В ту пору между леди Арабеллой и сквайром установилось, если можно так выразиться, перемирие – в том, что касалось мелких повседневных стычек и перепалок. Так уж сложилось, что у обоих иссяк боевой запал; более того, в вопросе, который тогда занимал все их мысли, они, как ни странно, были единодушны. Оба стремились предотвратить нежеланный брак единственного сына.

Более того, не следует забывать, что леди Арабелла отыграла очко в свою пользу, выдворив мистера Йейтса Амблби и передав управление имением в руки собственного ставленника. Но ведь и сквайр сделал не меньше, избавившись от Филгрейва и снова вверив страждущих домочадцев доктору Торну. Так что стороны понесли равные потери и одержали равное количество побед – и сплотились во имя общей цели.

Надо также признать, что неуемная тяга леди Арабеллы к пышности и блеску несколько поумерилась. Слишком близко подступила к ней беда, чтобы мечтать о развлечениях лондонского сезона. Все шло из рук вон плохо. Когда ее старшая дочь собиралась замуж за богача и члена парламента, леди Арабелла, не моргнув и глазом, требовала тысячу фунтов или около того, ведь повод столь важный неизбежно влек за собою огромные расходы. Теперь Беатрис предстояло стать женой приходского священника, и даже это считалось большой удачей, так что у леди Арабеллы душа к роскоши не лежала.

«Свадьбу сыграем тихо, по-домашнему – чем скромнее, тем лучше, – писала она своей невестке-графине. – Отец Беатрис хотел дать за ней хотя бы тысячу фунтов, но мистер Гейзби конфиденциально сообщил мне, что сейчас это в буквальном смысле слова невозможно! Ах, дорогая моя Розина! Все пошло прахом! Если кто-то из девочек сумеет приехать, мы все будем вам крайне признательны за одолжение. Беатрис сочтет это большой любезностью с их стороны. Пригласить вас или Амелию я даже и не мечтаю».

Амелия всегда считалась самой важной особой среди барышень Де Курси – она была почти на равных с самой графиней, а в каком-то отношении даже и выше. Разумеется, мы говорим о временах еще до миленького загородного домика в Суррее.

Вот как присмирела ныне леди Арабелла! Неудивительно, что они с мистером Грешемом наконец-то объединили усилия по спасению сына.

Поначалу леди Арабелла внушала сквайру, что его долг – явить праведный гнев и обойтись с сыном круто и властно.

– Берите пример с других отцов. Дайте ему понять, что на содержание он может не рассчитывать.

– Он и так это понимает, – вздохнул мистер Грешем.

– Пригрозите оставить его без единого шиллинга, – с жаром требовала ее милость.

– Так у меня у самого нет ни единого шиллинга, – с горечью отвечал сквайр.

Впрочем, и сама леди Арабелла скоро уразумела, что такой метод не годится. Как признавал сам мистер Грешем, слишком тяжко провинился он перед сыном, чтобы теперь пытаться его приструнить. Кроме того, сквайр не смог бы сурово обойтись с сыном, который всегда вел себя так примерно, как Фрэнк. Мистер Грешем смотрел на эту женитьбу как на великое несчастье, которое по возможности следует предотвратить – которое необходимо предотвратить любой ценой, но в том, что касалось Фрэнка, воспринимал его брачные планы скорее как одержимость, нежели как преступление.

– А я ведь не сомневалась, что у него все сладится с мисс Данстейбл, – сетовала мать, чуть не плача.

– Я был совершенно уверен, что, в его-то возрасте год помотавшись по свету, он позабудет свою блажь! – вторил ей сквайр.

– В жизни не слыхивала, чтобы мальчик так упрямился из-за девчонки, – жаловалась мать. – Уж конечно, это у него не от Де Курси.

И супруги снова принимались обсуждать дело со всех сторон.

