила правильно, выказав холодность. Я изменю себе, если попытаюсь воззвать к его любви – я, которой нечего дать взамен». Так что на почту она во второй раз не пошла, и письмо было отослано по назначению.

Проследим же приключения этого письма и объясним, почему Мэри пришлось дожидаться ответа целую неделю – и неделя эта, как нетрудно себе вообразить, была для нее исполнена мучительной тревоги. Оставив письмо на почте, девушка, безусловно, думала, что жена пекаря просто отошлет его в усадьбу и Фрэнк получит его в тот же вечер или, самое позднее, рано утром на следующий день. Но нет, ничего подобного. Письмо было сдано на почту в пятницу, во второй половине дня, и жене пекаря полагалось отправить его в Сильвербридж – ведь главное почтовое отделение находилось в Сильвербридже, – дабы там выполнили все необходимые формальности, предписанные правительством ее величества. К несчастью, почтальон забрал всю корреспонденцию как раз перед приходом Мэри, так что письмо прождало отправки до субботы. А воскресенье для грешемсберийского Меркурия всегда былоdies non[15], посему адресованное Фрэнку письмо доставили в усадьбу только в понедельник утром; к тому времени Мэри с тяжелым сердцем прождала ответа вот уже целых два бесконечно долгих дня.

А утром понедельника Фрэнк отбыл в Лондон вместе со своим будущим зятем мистером Ориэлом. Чтобы успеть на ранний поезд, они выехали из Грешемсбери в Барчестер, как раз когда почтальон выезжал из Сильвербриджа в Грешемсбери.

– Я бы дождался почты, – сказал мистер Ориэл накануне.

– Чушь, – отвечал Фрэнк. – Не бывает таких писем, ради которых стоило бы время терять.

И Мэри оказалась обречена на неделю страданий.

Когда утром понедельника в усадьбу доставили почтовую сумку, сквайр собственноручно открыл ее, как всегда, за завтраком.

– Тут есть письмо для Фрэнка, отправлено из деревни. Надо бы ему переслать. – И он перебросил письмо через стол к Беатрис.

– Это от Мэри, – вслух сказала Беатрис, изучив адрес, и, переведя взгляд с отца на мать, тут же пожалела о сказанном.

Сквайр, нахмурившись, еще минуту-другую продолжал, как ни в чем не бывало, перебирать письма и газеты.

– Ах, от Мэри Торн, значит? – обронил он. – Ну так перешли ему.

– Фрэнк велел, чтоб все его письма оставляли здесь до его приезда, – напомнила сестрица Софи. – Он мне сам так и сказал. Мне кажется, он не любит, когда письма пересылают ему вслед.

– Это письмо лучше переслать, – отрезал сквайр.

– Мистер Ориэл распорядился пересылать все его письма в гостиницу «Лонгз» на Бонд-стрит, к ним можно приложить и это, – подсказала Беатрис, которая отлично знала адрес и сама собиралась им беззастенчиво пользоваться.

– Да, отошли его, будь добра, – повторил сквайр, и ничего более за столом сказано не было. Но леди Арабелла, хотя и не проронила ни слова, была начеку. Если бы она в присутствии мужа попросила отдать письмо ей, сквайр бы, скорее всего, забрал его сам, но как только ее милость осталась наедине с Беатрис, она тут же потребовала письмо.

– Я сама как раз собираюсь писать Фрэнку, – заявила она, – так что вместе со своим перешлю и это.

И Беатрис с тяжелым сердцем вынуждена была доверить письмо матери.

Письмо пролежало на виду у леди Арабеллы весь день; она то и дело алчно на него поглядывала. Она снова и снова вертела его в руках – как же ей хотелось узнать содержание! – но сломать печать все-таки не посмела. Весь день письмо пролежало на ее письменном столе, и весь следующий день тоже – ее милость никак не могла выпустить его из рук, однако ж в среду все-таки отослала – с коротенькой запиской от себя:

«Мой дорогой, дорогой Фрэнк, пересылаю тебе письмо, которое пришло по почте от Мэри Торн. Не знаю, что в нем говорится, но прежде, чем ты станешь писать ответ, прошу тебя, умоляю, подумай о том, что я тебе говорила. Ради меня, ради отца, ради себя самого, прошу тебя, подумай!»

Вот и все, но этого было достаточно, чтобы ее обещание Беатрис обернулось правдой. Она и в самом деле переслала письмо Фрэнку вместе со своим. О том, что произошло между Фрэнком и его матерью, мы поведаем в следующей главе, а сейчас вернемся в дом доктора.

