Невзирая на все семейные неурядицы, для Беатрис то было счастливое время. Нечасто случается, что в преддверии свадьбы будущие мужья живут по соседству со своими избранницами. А вот Беатрис повезло, и мистер Ориэл воспользовался своим преимуществом сполна. Пейшенс то и дело залучала подругу в гости, чтобы с глазу на глаз узнать ее мнение о какой-нибудь мелочи в домашнем хозяйстве, о предмете мебели или о новом ковре, но в их уединение всегда вторгался третий. Что поделывали прихожане мистера Ориэла в эти безмятежные дни, я даже не спрашиваю. Однако ж утренние службы прекратились окончательно, а мистер Ориэл обзавелся превосходным младшим священником.

Одна лишь беда омрачала счастье Беатрис. Мать то и дело в сердцах говорила много всего такого, что не оставляло места сомнениям: Мэри на свадьбу не допустят; и однако ж Беатрис пообещала брату ее пригласить. Фрэнк уже повторил свою угрозу: если Мэри на свадьбе не будет, то не будет и его.

Беатрис поступила так, как поступает в таких случаях большинство девушек, как поступают все, кто чего-нибудь да стоит: спросила совета у жениха.

– Фрэнк, конечно же, говорил не всерьез! – ответил жених. – Конечно, он будет на нашей свадьбе, как же иначе.

– Ты его не знаешь, Калеб. Фрэнк так переменился, что его и не узнать. Ты даже представить не можешь, как серьезно он настроен. Он такой непреклонный, такой упрямый. Да и мне самой очень хочется, чтобы Мэри пришла – если бы только мама ей позволила.

– Так спроси у леди Арабеллы, – предложил Калеб.

– Да, наверное, придется, но я заранее знаю, что она мне ответит, а Фрэнк ни за что не поверит, что я старалась изо всех сил.

Мистер Ориэл успокоил ее, нашептав ей на ухо все милые утешительные нежности, какие только мог себе позволить, и Беатрис отправилась к матери выполнять поручение.

Сбиваясь и запинаясь, девушка пролепетала свою просьбу, но каково же было ее удивление, когда леди Арабелла ответствовала:

– Что ж, дорогая моя, я не возражаю, нисколько не возражаю, то есть, конечно, если Мэри намерена вести себя прилично.

– Ах, мама, конечно! – воскликнула Беатрис. – Разве она когда-нибудь забывала о хороших манерах?

– Надеюсь, не забудет и сейчас, милая. Но, Беатрис, когда я говорю, что буду рада ее видеть, разумеется, я имею в виду – на определенных условиях. Я никогда не питала к Мэри Торн неприязни, и если только она даст Фрэнку понять, что отказывается выслушивать его сумасбродные бредни, она снова станет в Грешемсбери желанной гостьей.

Беатрис промолчала – а что она могла на это ответить? Она отлично понимала Мэри, каковы бы ни были ее намерения, не захочет ничего давать понять Фрэнку по чужой указке.

– А знаешь, что я сделаю, дорогая моя? – продолжала леди Арабелла. – Я сама схожу навещу Мэри.

– Как! В доме доктора Торна?

– А почему бы и нет? Мне уже доводилось бывать в доме доктора Торна.

Леди Арабелла не могла не вспомнить своего последнего визита к доктору: как она, уходя, в сердцах решила, что больше в жизни не переступит этого порога. Однако ж ради непокорного сына она была готова на все.

– Ой, да! Я помню, мама.

– Я навещу Мэри и, если удастся, сама приглашу ее тебе в подружки. Тогда ты сможешь в свой черед зайти к ней и обо всем договориться. Ты черкни ей записку, милая, скажи, что я зайду завтра в полдень. А то она, чего доброго, разволнуется, если я нагряну без предупреждения.

Беатрис сделала, как ей велели, однако добра от этого визита она не ждала. Для той цели, которую назвала леди Арабелла, записка определенно не требовалась, поскольку Мэри не была склонна приходить по таким поводам в волнение. Впрочем, пожалуй, в записке была своя польза: Мэри успеет подумать, о чем говорить гостье, а о чем лучше умолчать.