– На что они будут жить? – вопрошала леди Арабелла, взывая, если можно так выразиться, к некоему воплощению разумного начала. – Пусть он мне вот что скажет: на что они жить-то будут?

– А не мог бы Де Курси пристроить его в какое-нибудь посольство? – вслух рассуждал отец. – Фрэнк ведь поговаривает о профессии.

– Что! С этакой-то женой? – в ужасе переспросила леди Арабелла, устрашившись самой мысли о том, чтобы потревожить такой просьбой благородного брата.

– Нет-нет, еще до того, как он женится. Может, это заставит его одуматься.

– Он ни за что не одумается, – причитала несчастная мать, – ни за что, никогда. Лично мне кажется, он помешался. Зачем ее вообще сюда впустили? Ох, Господи боже мой, ох, боже мой! Зачем ее вообще ввели в наш дом?

На последний вопрос мистер Грешем не счел нужным отвечать. Зло уже свершилось, что проку искать виноватых?

– Я вот что сделаю, – заявил он. – Я поговорю с самим доктором.

– Обращаться к доктору без толку, – возразила леди Арабелла. – Он нам ничем не поможет. Более того, я совершенно уверена, это все его рук дело.

– Чушь! Это полная чушь, душа моя.

– Как скажете, мистер Грешем. Я всегда несу чушь, я знаю; вы не устаете мне об этом напоминать. И однако ж посмотрите сами, как дело обернулось. А я знала, что так будет, еще когда она впервые появилась в нашем доме. – Здесь леди Арабелла несколько погрешила против истины.

– Чушь – утверждать, будто Фрэнк влюбился в девушку по указке доктора.

– Мистер Грешем, вы отлично понимаете, что я не это имею в виду. Я хочу сказать, что доктор Торн, видя, какой наш Фрэнк легковерный дурачок…

– Душа моя, мне не кажется, что Фрэнк так уж легковерен, и уж конечно, он отнюдь не дурачок.

– Хорошо, пусть будет по-вашему, я больше ни слова не скажу. Я тут из сил выбиваюсь, а меня одергивают на каждом слове. Господь свидетель, я этого не вынесу… я и так одной ногою в могиле! – И леди Арабелла уткнулась в носовой платочек.

– Думаю, дорогая, вам стоит повидаться с самой Мэри, глядишь, это поможет, – предложил сквайр, когда бурное горе его жены отчасти поутихло.

– Что! Мне – наносить визиты этой девчонке?

– Да, и можно заранее уведомить ее через Беатрис. Мэри всегда отличалась благоразумием; думаю, вы лишний раз в этом убедитесь. Скажите-ка ей вот что…

– О, я уж найду, что ей сказать, мистер Грешем.

– Да, душа моя, не сомневаюсь, что найдете – лучше любого другого. Но я имею в виду, если вы хотите добиться проку, то действовать надо лаской. Мэри Торн – девушка с несгибаемым характером. Ее, вероятно, удалось бы уговорить, но не принудить.

Поскольку план был подсказан мужем, леди Арабелла, разумеется, никак не могла признать, что здравое зерно в нем есть. Тем не менее она решилась попытаться, думая про себя, что если в их нынешних несчастьях что-то и способно возыметь действие, так только ее собственные дипломатические таланты. И вот супруги, наконец, условились, что сквайр попробует переубедить доктора, а леди Арабелла возьмется за Мэри.

– А потом я еще и с Фрэнком поговорю, – заявила любящая мать. – До сих пор он еще не набрался наглости завести со мной речь о Мэри Торн, при том что, как мне кажется, открыто твердит о своей любви всем и каждому в доме.

– А я попрошу Ориэла поговорить с ним, – предложил сквайр.

– Думается мне, больше толку будет от Пейшенс. Некогда мне казалось, что мальчик неравнодушен к Пейшенс, и я тогда так расстроилась! Ах, боже мой! Сейчас-то я бы и ей порадовалась!

