Доктор Филгрейв по-прежнему ездил с визитами в Грешемсбери, поскольку леди Арабелла так до сих пор и не собралась с духом, чтобы поступиться гордостью и снова послать за доктором Торном. Ничто так не радовало доктора Филгрейва, как эти визиты.

Он обыкновенно пользовал семейства более знатные и пациентов более богатых, но то обыкновенно. Грешемсбери был трофеем, вырванным у врага; его Гибралтарской скалой, которая занимала мысли доктора Филгрейва куда больше, нежели заурядные Хэмпшир и Уилтшир, всегда находившиеся в пределах его королевства.

Однажды утром, когда он уже готовился отбыть в Грешемсбери на почтовых лошадях, к дверям подъехал нахальный лакей с искривленным носом – все докторские старания оказались бессильны исправить пагубные последствия легкого касания Бриджетовой скалочки. Джо не привез с собой рекомендательных писем, ведь его хозяин едва ли справился бы с пером, а леди Скэтчерд снова вступать в общение с доктором Филгрейвом решительно отказалась; но дерзкий слуга был готов передать на словах все что угодно.

– Это вы доктор Филгрейв будете? – осведомился Джо, касаясь пальцем сдвинутой набекрень шляпы.

– Да, – кивнул доктор Филгрейв. Он уже поставил было ногу на ступеньку кареты, но при виде столь щегольски одетого слуги поневоле замешкался. – Да, я доктор Филгрейв.

– Тады перво-наперво езжайте прямиком в Боксолл-Хилл.

– В Боксолл-Хилл! – сердито нахмурился доктор.

– Точно, в Боксолл-Хилл – в усадьбу моего хозяина, а хозяин мой – сэр Луи Скэтчерд, баронет. Вы, надо думать, о нем наслышаны?

К такому повороту событий доктор Филгрейв готов не был. Он убрал ногу со ступеньки кареты, потер руки, оглянулся на парадную дверь в надежде, что его осенит. При одном только взгляде на его лицо сразу становилось понятно, сколь незаурядные мысли прокручиваются в этой голове.

– Ну же! – напомнил про себя Джо, подумав, что имя хозяина не произвело того магического действия, на который он рассчитывал; кроме того, он помнил, как кротко и безропотно вел себя Грейсон, а ведь он столичный доктор и, верно, поважнее будет, чем этот его провинциальный коллега. – Хозяин-то мой не ровен час помрет, пока вы тут канителитесь.

– Чем болен ваш хозяин? – осведомился доктор, вглядываясь в лицо Джо. Он говорил очень медленно, взвешенно, по-прежнему потирая руки. – Что его беспокоит? Что с ним случилось?

– А, чего случилось, говорите? Ну, ежели начистоту, так частенько за воротник закладывает. А потом его одолевают ужасти всякие – что-то там проделии три-минус.

– Ах да, о, понимаю:delirium tremens, а скажите мне, милейший, кто при нем?

– При нем-то? Ну как же, я и мать его тож, то бишь ее милость.

– Да, но пользует его кто? Какой доктор?

– А, ну в Лондоне – Грейсон, а…

– Грейсон! – И доктор всем видом показал, что имя в медицинских сферах столь ничтожное вовеки не тревожило его барабанных перепонок.

– Точно, Грейсон. А потом еще, в той богом забытой дыре, как бишь ее, был Торн.

– В Грешемсбери?

– Да, точно, в Грешемсбери. Но они с Торном не поладили, так что с тех пор при нем один только я и есть.

– Я буду в Боксолл-Хилле сегодня же, в первой половине дня, – заверил доктор Филгрейв, – или нет, можете передать, что буду безотлагательно: заеду туда по пути.

И, приняв такое решение, он распорядился, чтобы карета, запряженная почтовыми лошадьми, сделала крюк и завернула по дороге в Боксолл-Хилл. «Быть того не может, чтобы в одном и том же доме со мною дважды обошлись так чудовищно», – сказал он себе.