Мэри ни слова не сказала дяде о письме, но, умолчав о нем, мучилась совестью – как будто бы они с дядей вдруг стали чужими друг другу.

– Мэри, что-нибудь случилось? – спросил доктор Торн в воскресенье вечером.

– Нет, дядя, – отвечала она, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.

– Да нет же, я вижу, что-то не так. Что с тобой, родная?

– Ничего. Ничего такого, о чем стоило бы поговорить.

– Как, Мэри! Ты несчастна – и даже не поделишься своей бедой со мною? Это что-то новенькое!

– Бывают дурные предчувствия; бывает, что человек несчастен, сам не понимая, почему. Кроме того, ты знаешь…

– Я знаю! Что я знаю? Знаю ли я что-то такое, что сделает мою девочку счастливее?

Он привлек племянницу к груди, и они вдвоем сели на диван. Мэри плакала – и уже не прятала слез.

– Поговори со мною, Мэри. Это ведь не просто дурное предчувствие, так что же?

– Ох, дядя…

– Ну же, родная, поговори со мной, расскажи, что тебя гнетет.

– Дядя, почему вы-то со мной не поговорили? Почему не сказали мне, что делать? Почему ничего не посоветовали? Почему вы всегда отмалчиваетесь?

– О чем отмалчиваюсь?

– Вы сами знаете, дядя, отлично знаете. Отмалчиваетесь о нем… о Фрэнке.

В самом деле, почему? Что он мог на это ответить? Да, он действительно не давал племяннице никаких советов, не подсказывал, как себя вести, вообще никогда не заговаривал с ней о ее возлюбленном. Правда и то, что он не был готов поступить иначе даже сейчас, в ответ на ее горячую мольбу. Он питал надежду – твердую надежду, больше чем надежду, что любовь Мэри еще приведет к счастливому исходу, но не мог эту надежду ни высказать, ни объяснить, не мог даже себе признаться в своем уповании, поскольку это как будто значило желать смерти тому, чью жизнь он обязался по возможности сохранять.

– Родная моя, – проговорил доктор, – в таком деле ты должна решать сама. Если бы я усомнился в твоем поведении, я бы вмешался, но я в тебе не сомневаюсь.

– Поведение! Разве поведение – это все? Можно вести себя безупречно и все-таки разбить себе сердце.

Этого доктор уже не вынес; от его твердости и суровой сдержанности не осталось и следа.

– Мэри, – воскликнул он, – я сделаю все, что скажешь. Если хочешь, я устрою так, чтобы мы немедленно отсюда уехали.

– Ох, нет, – жалобно отозвалась она.

– Когда ты говоришь мне о разбитом сердце, у меня тоже сердце рвется на части. Подойди ко мне, девочка моя, задержись еще на минуту, не убегай в слезах. Я скажу все, что могу. Я думал и по-прежнему думаю: обстоятельства сложатся так, что вы с Фрэнком сможете пожениться, если любите друг друга и если наберетесь терпения.

– Вы так думаете, – промолвила Мэри, безотчетно вкладывая ладонь в дядину руку и пожимая ее, словно бы в знак благодарности за утешение.

– Да, я так думаю – и сейчас больше, чем когда-либо. Но это только мои мысли; я не могу ничего тебе обещать. Ну вот, родная, это все, что я вправе сказать, одно только добавлю: я не в силах видеть, как ты горюешь. Мне и этого говорить не следовало.

И доктор ушел, и к теме этой ни он, ни Мэри уже не возвращались.

Если наберетесь терпения! Да она готова и десять лет потерпеть! Лишь бы жить, зная, что для возлюбленного она самая дорогая, самая желанная, а уж если бы она чувствовала, что в ней видят равную ему, то терпела бы хоть вечность! Лишь бы знать и чувствовать это – чего ей еще? Терпение, скажете тоже!

Но на какие такие обстоятельства ссылается дядя? «Я думаю, обстоятельства сложатся так, что вы с Фрэнком сможете пожениться». Вот каково его мнение, а на ее памяти дядя никогда не ошибался. Обстоятельства! Что за обстоятельства? Не хочет ли он сказать, что дела мистера Грешема, возможно, не так плохи, как всем им казалось? Если так, это вряд ли что-либо изменит, ведь что она может дать взамен? «Я бы весь мир ему отдала за одно только слово любви, – твердила себе девушка, – и никогда не подумала бы, что он у меня в долгу. Ах! Что за жалкое сердце способно меряться такими дарами!»