Вот так всю тяжелую артиллерию Грешемсбери привели в боевую готовность и нацелили на Фрэнкову любовь, чтобы, фигурально выражаясь, сокрушить ее мощным залпом.

Иные сочли бы, что сквайру будет проще побеседовать на деликатную тему с доктором, нежели его жене, и что возложенная на него роль в нынешнем совместном предприятии окажется легче, нежели миссия леди Арабеллы. Ведь сквайр с доктором всегда были закадычными друзьями. И тем не менее мистер Грешем, с тростью в руке подходя к калитке перед докторовым домом, чувствовал себя до крайности неловко.

Совесть так его мучила, что он прошел от калитки до крыльца, размышляя, что делать, – и повернул обратно. По всему выходило, что сквайру суждено вечно зависеть от снисходительности и терпимости доктора Торна. Сейчас один только доктор и препятствовал продаже значительной части грешемсберийского имения. Сэр Луи через своего поверенного требовал от опекуна продавать землю, а поверенный во всеуслышание обвинял доктора в том, что тот тянет время. «Он управляет вашей собственностью, – заявлял мистер Финни, – но управляет он ею в интересах своего собственного друга. Это ясно как день, и мы его выведем на чистую воду». «Разумеется, – поддакивал сэр Луи. – Это черт знает что такое, ну да мы этого так не оставим!» Обо всем об этом сквайр прекрасно знал.

Сквайр дошел наконец до докторского дома; его проводили в гостиную, где в одиночестве сидела Мэри. Мистер Грешем, повстречавшись с ней у себя в Грешемсбери, всегда целовал ее в лоб. В ту пору Мэри была моложе – еще совсем ребенком, но для него она оставалась ребенком даже сейчас, так что сквайр поцеловал ее по своему обыкновению. Девушка чуть закраснелась, подняла на него глаза и промолвила:

– О мистер Грешем, как я рада снова вас здесь видеть!

Глядя на Мэри, мистер Грешем не мог не признать, что со стороны Фрэнка было только естественно ее полюбить. До сих пор сквайр не замечал, как она хороша – своего мнения на этот счет он так и не составил. Мэри росла у него на глазах, а поскольку ангельски-прелестным ребенком она не слыла, он на эту тему никогда и не задумывался. Теперь он видел перед собой девушку, каждая черта которой дышала одухотворенной живостью, глаза сияли не просто ярко – нет, особым светом, в лице читался ум, сама улыбка была исполнена выразительности. Мудрено ли, что Фрэнк со временем полюбил ее?

Мисс Торн недоставало лишь одного качества, которое многие считают совершенно необходимым атрибутом женской красоты. Она не обладала безупречным цветом лица – ни жемчужной белизной, ни карминно-алым румянцем; не обладала и смуглой яркостью брюнетки. Однако в лице ее отражалась живая душа – серьезная, вдумчивая искренность, – и сквайр впервые в жизни оценил ее очарование.

А ведь он знал, что девушка эта – чистое золото! Сквайр отлично знал ее благородную натуру: как она великодушна, как чистосердечна, как добра и нежна и вместе с тем как горда! Слишком горда, это верно – но даже ее гордость не была недостатком в глазах сквайра. За пределами собственной семьи он никого не любил так, как Мэри, – никого не мог бы полюбить сильнее. Он понимал и признавал, что лучшей жены его сыну не найти. И однако ж он пришел сюда с одной-единственной целью: спасти сына от такого брака!

– Ты чудесно выглядишь, Мэри, – невольно вырвалось у сквайра.

– Правда? – с улыбкой отозвалась она. – Как же приятно это слышать – вот от дяди таких комплиментов не дождешься!