На следующее утро ровно в назначенный час леди Арабелла уже подходила к докторскому дому. Ее появление в деревне всякий раз производило среди местных жителей некоторый фурор. К самому сквайру все давно привыкли, он появлялся и исчезал, не обращая на себя лишнего внимания, но вот визит ее милости был чем-то из ряда вон выходящим. Через десять минут после того, как за ней затворилась калитка докторского дома, новость облетела Грешемсбери из конца в конец, а еще до того, как леди Арабелла покинула дом, миссис Амблби и мисс Гашинг уже пришли к полному согласию касательно причины столь выдающегося события.

Доктор, узнав о грядущем визите, загодя ушел к себе, и Мэри выпало удовольствие принимать леди Арабеллу в одиночестве. Благожелательность ее милости не ведала границ. Мэри подумала про себя, что благожелательность эта, пожалуй, могла бы меньше отдавать снисходительностью, ну да тут Мэри, вероятно, была несколько предвзята. Леди Арабелла рассыпалась в улыбках, жеманничала, расспрашивала о докторе, о кошке, о Джанет, и говорила все, что порадовало бы любую собеседницу, не столь нетерпимую, как Мэри Торн.

– А теперь, Мэри, я расскажу тебе, зачем пришла.

Мэри чуть наклонила голову, давая понять, что охотно выслушает все, что имеет ей сообщить на эту тему леди Арабелла.

– Ты, конечно же, знаешь, что Беатрис скоро выходит замуж.

Мэри подтвердила, что и впрямь об этом слышала.

– Да, в сентябре… в начале сентября… а до него уже рукой подать. Бедной девочке очень хочется, чтобы ты пришла к ней на свадьбу.

Мэри чуть покраснела, но ответила лишь – не без прохладцы, – что весьма признательна Беатрис за ее доброту.

– Уверяю тебя, Мэри, Беатрис тебя очень любит, не меньше, чем прежде, равно как и я, равно как и все мы. Ты же знаешь, мистер Грешем всегда был тебе добрым другом.

– Да, мистер Грешем всегда был мне другом, и я ему благодарна, – отозвалась Мэри.

Хорошо, что леди Арабелла держала себя в руках, ведь выскажись она сейчас начистоту, никакой надежды на примирение с Мэри не осталось бы.

– Да, это правда; и, Мэри, думается мне, мы все, в меру слабых сил, старались, чтобы ты чувствовала себя в Грешемсбери как дома, пока не произошли все эти пренеприятные события.

– Какие события, леди Арабелла?

– А для Беатрис это так важно, – продолжала ее милость, до поры до времени пропустив вопрос Мэри мимо ушей. – Вы же с ней такие близкие подруги, и моей девочке кажется, ее счастье окажется неполным, если тебя не будет рядом с нею на свадьбе.

– Милая, милая Беатрис! – растроганно воскликнула Мэри, на миг дав волю чувствам.

– Вчера она пришла ко мне и умоляла не возражать против твоего присутствия. Я пока что не дала ей ответа. Что, как ты думаешь, мне следует ей ответить?

Мэри, пораженная таким вопросом, нашлась не сразу.

– Что вам следует ей ответить? – переспросила она.

– Да, Мэри. Как ты думаешь, что мне ей ответить? Хочу спросить у тебя – ведь тебя это касается ближе всего.

Мэри призадумалась, а затем твердым голосом высказала свое мнение:

– Мне кажется, вам следует объяснить Беатрис, что, поскольку в настоящее время вы не можете принять меня в своем доме с искренней приязнью, вам не стоит вообще меня принимать.

Такого ответа леди Арабелла, конечно же, не ждала и в свой черед пришла в изумление.

– Мэри, – воскликнула она, – я бы с радостью принимала тебя в своем доме, если бы только могла.

– Но вы, по всей видимости, не можете, леди Арабелла, так что и говорить не о чем.

– Не знаю, не знаю, – и она улыбнулась самой сладкой своей улыбкой. – Не знаю, не знаю. Мне хотелось бы по возможности положить конец этой неприязни. Все, как ты понимаешь, зависит лишь от одного обстоятельства.

– Неужто, леди Арабелла?

– Да, от одного-единственного обстоятельства. Ты ведь не рассердишься, если я задам тебе еще вопрос, а, Мэри?

– Нет. Во всяком случае, не думаю, что рассержусь.

– Есть ли какая-нибудь правда за слухами, будто ты помолвлена с Фрэнком?