Но вот мнение ее дяди: он по-прежнему считает, что они смогут пожениться. Ох, зачем она только отослала то письмо? И зачем оно вышло таким холодным? Прочитав его, Фрэнк, конечно же, вынужден будет согласиться на ее предложение. Но почему, почему он так до сих пор не ответил?

В воскресенье после полудня в Грешемсбери прискакал всадник из Боксолл-Хилла с письмом от леди Скэтчерд к доктору Торну: доктора настоятельно просили приехать немедленно. «Боюсь, для бедняжки Луи все кончено, – писала несчастная мать. – Это просто ужас что такое. Приезжайте, очень прошу, вы мой единственный друг, и у меня уже совсем нету сил. Этот, из города, – (она имела в виду доктора Филгрейва), – наведывается каждый день, и старается как может, да только толку от него чуть. У него духу не хватает отобрать у Луи бутылку, а ведь только это и надобно. Не знаю даже, застанете ли вы моего мальчика в живых».

Доктор Торн выехал сразу. Даже мысль, что он, вероятно, столкнется там с доктором Филгрейвом, ни на миг его не смутила: он ехал не как врач к умирающему, а как опекун согласно завещанию сэра Роджера. Более того, леди Скэтчерд назвала его своим единственным другом, и он не мог бросить бедную женщину в такую минуту даже из-за целой армии Филгрейвов. Доктор предупредил Мэри, что до утра не вернется, и, захватив с собой небольшую седельную сумку, тотчас же поспешил в Боксолл-Хилл.

Когда Торн подъехал к парадным дверям на взмыленной лошадке, доктор Филгрейв как раз усаживался в свой экипаж. Эти двое не виделись и не разговаривали друг с другом с того достопамятного дня, когда состоялся их славный поединок в прихожей этого самого дома. Но сейчас никто из них не стремился возобновить бой.

– Как ваш больной, доктор Филгрейв? – спросил доктор Торн с седла, легко коснувшись края шляпы.

В первую минуту доктор Филгрейв не удержался от высокомерного презрения; он чуть вздернул голову, чуть повернул шею, чуть поджал губы, но вот человек в нем возобладал над доктором.

– Сэр Луи умер, – промолвил он.

– На все воля Божья! – откликнулся доктор Торн.

– Смерть стала для него избавлением – последние дни были просто ужасны. Ваш приезд, доктор Торн, очень утешит леди Скэтчерд. – И доктор Филгрейв, решив, что снисходительности проявил более чем достаточно даже в создавшихся обстоятельствах, уселся в экипаж.

– Последние дни были мучительны! Бедолага! Доктор Филгрейв, прежде чем вы уедете, позвольте мне сказать: я отлично понимаю, что, когда больной перешел в ваши руки, никакое врачебное искусство спасти его уже не могло.

Доктор Филгрейв отвесил из экипажа низкий поклон, и после этого непривычного обмена любезностями два доктора расстались, чтобы больше уже не встретиться, во всяком случае, на страницах нашего романа. О докторе Филгрейве скажем, однако ж, что достоинство его прибывает с годами и что все считают его барчестерской знаменитостью.

Леди Скэтчерд обнаружилась в своей комнатушке на первом этаже. При ней не было даже Ханны – та хлопотала наверху. Когда доктор вошел, не дожидаясь, чтобы служанка о нем доложила, бедная женщина сидела на табуретке, прислонившись к шкафу, сцепив руки на коленях и глядя в пустоту. Она не услышала его шагов, не заметила его появления и осознала, что не одна, только когда рука доктора легко коснулась ее плеча. Лишь тогда она обернулась к гостю; в ее исстрадавшемся лице отражалось такое неизбывное горе, что его собственное сердце мучительно сжалось.

– Все уже закончилось, друг мой, – промолвил он. – Так оно лучше, гораздо лучше.

В первую минуту она словно бы не поняла его, потом, по-прежнему обращая к нему изможденное, бледное лицо медленно, печально покачала головой. С тех пор как доктор Торн видел ее в последний раз, она словно бы постарела на двадцать лет.

Доктор Торн пододвинул табурет поближе к ней, сел с нею рядом, сжал ее руку в своих.

– Так оно лучше, леди Скэтчерд, лучше так, – повторил он. – Бедный мальчик был обречен; хорошо и для него, и для вас, что все закончилось.