А Мэри и в самом деле нынче утром была чудо как хороша. Она снова и снова твердила себе с утра до вечера, что любовь Фрэнка к ней не сулит – не может сулить – ничего, кроме горя; что счастья напрасно и ждать. И все же Мэри была счастлива. Еще до того, как Фрэнк вернулся, она примирилась с мыслью, что позабыта; как же сладко было обнаружить, что возлюбленный вовсе ее не забыл! Девушка может на словах отчитывать молодого человека за безрассудную любовь, но сердце ее никогда не осудит подобного проступка. Ею не пренебрегли, ее не покинули – и сердце Мэри ликовало и пело в груди.

Вошел доктор. Поскольку он ожидал визита сквайра, то, конечно же, был дома.

– Мне, наверное, следует уйти, – промолвила Мэри, – знаю, вы станете обсуждать дела. Но, дядя, мистер Грешем говорит, я чудесно выгляжу. Почему вы-то этого никогда не замечаете?

– Хорошая она девушка, – проговорил сквайр, когда за Мэри закрылась дверь. – Золото, а не девушка.

И доктор не мог не заметить, что в глазах гостя блестят слезы.

– Я тоже так думаю, – тихо откликнулся он.

Друзья посидели немного молча; каждый ждал, не добавит ли чего собеседник к уже сказанному. Доктору, во всяком случае, добавить было нечего.

– Как раз о ней я поговорить и пришел, – наконец вымолвил сквайр.

– О Мэри?

– Да, доктор, о Мэри и Фрэнке. Необходимо что-то предпринять, что-то придумать, если не ради нас самих, то по крайней мере ради них.

– Что придумать, сквайр?

– Эх, в том-то и вопрос. Я так понимаю, что либо Фрэнк, либо Мэри сообщили вам о своей помолвке?

– Фрэнк сообщил мне еще год назад.

– А Мэри разве ничего вам не сказала?

– Не то чтобы напрямую. Но не важно, у нее от меня секретов нет. И хотя я ей почти ничего не говорил, мне кажется, я знаю все как есть.

– Ну так и что же?

Доктор покачал головой и развел руками. Ему было нечего сказать, нечего предложить и посоветовать тоже нечего. Всем своим видом он словно бы давал понять: что до него, то тут уж ничего не попишешь, как есть, так есть.

Сквайр глядел на него в упор, не понимая, как быть дальше. Ему представлялось, что любовь между молодым человеком и девушкой не следует, памятуя об их положении в обществе, пускать на самотек. Однако доктор, судя по всему, держался иного мнения.

– Но, доктор Торн, никто не знает лучше вас, в каком состоянии мои дела, а значит, и дела Фрэнка. И вы считаете, что такой брак возможен?

– Возможен – да, вполне возможен. Вы имеете в виду, благоразумен ли он?

– Хорошо, скажем иначе: вы разве не считаете, что этот брак в высшей степени неблагоразумен?

– В настоящий момент – да. Я на эту тему ни с кем из них не говорил, но я так понимаю, что они и не собираются жениться прямо сейчас.

– Но, доктор…

Невозмутимость доктора изрядно обескуражила сквайра. В конце концов, он, сквайр – мистер Грешем из Грешемсбери, которого по праву почитают первым из коммонеров Барсетшира; в конце концов, Фрэнк – его наследник и в свой срок станет мистером Грешемом из Грешемсбери. Имение, конечно, разорено, но что-то от него да останется, во всяком случае, своего положения в обществе Грешем не утратит. А что до Мэри, ведь она доктору даже не дочь. Она не просто нищая бесприданница, у нее нет ни имени, ни отца, а матери так лучше бы и не было! Немыслимо, чтобы доктор Торн, с его-то возвышенными представлениями о семье и происхождении, так спокойно и хладнокровно рассуждал о предполагаемом браке между наследником Грешемсбери и незаконнорожденной дочкой своего брата!

– Но, доктор… – повторил сквайр.

Доктор заложил ногу за ногу и принялся растирать икру.