Мэри не ответила сразу. Она немного посидела молча, глядя леди Арабелле в лицо; не то чтобы она сомневалась, какой ответ дать, просто в ту минуту не сразу нашлись нужные слова.

– До тебя наверняка доходили такие толки, – продолжала леди Арабелла.

– О да, доходили.

– Да, и ты не оставила их без внимания, и, не могу не признать, ты повела себя как должно. Когда ты уехала в Боксолл-Хилл, и еще раньше, когда ты отправилась вместе с мисс Ориэл к ее тетушке, я подумала, что ты поступила самым похвальным образом. (Мэри вспыхнула от негодования и начала подбирать слова одновременно резкие и исчерпывающие.) Однако ж пошли пересуды, а Фрэнк, он ведь еще совсем мальчишка (негодование Мэри отнюдь не смягчилось от этого намека на Фрэнково безрассудство), по-видимому, вбил себе в голову сущую чушь. Мне горько так говорить, но справедливости ради вынуждена заметить, что в этом деле он ведет себя куда менее достойно, чем ты. Потому я просто спрашиваю тебя, есть ли в этих слухах хоть сколько-то правды. Если ты ответишь, что нет, я этим вполне удовольствуюсь.

– Но это чистая правда, леди Арабелла. Я помолвлена с Фрэнком Грешемом.

– Помолвлена и собираешься выйти за него замуж?

– Да, помолвлена и собираюсь выйти за него замуж.

Что тут можно было сказать или сделать? Ясные и решительные слова Мэри не оставляли места сомнениям. Она глядела гостье прямо в лицо – да, она покраснела, румянец уже залил не только лоб, но и щеки, – но глядела храбро, даже вызывающе.

– И вы заявляете об этом мне в глаза, мисс Торн?

– А почему нет? Разве вы не задали мне вопроса? Или вы хотите, чтобы я вам солгала? Я с ним помолвлена. Вы меня спросили – какой еще ответ могла я дать? Да, я правда с ним помолвлена.

От резкой безоговорочности, с которой Мэри возвестила о своем прегрешении, у ее милости чуть не перехватило дыхание. Разумеется, леди Арабелла понимала, что эти двое помолвлены, и вряд ли надеялась, что Мэри станет отпираться, но она не ожидала, что преступница сразу во всем сознается, во всяком случае сознается без тени стыда. Если бы Мэри смешалась, леди Арабелла знала бы, как продолжать, но такая прямота выбила почву у нее из-под ног. «Я помолвлена с Фрэнком Грешемом», – и, говоря это, Мэри смотрела гостье прямо в лицо.

– В таком случае, мисс Торн, принимать вас в Грешемсбери никак невозможно.

– Безусловно, в настоящее время так оно и есть; леди Арабелла, вы лишь повторяете ответ, который я дала на ваш первый вопрос. Теперь я смогу переступить порог Грешемсбери только в одном качестве: как признанная невестка мистера Грешема.

– Это совершенно исключено, об этом и речи быть не может, ни сейчас, ни когда-либо.

– Не стану с вами спорить, но, как я уже сказала, о том, чтобы мне быть на свадьбе Беатрис, нечего и думать.

Леди Арабелла немного посидела молча, пытаясь по мере сил спокойно подобрать новые доводы. Она понимала, что глупо возвращаться домой, всего лишь выплеснув свой гнев. Другого шанса поговорить с Мэри, вероятно, уже не представится, однако непросто было решить, как именно свой шанс использовать. Угрожать или умолять? Надо отдать леди Арабелле справедливость: она и в самом деле считала, что такой брак невозможен, она не верила, что он состоится. Тем не менее помолвка могла сгубить виды сына на будущее, учитывая, что у него сейчас была одна обязанность, один первоочередной долг – жениться на деньгах.

Обдумав это все, насколько позволяла спешка, леди Арабелла решила сперва воззвать к голосу разума, потом прибегнуть к мольбам и, наконец, если понадобится, к угрозам.

– Я поражена! Вряд ли вас это удивит, мисс Торн: я поражена таким немыслимым признанием.

– Что для вас немыслимо – само признание или то, что я помолвлена с вашим сыном?

– Не будем играть словами. Позвольте спросить, вы в самом деле считаете возможным – я говорю возможным, – что вы с Фрэнком поженитесь?