Однако ж с неспокойной душой подъехал Филгрейв к парадному входу. Слишком хорошо ему помнилось, как заклятый враг торжествующе улыбался ему в этой самой прихожей; он не мог не думать о том, как, не получив гонорара, возвратился в Барчестер и как мало выиграл во мнении медицинского сообщества, отказавшись от банкноты леди Скэтчерд. Впрочем, и ему с тех пор довелось одержать победу-другую. Встречаясь с доктором Торном на деревенской улице, он одаривал соперника презрительной улыбкой и успел уже порассказать в двадцати домах графства, как леди Арабелла наконец-то была вынуждена ввериться ему, доктору Филгрейву. И вот теперь он восторжествовал снова – кто, как не он, стоял ныне у постели недужного сэра Луи Скэтчерда! Что до леди Скэтчерд, она даже не показалась. Она пряталась у себя в комнатушке, а проводить доктора наверх выслала Ханну; она лишь украдкой глянула на гостя в щелку двери, заслышав высокоученый скрип его туфель, когда тот вновь спускался по лестнице.

О визите доктора Филгрейва к сэру Луи рассказывать, в общем-то, и нечего. Теперь уже не имело значения, лечит ли баронета Торн, Грейсон или Филгрейв. Да и сам доктор Филгрейв это понимал – уж настолько-то он в медицине разбирался и не вовсе очерствел душой: он охотно сложил бы с себя эту тяжкую обязанность, охотно уступил бы этого больного кому угодно другому, да хотя бы и доктору Торну.

Джо, несомненно, очень точно описал недуг своего хозяина. Сэра Луи действительно одолевали «ужасти всякие». Если какому-нибудь отцу понадобится излечить сына от такого порока, как неодолимая приверженность к алкоголю, пусть отведет свое дитя в комнату пьяницы, когда того мучают «ужасти». Если сын и при виде такого зрелища не исцелится, значит ему уже ничто не поможет.

Не буду смущать читателя попытками описать плачевное состояние несчастного пьяницы: его запавшие, однако ж пылающие лихорадочным огнем глаза, ввалившиеся щеки, вялый рот, запекшиеся, потрескавшиеся губы; кожу то сухую и горячую, а то влажную и липкую от испарины; трясущиеся руки, почти парализованные конечности, а что еще хуже, лихорадочную одержимость спиртным и отчаянные усилия раздобыть хоть глоток – усилия, которым порою поневоле приходится уступать.

Доктор Филгрейв очень скоро понял, что дни больного сочтены, но сделал все, что мог, дабы облегчить его страдания. В просторной, роскошной спальне окнами на север – лучшей спальне во всем доме – сэр Луи Скэтчерд умирал бесславной смертью. А в другой просторной, роскошной спальне окнами на юг около года назад умер прежний баронет, его отец, и оба пали жертвой одного и того же порока. Вот чем закончилось процветание дома Скэтчердов!

А доктор Филгрейв поехал дальше, в Грешемсбери. День выдался долгий и утомительный, как для него самого, так и для лошадей, но торжество, переполняющее его на подъезде к усадебному дому, с лихвой искупало и расходы, и затраченные силы. Останавливаясь у парадных дверей, он всегда улыбался самой своей благостной улыбкой и прелюбезно потирал руки. Ему редко доводилось видеть кого-либо из членов семьи помимо леди Арабеллы, ну да никого другого он видеть и не стремился и, покидая ее в хорошем расположении духа, с удовольствием выпивал в одиночестве стаканчик хереса и подкреплялся обедом.

Однако на сей раз слуга сразу же пригласил его в столовую, где доктора ждал Фрэнк Грешем. Дело в том, что леди Арабелла наконец-то решилась послать за доктором Торном, и кому-то следовало взять на себя обязанность сообщить об этом доктору Филгрейву. Кому-то – то есть либо сквайру, либо Фрэнку. Несомненно, леди Арабелла предпочла бы посредника, который был бы безоговорочно на ее стороне, но такового, увы, не нашлось. Не могла же она выслать к своему лечащему врачу мистера Гейзби, так что из двух зол выбрала меньшее.

– Доктор Филгрейв, – промолвил Фрэнк, учтиво обмениваясь с гостем рукопожатиями, – моя матушка весьма вам признательна за всю вашу заботу и за беспокойство о ней! И мы все, конечно же, тоже вам очень благодарны.

Доктор сердечно пожал юноше руку. Это небольшое изъявление благожелательности от имени всей семьи было тем более приятно, что доктору Филгрейву всегда казалось: мужчины Грешемсбери до сих пор привержены этому мнимому докторишке, этому полуаптекарю из Грешемсбери.