– Оба умерли, – медленно проговорила она, – вот и умерли оба. Ох, доктор! А я осталась одна, совсем одна!

Он попытался что-то сказать в утешение, но кто в силах утешить вдову, потерявшую ребенка? Кто сумеет умерить страдания сердца, которое утратило все, что имело? Сэр Роджер не был для нее ласковым мужем и однако ж был мужем, на которого обратилась вся ее любовь. Сэр Луи не был для нее нежным сыном, но он был ее ребенком, ее единственным дитятей. А теперь оба они умерли. Диво ли, что мир для нее опустел?

И все же доктор продолжал говорить мягкие, успокаивающие слова, по-прежнему удерживая ее руку. Он знал, что словами ее не утешит, но звуки его доброго голоса в такие безотрадные минуты, для таких душ, как она, немного облегчали боль. Она почти не отвечала, просто сидела, глядя прямо перед собою, не отнимая у доктора безвольной руки и покачивая головой взад и вперед, словно не в силах выносить тяжесть своего горя.

Наконец взгляд ее упал на некий стоящий на столе предмет, и она порывисто вскочила. Вскочила так резко, что доктор уронил руку, еще не успев осознать, что леди Скэтчерд встала. Стол был заставлен разными принадлежностями, которые так часто заполоняют дом, где поселилась тяжелая болезнь: коробочки и аптекарские пузырьки, чашки отдельно от блюдец, миски, в которых смешивали протертую еду в надежде угодить слабеющему аппетиту больного. На тарелке стоял небольшой сотейник, тут же – причудливой формы стеклянная колба, забытая доктором, и лежали лоскуты фланели, которыми растирали руки и ноги страдальца. Но посреди всего этого беспорядка, гордо поглядывая с высоты, красовалась одинокая черная бутыль – неподходящая компания для всего остального.

– Вот оно, – воскликнула леди Скэтчерд, в сердцах хватая бутылку, – этот жест показался бы нелепым, не будь он исполнен подлинного трагизма. – Вот что отняло у меня все – все, что у меня было: мужа и ребенка, отца и сына, вот что сожрало их обоих – убило их обоих! Ох, доктор! Чтобы такая мерзость, как эта, причиняла такие тяжкие муки! Я всегда ее ненавидела, но сейчас… Ох, горе мне! Сил нету больше!

И она, разжав пальцы, выронила бутылку, словно та оказалась для нее слишком тяжела.

– Вот до чего барро-нитство доводит-то, – продолжала безутешная мать. – Если бы его только оставили в покое, он бы сейчас был здесь, со мной, да и второй тоже. Зачем только это все затеяли? Зачем? Ах, доктор! Таким, как мы, не след связываться с теми, кто почище нас будет! Посмотрите только, что из этого вышло – вот что вышло-то!

Доктор не мог посидеть с леди Скэтчерд подольше, ему необходимо было взять на себя управление домом и распорядиться насчет похорон. Прежде всего следовало исполнить печальный долг и осмотреть тело усопшего. Уж хотя бы от этого я своих читателей избавлю. Обнаружилось, что прах необходимо предать земле как можно скорее: процесс распада, вызванный алкоголем, зашел уже очень далеко. Покончив с этими неотложными делами и отправив слугу в Грешемсбери отвести лошадь, известить домашних, что хозяин пробудет в отлучке несколько дней, и привезти ему одежду для предстоящей поездки, доктор вернулся к леди Скэтчерд.

Разумеется, он не мог не думать о громадном состоянии, которое теперь на краткое время оказалось всецело в его руках. Вскорости доктор решил немедленно отправиться в Лондон и посоветоваться с лучшим юристом, какой только найдется – или с дюжиной лучших юристов, если необходимо, – касательно законности притязаний Мэри. Это следовало сделать до того, как он скажет хоть слово ей или кому-либо из Грешемов, – и сделать безотлагательно, чтобы как можно скорее положить конец всем тревогам. Безусловно, он должен остаться с леди Скэтчерд до похорон, но, исполнив последний долг, тут же выедет в Лондон.

Решив никому не говорить о наследстве Мэри до тех пор, пока не получит всех юридических гарантий, доктор Торн позволил себе одно-единственное исключение. Он подумал, что следует объяснить леди Скэтчерд, кто унаследует состояние ее мужа, тем более что, как он надеялся, новость должна была ее обрадовать. Раз или два он попытался навести ее на разговор о наследстве, но ее, по всей видимости, не радовали любые напоминания о нем. Лишь когда сама она случайно обмолвилась, что ей придется подыскивать себе новый дом, доктор сумел подтолкнуть ее к этой теме. Это случилось вечером накануне похорон; назавтра во второй половине дня он собирался уехать в Лондон.