– О да, безусловно, это вполне возможно.

– Вы, разумеется, понимаете, что у него за душой ни шиллинга.

– Равно как и у меня, леди Арабелла.

– И он не получит ни шиллинга, если пойдет наперекор желаниям отца. Вам ведь известно, что имение целиком и полностью в распоряжении мистера Грешема.

– Насчет имения мне не известно ничего, и я ничего о нем не скажу, кроме лишь того, что я о нем не спрашивала и спрашивать не стану. Если я выйду замуж за Фрэнка Грешема, то не ради его имения. Извините, что так беззастенчиво хвастаюсь, но вы сами меня вынуждаете.

– Тогда на что ж вы будете жить? Для рая в шалаше вы ведь уже слишком взрослые, я полагаю?

– Вовсе нет, Фрэнк ведь «еще совсем мальчишка».

Бессовестная нахалка! Дерзкая, злоязычная, бесстыжая девчонка! Вот какие эпитеты приходили на ум леди Арабелле, но она вежливо оставила их при себе.

– Мисс Торн, для меня это, безусловно, крайне серьезная тема, и шутки здесь неуместны. На мой взгляд, такой брак абсолютно невозможен.

– Не вполне понимаю, что вы имеете в виду под словом «невозможен», леди Арабелла.

– Я имею в виду, что, во-первых, вы не сможете пожениться.

– Конечно, сможем, мистер Ориэл нас обвенчает. Мы его прихожане, и он обязан сочетать нас браком.

– Прошу прощения, я считаю, что в создавшихся обстоятельствах такой брак не будет иметь законной силы.

Мэри улыбнулась, но не произнесла ни слова.

– Смейтесь сколько хотите, мисс Торн, но я думаю, вы убедитесь в моей правоте. Есть еще в Англии законы, чтобы предотвратить те страшные бедствия, которые повлечет за собою подобный брак.

– Надеюсь, я не способна совершить ничего такого, что навлекло бы страшные бедствия на семью.

– Да, но такой брак как раз и обернется страшным бедствием – разве вы сами этого не видите? Задумайтесь, мисс Торн. Задумайтесь о положении Фрэнка и его отца. Я уверена, вы хорошо сознаете, что при нынешнем состоянии дел Фрэнк не может позволить себе жениться на бесприданнице. Задумайтесь, какое место единственному сыну мистера Грешема подобает занять в графстве, задумайтесь о древнем имени и о том, как мы им гордимся; вы достаточно долго прожили среди нас и должны понимать; задумайтесь обо всем об этом, и тогда скажите, возможно ли, чтобы такой брак не навлек на семью серьезную беду. Подумайте о мистере Грешеме: если вы действительно любите моего сына, вы не захотите навлечь на него разорение и горе.

Эти доводы не оставили Мэри равнодушной, в словах леди Арабеллы было много правды. Но девушка уже не могла пойти на попятный: она поклялась в верности, и ничьи уговоры не заставили бы ее нарушить клятву. Другое дело, если передумает сам Фрэнк.

– Леди Арабелла, – промолвила она, – мне нечего сказать в пользу этой помолвки, кроме одного: так хочет Фрэнк.

– И это, по-твоему, веская причина, Мэри?

– Для меня – да, и не только причина, но закон. Я дала ему слово.

– И ты сдержишь слово даже ему на погибель?

– Надеюсь, что не на погибель. Наша помолвка, если он не сочтет нужным ее расторгнуть, по необходимости продлится долго, но придет время…

– Как! Когда умрет мистер Грешем?

– Надеюсь, что гораздо раньше.

– Это совершенно невозможно. И только потому, что Фрэнк своенравен, ты, прежде такая здравомыслящая, принудишь его держаться этой сумасбродной помолвки?

– Нет, леди Арабелла, я не стану принуждать его ни к чему, чего бы он сам не хотел. Никакие ваши доводы меня не переубедят; никто не заставит меня нарушить данное ему обещание. Но одного только его слова будет довольно. Хватит и взгляда. Если он каким-то образом даст мне понять, что его любовь ко мне ему во вред, что он пришел к такому убеждению, я со своей стороны откажусь от этой помолвки, как вам бы того и хотелось.