– Вам ведь страшно неудобно ездить так далеко. Матушка считает, что никакими деньгами этого не возместить. Могу себе представить, сколько драгоценного времени мы у вас отнимаем.

– Ничего подобного, мистер Грешем, ничего подобного, – возразил барчестерский доктор, гордо приподнимаясь на цыпочки. – Ведь речь идет о такой важной особе, как ваша матушка! Ради нее я готов ехать в любую даль.

– Нет-нет, доктор Филгрейв, мы этого допустить не можем.

– Мистер Грешем, это сущие пустяки, даже и говорить не о чем.

– Напротив, говорить есть о чем, – отрезал Фрэнк; он решил, что любезностей уже довольно, и ему не терпелось перейти к сути. – Дело в том, доктор, что мы вам очень признательны за все, что вы для нас сделали, но матушка считает, что в будущем станет полагаться на ту помощь, которую может получить прямо здесь, в деревне.

Фрэнка предостерегли, что упоминать о докторе Торне следует с особой осторожностью – так что юноша преловко о нем умолчал.

Полагаться на помощь в деревне! Не обманывает ли его слух?

– Мистер Грешем, эгм… кхе-кхе… возможно, я не совсем понимаю…

Увы и ах! Доктор Филгрейв отлично все понял. Фрэнку хотелось соблюсти вежливость, но он не считал нужным ходить вокруг да около.

– Так посоветовал сэр Омикрон, доктор Филгрейв. Видите ли, наш сосед, – и Фрэнк кивнул в сторону докторского дома, по-прежнему избегая произносить ненавистное имя, – за много лет хорошо изучил состояние здоровья моей матушки.

– О, мистер Грешем, безусловно, если таковы ваши пожелания.

– Да, доктор Филгрейв, наши пожелания таковы. Обед сейчас подадут. – и Фрэнк позвонил в колокольчик.

– Спасибо, мистер Грешем, не нужно.

– Выпейте стаканчик хереса.

– Ничего не нужно, благодарствую.

– Не задать ли лошадям овса?

– С вашего позволения, я возвращаюсь немедленно, мистер Грешем. – И доктор в самом деле отбыл восвояси, на сей раз не забыв забрать причитающийся ему гонорар. Горький опыт не прошел даром.

Но хотя Фрэнк и спровадил доктора Филгрейва от имени леди Арабеллы, вместо нее принять доктора Торна он никак не мог. Горечь переговоров ей предстояло испить самой. За Торном послали, и сейчас он уже беседовал наверху с ее милостью, пока его соперник получал отставку внизу. Леди Арабелла надеялась по возможности достичь двух целей: она уже поняла, что беседа на повышенных тонах с доктором не пройдет, но, может статься, ей еще удастся спасти Фрэнка смирением и кротостью. Если она падет в ноги этому человеку, неужто он не согласится признать, что его племянница не годится в жены наследнику Грешемсбери?

Доктор вошел в комнату, мягким и вместе с тем уверенным шагом направился к дивану, на котором возлежала ее милость, и, как ни в чем не бывало, сел у ее туалетного столика, как будто они с леди Арабеллой никогда и не ссорились.

– Что ж, доктор, как видите, я к вам вернулась, – слабо улыбнулась она.

– Или скорее это я вернулся к вам. И поверьте мне, леди Арабелла, я очень этому рад. В извинениях нужды нет. Вы, без сомнения, были совершенно правы, решив испробовать, не помогут ли вам профессиональные знания и опыт других врачей, и надеюсь, они оказались небесполезны.

Леди Арабелла намеревалась проявить похвальную снисходительность, да только сразу же потерпела неудачу. Вести себя снисходительно по отношению к доктору Торну было непросто: ее милость всю жизнь пыталась, да так и не преуспела.

– Я обращалась к сэру Омикрону Пи, – сообщила она.

– Очень рад это слышать. Сэр Омикрон – большой умница, у него прекрасная репутация. Я сам всегда рекомендую сэра Омикрона.

– И сэр Омикрон платит вам той же монетой, – подхватила леди Арабелла с любезной улыбкой, – он рекомендует вас. Он сказал мистеру Грешему, что с моей стороны было очень глупо рассориться с моим лучшим другом. Так что мы вновь друзья, не так ли? Видите, какая я эгоистка. – И она протянула доктору руку.