– Сквайр, – проговорил он, – сдается мне, я знаю заранее все, что вы собираетесь сказать, и все, что вы имеете в виду. И вам этот разговор очень не по душе, потому что вы не хотели бы причинять мне боль, упоминая об обстоятельствах рождения Мэри.

– Но, безотносительно этого, на что они будут жить? – с жаром проговорил сквайр. – А происхождение – это важно, право же, очень важно. Мы с вами на этот счет мыслим сходно, так что и спорить нужды нет. Вы точно так же гордитесь Уллаторном, как я горжусь Грешемсбери.

– Гордился бы, если бы Уллаторн принадлежал мне.

– Да гордитесь, конечно. Отрицать смысла нет. Но, даже если закрыть глаза на происхождение, на что они будут жить? Если они поженятся, что они станут делать? Куда отправятся? Вы же знаете, как леди Арабелла смотрит на такие вещи; возможно ли им поселиться под одним кровом с нею? Кроме того, что за жизнь ждет их обоих! Долго ли они выдержат? Хорошо ли им будет?

Сквайр глядел на доктора в ожидании ответа, но тот по-прежнему растирал икру. И мистер Грешем был вынужден продолжить увещевания:

– Надеюсь, когда я умру, хоть что-то да уцелеет – кое-что бедняге останется. Леди Арабелла и девочки, вероятно, окажутся обеспечены лучше, чем сейчас, и мне порою хочется – ради Фрэнка! – чтобы мой час поскорее пробил.

Доктор наконец оставил ногу в покое. Не в силах молчать и дальше, он заявил, что Фрэнка такое событие отнюдь не порадовало бы.

– Верю, – кивнул сквайр, – охотно верю. И однако ж чувствую, что я стою ему поперек дороги.

– Нет, сквайр, нет, никому вы поперек дороги не стоите. Вы еще будете счастливы с вашим сыном – вы будете им гордиться. И его женой тоже. Я на это надеюсь и мне так кажется – в самом деле кажется, иначе я бы этого не говорил, сквайр. Нам с вами выпадет еще немало счастливых дней, и мы еще потолкуем обо всем об этом у камина в грешемсберийской столовой.

Сквайр подумал, что со стороны доктора очень великодушно его утешать, но он не понимал и не спрашивал, на чем эти золотые надежды основаны. Однако ж необходимо было вернуться к делу, обсудить которое он и пришел. Поможет ли ему доктор предотвратить этот брак? Уходить от темы никак не следовало.

– Но, доктор, касательно наших молодых людей… конечно, они не могут пожениться, вы и сами это понимаете.

– Не знаю, не знаю.

– Право, доктор, я думал, для вас это очевидно.

– Очевидно что, сквайр?

– Что в их положении им не следует жениться.

– Так ведь это совсем другой вопрос. Я ничего на этот счет не говорил ни вам, ни кому-либо другому. По правде сказать, сквайр, я в это дело никогда не вмешивался – ни так, ни эдак, и сейчас вмешиваться не собираюсь.

– Но разве вам не следует вмешаться? Ведь для вас Мэри все равно что родная дочь?

Доктор Торн не знал, что на это ответить. Он прекрасно понимал, что его довод насчет невмешательства на самом-то деле звучит нелепо. Мэри не может выйти замуж без его участия, и если бы возникла опасность, что девушка выберет в мужья недостойного человека, разумеется, он тут же вмешался бы. Доктор имел в виду, что сейчас не готов делиться своим мнением; он не хотел выступать против брака, который, того гляди, окажется во всех отношениях желательным, а если он выскажется в его поддержку, то не сумеет объяснить причин. В таких обстоятельствах он предпочел бы промолчать, будь это возможно.

Но такой возможности у него не было, и, поскольку ему, хочешь не хочешь, следовало что-то сказать, он ответил на последний вопрос сквайра вопросом:

– Сквайр, а каковы, собственно, ваши возражения?

– Возражения! Да как же: на что, ради всего святого, они будут жить?