Это прозвучало многообещающе, и все-таки леди Арабелла хотела большего. Она знала, что Мэри упряма, но способна внять голосу разума, а вот Фрэнк, по ее мнению, был и упрям, и неразумен. Воззвать к благоразумию Мэри, возможно, и удастся, но обуздать безрассудство Фрэнка совершенно невозможно. Так что леди Арабелла продолжала настаивать, что с ее стороны было куда как неумно.

– Мисс Торн… то есть Мэри, ведь мне по-прежнему хочется, чтобы ты видела во мне друга…

– По правде сказать, леди Арабелла, мне уже довольно давно видится иначе.

– Значит, ты ко мне несправедлива. Но позволь продолжить. Ты ведь признаешь, что глупая это затея?

– Ничего подобного я не признаю.

– А мне кажется, почти признаешь. Ты же не сказала ни слова в ее оправдание.

– Вам – нет; перед вами я не считаю нужным оправдываться.

– Перед кем же тебе и оправдываться, как не передо мною! Впрочем, ты обещаешь освободить Фрэнка от помолвки, если он того пожелает.

– Освободить его! Это он может меня освободить, если сам того захочет.

– Прекрасно. Во всяком случае, ты даешь ему такое разрешение. Но не благороднее ли было бы сделать первый шаг тебе?

– Нет, я так не думаю.

– А мне кажется, что так. Если он, в его положении, заговорит первым, первым даст понять, что ваша затея неразумна, что скажут люди?

– Они скажут правду.

– А что скажешь ты сама?

– Ничего.

– А что он о себе будет думать?

– Ах, вот этого я сказать не могу. Все зависит от того, поступит ли он по вашей указке или нет.

– Вот именно, и поскольку ты знаешь, как он прекраснодушен, и думаешь, что он, который может столько дать, не нарушит своего обещания тебе – тебе, кому нечего дать взамен! – ты говоришь, что первый шаг должен сделать он. Благородно ли это?

Мэри порывисто встала – она уже не могла, мирно сидя на диване, высказать все, что накипело у нее на душе. До сих пор меркантильность леди Арабеллы не проявлялась в разговоре так, чтобы оскорбить Мэри до глубины души, но теперь девушка не сдерживала негодования. «Ты, кому нечего дать взамен!» Разве она не отдала все, чем владеет? Не вручила ему безоговорочно все свои сокровища? Свое сердце, живое и искреннее, способное на такую беззаветную любовь, пылающее такой величавой гордостью? И разве между нею и Фрэнком оно не дороже двадцати Грешемсбери, не благороднее любого титула? «Ты, кому нечего дать взамен»! И это о ней, готовой отдать всё!

– Леди Арабелла, – промолвила Мэри, – мне кажется, вы меня не понимаете и вряд ли когда-нибудь поймете. Если так, говорить нам больше не о чем. Я не считала, сколько мы с вашим сыном дадим друг другу в том смысле, который вы вкладываете в слово «дать». Но он сказал, что… что любит меня. – Мэри по-прежнему смотрела в лицо ее милости, но при этих словах ресницы на миг затенили ее глаза и щеки слегка зарумянились. – и я призналась, что тоже его люблю, и вот мы помолвлены. Для меня мое обещание священно. Никакие угрозы не заставят меня его нарушить. Однако если Фрэнк решит передумать, это его право. Я не стану его корить и даже постараюсь не думать о нем дурно. Можете так ему и передать, если вам угодно, но я отказываюсь выслушивать ваши подсчеты, много или мало мы можем друг другу дать.

Мэри замолчала; она так и осталась стоять. Она не сводила глаз с леди Арабеллы, и вся ее поза словно бы говорила, что слов сказано достаточно и ее милости пора уходить; леди Арабелла это поняла. Скоро встала и она – она уже постепенно начинала признавать, что имеет дело с характером более сильным, нежели у нее самой.

– Хорошо же, – произнесла она тоном, который задумывался как высокопарный, но себя не оправдал. – Я скажу сыну, что ты разрешаешь ему передумать. Не сомневаюсь, он так и сделает.

Мэри не снизошла до ответа, но склонилась в реверансе, и гостья вышла. На том разговор и закончился.