Доктор учтиво ее пожал и заверил, что не держит обиды, что вполне ее понимает и никогда не обвинял ее в эгоизме. Это все было очень хорошо и очень мило, и тем не менее леди Арабелла чувствовала, что в этом сладостном примирении и обоюдном прощении преимущество осталось за доктором Торном. А между тем она рассчитывала сохранить преимущество за собою, по крайней мере поначалу, чтобы уничижение ее выглядело тем более выигрышно, когда ему придет срок.

А потом доктор пустил в ход свои медицинские познания, в которых не имел себе равных. Ощущалась в нем несокрушимая уверенность в себе – всем своим видом он явственно давал понять: он знает, что делает. Это очень успокаивало его пациентов; этого-то и недоставало доктору Филгрейву. Когда осмотр завершился, все нужные вопросы были заданы и леди Арабелла сообщила все мелкие подробности до последней и дала все ответы, на душе у нее, безусловно, полегчало – впервые с тех пор, как доктор ее покинул.

– Задержитесь ненадолго, – попросила она, – мне нужно вам кое-что сказать.

Доктор Торн заверил, что никуда не торопится. Он с удовольствием посидит, потолкует с ней.

– И я ведь должен принести вам свои самые искренние извинения, леди Арабелла.

– Самые искренние извинения! – повторила она, чуть зарумянившись. Неужто он собирается заговорить о Мэри? Неужто он готов признать, что и он сам, и Мэри, и Фрэнк были неправы?

– Да, безусловно. Мне не следовало привозить сюда сэра Луи Скэтчерда. Мне следовало знать заранее, что он оскандалится.

– О, ничего страшного, – отозвалась ее милость; в голосе ее явственно послышалось разочарование. – Я уж давно обо всем позабыла. Вам с мистером Грешемом досталось не в пример больше неудобств, чем нам.

– Сэра Луи можно только пожалеть – этот несчастный не доживет до того дня, когда сможет вступить во владение своим баснословным состоянием.

– Доктор, а кому же тогда достанутся деньги?

Этот вопрос застал доктора Торна врасплох.

– Кому достанутся? – повторил он. – О, кому-нибудь из родственников, надо думать. Там полным-полно племянников и племянниц.

– Да, но состояние будет поделено или отойдет кому-то одному?

– Вероятно, кому-то одному. Сэр Роджер был твердо настроен передать всю свою собственность в одни руки.

А если это окажется девочка, подумала про себя леди Арабелла, что за прекрасная возможность для Фрэнка жениться на деньгах!

– А теперь, доктор, хочу вам кое-что сказать: памятуя о том, как давно мы с вами знаем друг друга, я выскажусь начистоту. Отчуждение между нами и милочкой Мэри причиняет нам всем столько горя. Нельзя ли как-нибудь положить конец этой размолвке?

– Что я могу на это сказать, леди Арабелла? Это зависит целиком и полностью от вас.

– Если это зависит от меня, я сей же миг сделаю все, что в моих силах.

Доктор поклонился – не то чтобы сухо, однако ж холодно. Поклоном своим он словно бы говорил: «Да, безусловно, если вы соизволите должным образом искупить свою вину, это возможно. Но мне думается, вы вряд ли на такое пойдете».

– Беатрис вскорости выходит замуж, доктор, вы же знаете.

Доктор подтвердил, что да, знает.

– Было бы так славно, если бы Мэри снова вошла в наш семейный кружок. Бедняжка Беатрис, вы даже не представляете себе, сколько она выстрадала.

– Да, – кивнул доктор, – конечно же, страданий выпало немало – обеим сторонам.

– Вас не должно удивлять, что мы так беспокоимся за Фрэнка, доктор Торн, он ведь единственный сын и наследник имения, которым семья владеет очень долгое время. – И леди Арабелла промокнула глаза платочком, как будто все эти факты как таковые заключали в себе нечто настолько трагическое, что мать даже вспомнить о них не может без кротких слез. – Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне, что думаете – по-дружески, между нами. Вы убедитесь, что я выслушаю вас с пониманием и сочувствием.

– Рассказать, что я думаю, леди Арабелла?