– Правильно ли я понимаю, что, если это препятствие удастся преодолеть, вы не станете возражать против этого брака только по причине происхождения Мэри?

Сквайр никоим образом не ожидал, что ему представят дело в таком свете. К спору мистер Грешем не подготовился: казалось совершенно немыслимым, чтобы человек в здравом уме смотрел на создавшееся положение вещей иначе, нежели сам сквайр. Брак его сына с мисс Торн был совершенно невозможен по целому ряду причин, но то, что у обоих нет никакого дохода, безусловно, давало мистеру Грешему право начать именно с этого довода.

– Но, доктор, это препятствие преодолеть невозможно. Более того, всех нас несказанно огорчит, если Фрэнк женится на девушке настолько ниже себя – я имею в виду происхождение. Не вынуждайте меня это говорить, вы же знаете, что я люблю Мэри всем сердцем.

– Друг мой, говорить надо, без этого никак. Чтобы исцелить раны, их иногда приходится вскрывать. Я имел в виду вот что – и, сквайр, незачем говорить, что я надеюсь на честный ответ, – будь Мэри Торн богатой наследницей, обладай она, к примеру, состоянием не меньшим, чем у мисс Данстейбл, о которой мы столько наслышаны, – стали бы вы и тогда возражать против этого брака?

Когда доктор заявил, что рассчитывает на честный ответ, сквайр насторожил уши; но прозвучавший вопрос, по всей видимости, к делу отношения не имел.

– Полно, сквайр, выкладывайте начистоту. Некогда поговаривали о том, чтобы Фрэнку жениться на мисс Данстейбл; вы собирались возражать против этого брака?

– Мисс Данстейбл – законнорожденная; во всяком случае, мне так кажется.

– Ах, мистер Грешем! Вот, значит, как? Стало быть, мисс Данстейбл соответствует вашим представлениям о родовитости?

Мистер Грешем пришел в замешательство и тут же горько пожалел о том, что упомянул о предполагаемом законном происхождении мисс Данстейбл. Впрочем, он быстро совладал со смущением.

– Нет, не соответствует, – отрезал он. – И я готов признать, как признавал и прежде, что в глазах света несомненные преимущества, связанные с богатством, искупают то, что в противном случае показалось бы мезальянсом. Но…

– То есть вы это признаете, верно? Таковы ваши убеждения в этом вопросе?

– Да. Но… – Сквайр уже собирался было разъяснить всю уместность такого подхода, но доктор бесцеремонно оборвал его.

– Тогда, сквайр, я в это дело вмешиваться не буду – никоим образом.

– Но почему, ради всего святого, такое мнение…

– Прошу меня простить, мистер Грешем, но я сделал свой выбор и от него не отступлюсь. Я и до того был почти уверен. Я не стану ни уговаривать Фрэнка, ни отговаривать Мэри.

– Очень странное решение для такого здравомыслящего человека, как вы.

– Ничем не могу помочь, сквайр, мое решение таково.

– Но при чем тут состояние мисс Данстейбл?

– Не скажу, что при чем, но в это дело я вмешиваться не стану.

Сквайр еще какое-то время пытался урезонить доктора, но все было бесполезно, и наконец он ушел, изрядно разобиженный. Не иначе доктор Торн решил, будто шанс, выпавший на долю его племянницы, слишком хорош, чтобы от него отказываться, и потому повел себя настолько странно: никакого другого объяснения сквайру на ум не приходило.

– В жизни бы не поверил, что он на такое способен, хотя бы весь Барсетшир меня уверял, – сказал себе мистер Грешем, входя в ворота усадьбы, и зашагал дальше, повторяя про себя эти слова снова и снова, пока не оказался в своей комнате. – Нет-нет, ни за что не поверил бы, хоть бы меня уверял весь Барсетшир!

Однако ж леди Арабелле он о неудачном исходе своего визита рассказывать не стал.