Разговор закончился, Мэри осталась одна. Она так и не присела до тех пор, пока на лестнице не отзвучали шаги Фрэнковой матери; она не то чтобы обдумывала происшедшее, но все еще пылала жарким негодованием, черпая в нем силу, как будто поединок с леди Арабеллой все продолжался, но когда звук шагов стих и хлопнула входная дверь, возвестив, что гостья и впрямь ушла, Мэри рухнула на диван и, закрыв лицо ладонями, горько разрыдалась.

Весь этот культ денег внушал ей отвращение; оскорбительное предположение, что она-де вцепилась во Фрэнка из-за его высокого звания, приводило ее в ярость; и все-таки в словах леди Арабеллы было много правды. Мэри не могла не думать о том положении, которое подобает занять в графстве наследнику Грешемсбери, и о том, что брак серьезно повредит этому положению; не могла не думать о древнем имени и исконной гордости Грешемов, не могла не думать о сквайре и его беде; она в самом деле прожила среди Грешемов достаточно долго и понимала, что их с Фрэнком брак неизбежно причинит семье глубокое горе.

Мэри спрашивала себя, приняла ли она во внимание это все, когда ответила Фрэнку согласием, и вынуждена была признать, что не приняла. Она высмеяла леди Арабеллу за слова, что Фрэнк еще совсем мальчишка, но ведь в его предложении руки и сердца и впрямь больше мальчишеского пыла, нежели взрослой рассудительности, разве нет? Если она была неправа, ответив ему согласием сразу, разве не вдвойне неправильно принуждать его сдержать обещание теперь, когда она поняла их с Фрэнком ошибку?

Несомненно, правда и то, что сам Фрэнк не может первым пойти на попятный. Что скажут о нем люди? Теперь Мэри спокойно задавала себе вопрос, который так возмутил ее в устах леди Арабеллы. Если ему так поступить не пристало, а помолвку следует расторгнуть, то кому же, как не ей? Разве леди Арабелла не была совершенно права в своих выводах, хоть и так вопиюще бестактно к ним подвела?

И тогда Мэри на краткий миг задумалась о себе. «Ты, кому нечего дать взамен!» Вот главное обвинение, выдвинутое против нее леди Арабеллой. Может быть, ей и вправду нечего дать? Ее девичья любовь, ее женская гордость, самая ее жизнь, и душа, и вся ее сущность – неужели это все ничто? Должно ли это все сравнивать с фунтами стерлингов в год? А при сравнении не окажутся ли ее сокровища легче перышка? Да вспоминала ли о них Мэри, когда безоглядно, не рассуждая, под влиянием сиюминутного порыва, впервые позволила дерзкой руке возлюбленного на миг лечь в ее ладонь? Ни о чем таком она не думала, когда появился тот, второй жених, гораздо богаче Фрэнка – полюбить которого для нее было так же невозможно, как невозможно не полюбить Фрэнка.

Мэри знала: любовь ее чиста, не запятнана такого рода расчетами и никогда ими себя не запятнает. Леди Арабелла не способна была это понять – и потому внушала девушке глубочайшее отвращение.

Фрэнк некогда жарко прижимал ее к груди, и душа ее трепетала от радости, чувствуя, что он и впрямь ее любит, – радость эту Мэри едва осмеливалась себе позволить. В тот миг девическая скромность попыталась оттолкнуть его, но сердце ее слилось с его сердцем. Она признала в нем повелителя своих дум, владыку своих чаяний, того, с кем соединена ее судьба, того, кому она рождена поклоняться. Земельные угодья Фрэнка никакого значения не имели, равно как и недостача этих угодий. Господь свел их вместе, чтобы они полюбили друг друга. Этой убежденности ей хватало, она видела свой долг в том, чтобы любить его всей душой. А теперь ее призывали разлучиться с ним, отторгнуться от него усилием воли, потому что ей нечего дать взамен!

Что ж, она и отторгнется – насколько это отторжение совместимо с ее торжественным обещанием. Наверное, правильно будет предложить Фрэнку такую возможность, чтобы он смог выпутаться из затруднительного положения, себя не уронив. Что ж, она попытается. И вот, глубоко вздохнув, Мэри встала, взяла перо, чернила и бумагу и снова села за стол, чтобы приступить к отторжению.