– Возможно, удастся устроить так, чтобы вы по-прежнему жили здесь, – сказал доктор.

– Еще чего не хватало, – резко возразила она. – Не надо мне тут ничего устраивать. Не хочу ни перед кем одалживаться. Ох ты ж боже мой! Если б деньгами можно было дело поправить, мне бы уж хватило.

– А перед кем вы не хотите одалживаться, леди Скэтчерд? Кто, как вы думаете, станет хозяином Боксолл-Хилла?

– Вот уж мне до того и дела нет, доктор Торн. Если это не вы, так значит, никто из моих друзей и никто из тех, с кем мне хотелось бы подружиться. Такой старухе, как я, новых друзей заводить непросто.

– Что ж, мне Боксолл-Хилл со всей определенностью не достанется.

– А жаль, мне бы очень хотелось, чтоб достался вам, от души хотелось бы. Но даже тогда я б тут жить не стала. Слишком много мне довелось вытерпеть под здешним кровом, хватит с меня!

– Это уж как вы сами решите, леди Скэтчерд, но вы очень удивитесь, узнав, что усадьба отойдет – во всяком случае, мне так кажется, – одному вашему хорошему другу, к которому вы были очень, очень добры.

– Да кто ж это такой, доктор? Разве все не достанется кому-то из этих самых американцев? Вот им-то я точно ничего доброго не сделала, хотя бедняжку Мэри Скэтчерд любила всем сердцем, что правда, то правда. Но это ж сколько лет назад было-то, она давно померла и в могиле. Ну да мне для детишек Мэри ничего не жалко. Своих у меня не осталось, только справедливо, если наследство получат они. Меня эти деньги счастливее не сделали, надеюсь, хоть им повезет.

– Все имущество, как мне кажется, отойдет старшему ребенку Мэри Скэтчерд. Той, кого вы знаете как Мэри Торн.

– Доктор! – И леди Скэтчерд ухватилась обеими руками за стул, словно испугавшись, что под бременем изумления опрокинется на пол.

– Да, Мэри Торн, моя Мэри, к которой вы были так добры и которая так вас любит, она – по крайней мере, я так думаю – и станет наследницей сэра Роджера. Именно об этом сэр Роджер и распорядился на смертном одре – в случае, если жизнь бедного сэра Луи оборвется до срока. А если так, неужели вам будет зазорно остаться здесь в качестве гостьи Мэри Торн? Она-то не сочла зазорным приехать к вам погостить!

Но леди Скэтчерд было не до того, где сама она станет жить в будущем, слишком живо заинтересовал ее общий смысл услышанной новости. Мэри Торн – наследница Боксолл-Хилла! Мэри Торн, ныне здравствующее дитя той бедной девушки, которая едва не отдала Богу душу, когда их всех постигло то давнее горе! Да, в этом было и утешение, была и надежда. В целом мире осталось лишь три человека, которых леди Скэтчерд могла любить: ее молочный сын Фрэнк Грешем, Мэри Торн и доктор. Если деньги достанутся Мэри, то, конечно же, достанутся и Фрэнку, ведь леди Скэтчерд уже знала, что эти двое любят друг друга, а если деньги достанутся им, то, видать, и доктору что-то перепадет – столько, сколько ему понадобится. Если бы решение зависело от леди Скэтчерд, она бы все отдала Фрэнку, а в итоге оно так само и вышло.

Да, леди Скэтчерд обрела утешение. Они с доктором проговорили за полночь – она задавала вопросы, он объяснял. Лишь бы только юристы не воспротивились! Теперь от этого зависело всё.

Прощаясь с леди Скэтчерд, доктор наказал ей молчать и ни одной живой душе не говорить о богатстве Мэри до тех пор, пока ее права не будут подтверждены окончательно и безоговорочно.

– Если она и не получит наследства, ничего страшного, – сказал доктор. – Но будет очень досадно услышать, что состояние отошло ей, и тут же его утратить.

На следующее утро доктор Торн поместил останки сэра Луи в фамильную усыпальницу Скэтчердов в приходской церкви. Сын обрел вечное пристанище там, где несколькими месяцами ранее упокоился отец. Почетный род просуществовал недолго – титул Скэтчердов передать было некому.

Сразу после похорон доктор поспешил в Лондон; там мы его и оставим.