– Да, доктор, касательно вашей племянницы. Вы же, разумеется, что-то на ее счет думаете. Мне тут пришло в голову, что мы все, по-видимому, блуждаем в потемках. А если так, то мы, поговорив друг с другом откровенно, по душам, все и уладим.

Насколько мог судить доктор Торн, до сих пор леди Арабелла не то чтобы славилась чистосердечием, но повод ли это не ответить на такое многообещающее приглашение с ее стороны? Против откровенного разговора по душам он нимало не возражал, во всяком случае, так он заявил. Что касается Мэри, он думает заботиться в меру своих сил о ее счастье и благополучии, пока она остается при нем, и дать ей свое благословение – ведь больше ему дать нечего, – когда племянница его покинет, если это когда-либо произойдет.

Надо сказать, что здесь доктор был не слишком-то откровенен – вероятно, не больше, чем сама леди Арабелла. Но когда особо призывают к откровенности, надо держать ухо востро. После такого увещевания даже самые прямодушные и то начинают лукавить. Когда вам говорят: «Будем друг с другом откровенны», – вы нутром чувствуете, что вас собираются выжать досуха, при этом и каплей воды не поделившись.

– Да, но я про Фрэнка, – подсказала леди Арабелла.

– Про Фрэнка! – откликнулся доктор с простодушным видом, изрядно озадачившим ее милость.

– Я вот о чем: вы можете дать мне слово, что наши с вами молодые люди не собираются натворить глупостей? Одно только слово от вас утишит все мои тревоги. И мы снова будем так счастливы вместе.

– Ах, кто ж может поручиться, что юноша не натворит глупостей? – с улыбкой ответствовал доктор.

Леди Арабелла поднялась с дивана и раздраженно оттолкнула столик. Вот ведь лживый, хитрый лицемер! Ничего-то от него не добьешься! Все они сговорились отнять у нее сына, женить его на бесприданнице! Что же ей делать? Где искать совета и помощи? Леди Арабелле больше нечего было сказать доктору, и тот, понимая это, распрощался. Ее попытка добиться откровенности успехом не увенчалась.

Доктор Торн ответил леди Арабелле так, как счел наилучшим в тот момент, но остался собой крайне недоволен. Шагая через сад, он размышлял, не лучше ли было бы для всех вовлеченных лиц, если бы он и впрямь принудил себя к откровенности. Не лучше ли было бы ему сразу же сообщить сквайру про виды племянницы на будущее – и пусть отец соглашается или не соглашается на этот брак, как уж сочтет нужным. Но поступить так – это все равно что сказать: «Вот моя племянница, вот эта девушка, о которой вы уже целый год распускаете гадкие сплетни, не задумываясь, каким мучениям ее подвергаете; вот она – возможная богатая наследница! Вашему сыну, вероятно, стоит немножко подождать и не отказываться от нее, пока он не убедится наверняка, получит она наследство или нет. Если окажется, что она богата, пусть на ней женится; если нет, так что ж, он еще успеет ее бросить». Доктор не мог поставить племянницу в такое положение. Ему очень хотелось, чтобы она стала женой Фрэнка Грешема, потому что Фрэнк Грешем был ему очень дорог; ему очень хотелось, чтобы Мэри вручила своему мужу средства спасти фамильное достояние. Но Фрэнк, хоть он, вероятно, и обнаружит, что его избранница богата, должен жениться на ней, пока она бедна.

Кроме того, доктор сомневался, вправе ли он вообще заговаривать об этом завещании. Он уже готов был возненавидеть завещание за все неприятности, огорчения и тревоги, с ним связанные, – за то, что оно тяжким бременем легло на его совесть. До сих пор он не упомянул о нем ни одной живой душе и считал, что ни в коем случае не следует этого делать, пока сэр Луи жив.

Вернувшись домой, доктор Торн обнаружил записку от леди Скэтчерд: ее милость сообщала, что доктор Филгрейв снова побывал в Боксолл-Хилле и на сей раз покинул дом, ничуть не гневаясь.

«Не знаю, что он говорит про Луи, – добавляла она, – по правде говоря, доктор, я к нему выйти побоялась. Но завтра он приедет опять, и я уж соберусь с духом. Только боюсь, бедный мой мальчик совсем плох».