Тут она вспомнила про дядю. Почему он так с нею и не поговорил? Почему не предостерег ее? Он всегда был неизменно к ней добр, почему же теперь он не протянул ей руку помощи? Она ведь рассказывала ему все как есть, ничего не скрывала, а в ответ так и не услышала от него ни словечка. «Наверняка он тоже знал, – сказала она себе жалобно, – наверняка он тоже знал, что мне нечего дать взамен». Однако обвинение это ей ничем не помогло, и Мэри принялась медленно выводить строчку за строчкой.

«Милый Фрэнк», – начала она. Сперва она написала «Дорогой мистер Грешем», но сердце ее восстало против такой беспричинной холодности. Нет, она не станет притворяться, будто его не любит.

Милый Фрэнк!

Твоя мать приходила поговорить со мной о нашей помолвке. Обычно я не согласна с нею в таких вопросах, но сегодня она привела несколько доводов, правдивость которых я вынуждена признать. Она говорит, что наш брак огорчит твоего отца, причинит ущерб всей твоей семье и разрушит твою жизнь. Если это так, как могу я, любя тебя, желать нашего брака?

Я помню о своем обещании, я держу слово. Я не уступила твоей матери, когда она уговаривала меня расторгнуть нашу помолвку. Но мне в самом деле кажется, что тебе разумнее позабыть все, что между нами было, – нет, наверное, не позабыть, ведь это для нас невозможно, но сделать вид, будто ничего не было. Если так, если ты и впрямь так считаешь, милый Фрэнк, пусть тебя не мучает совесть на мой счет. Что лучше для тебя, то лучше и для меня. Подумай, каково мне будет знать, что я погубила того, кого так горячо люблю.

Скажи мне только слово – скажи, что освобождаешь меня от моего обещания, и я сообщу дяде, что между нами все кончено. Поначалу нам будет тяжко; случайные встречи неизбежны и причинят нам немало горя, но это пройдет. Мы всегда будем думать хорошо друг о друге, и почему бы нам не остаться друзьями? Да, израненная душа поболит, но такие раны в Господних руках, и Он сумеет их исцелить.

Я знаю, что ты почувствуешь в первую минуту, прочитав это письмо, но, пожалуйста, не отвечай на него сразу, под влиянием порыва. Подумай, вспомни об отце и обо всем, чем ты ему обязан, о своем древнем имени, о своем старинном роде и о том, чего ждет от тебя общество. [Мэри вынуждена была прикрыть глаза рукой, чтобы не закапать лист слезами – она осознала, что почти слово в слово повторяет доводы леди Арабеллы. ] Обдумай это все по возможности спокойно и, во всяком случае, без запальчивости, и тогда напиши мне одно-единственное слово в ответ. Одного слова вполне хватит.

Мне остается добавить только вот что: не допускай и мысли, что мое сердце когда-либо тебя упрекнет. Можно ли упрекать тебя, если ты поступишь так, как я сама предлагаю? [Здесь логика подвела девушку, но сама она этого не заметила. ] Я никогда не упрекну тебя ни в мыслях, ни на словах, а что до всех прочих, мне кажется, весь мир убежден, что мы поступаем дурно. Надеюсь, мир останется доволен, когда мы к нему прислушаемся.

Благослови тебя Господь, любимый Фрэнк! Никогда больше не назову тебя так, но притворством было бы сейчас написать иначе. Подумай об этом – и черкни мне одну-единственную строчку.

Твой преданный друг,

P. S. Конечно, я не смогу прийти на свадьбу к милой Беатрис, но я повидаюсь с нею, когда новобрачные вернутся в дом священника. Верю, что они оба будут очень счастливы – они ведь такие хорошие. Надо ли говорить, что я стану думать о них в день свадьбы.

Дописав письмо, Мэри своим четким, крупным почерком адресовала его просто Фрэнсису Н. Грешему-младшему, эскв., и сама отнесла на деревенскую почту. Она не собиралась ничего скрывать: пусть о ее переписке знает весь Грешемсбери – мир, о котором она говорила в своем послании, – если миру так угодно. Наклеив марку в один пенни, она с ясным челом и безмятежным лицом вручила письмо жене пекаря, почтмейстерше ее величества в Грешемсбери, и, покончив с делом, вернулась накрывать стол для дяди – близилось время обеда. «Ничего ему не скажу, пока не получу ответа, – решила про себя Мэри. – Он со мной об этом не желает разговаривать, так зачем я стану его беспокоить?»