– Беатрис, – заявил Фрэнк, врываясь в комнату сестры, – у меня есть к тебе одна очень важная просьба!

После того как Фрэнк повидался с Мэри Торн, прошло три или четыре дня. С тех пор он еще ни с кем из своей семьи эту тему не обсуждал, но лишь откладывал важный разговор с отцом со дня на день. Он уже завершил ряд визитов – побывал на псарне, навестил распорядителя охоты, закончил обход конюшен охотничьего клуба и был теперь свободен заняться собственными делами. И вот он решил сегодня же поговорить со сквайром, но прежде обратился к сестре.

– У меня есть к тебе одна очень важная просьба!

День свадьбы Беатрис наконец-то назначили, и ждать оставалось недолго. Мистер Ориэл утверждал, что их свадебное путешествие утратит половину своего очарования, если не воспользоваться хорошей погодой, и Беатрис не нашлась что возразить. Итак, день только что назначили, и, когда Фрэнк вбежал к сестре в комнату со своей очень важной просьбой, она была так счастлива, что ни в чем не сумела бы отказать брату.

– Если ты хочешь видеть меня на своей свадьбе, ты сделаешь, как я прошу, – промолвил он.

– Хочу видеть тебя на своей свадьбе! Конечно, ты там будешь! Ах, Фрэнк! Что ты такое говоришь? Я сделаю все, что ты попросишь, если, конечно, на Луну слетать не понадобится или что-нибудь в таком роде.

Но Фрэнку было не до шуток.

– Мэри обязательно должна быть в числе подружек невесты, – заявил он. – Да, это может оказаться непросто, но тебе придется настоять на своем. Я отлично вижу, что происходит, но нельзя допустить, чтобы в такой день Мэри осталась в стороне. Вы же всю свою жизнь, вплоть до прошлого года, были друг другу как сестры!

– Но, Фрэнк…

– Нет, Беатрис, никаких «но»! Скажи, что ты это сделаешь – и так оно и будет. Я уверен, что Ориэл одобрит, и мой отец тоже.

– Фрэнк, ты меня не слушаешь.

– И не стану слушать, если ты вздумаешь возражать; я очень этого хочу.

– Но я ведь всем сердцем хочу того же самого, что и ты!

– Так что ж?

– Я нарочно ходила к Мэри; я сказала ей – вот так же, как ты сейчас говоришь мне, – что она обязательно должна быть на моей свадьбе. Я надеялась убедить маму, что иначе счастье мое окажется неполным, но Мэри отказалась наотрез.

– Отказалась! Почему?

– Я не могу тебе передать ее слова в точности; с моей стороны это было бы нехорошо, но она твердо сказала «нет». По-видимому, она считает, что после всего случившегося она больше не вправе появляться в Грешемсбери.

– Чушь!

– Фрэнк, она сама так считает, и, по правде говоря, могла ли я ее переубеждать? Я знаю, что она несчастна, но время исцелит ее. И, Фрэнк, если уж начистоту…

– Ты ведь спрашивала ее до того, как я вернулся, так?

– Да, кажется, как раз накануне твоего приезда.

– Ну так теперь все поменялось. С тех пор я с ней повидался.

– Как, Фрэнк?

– А за кого ты меня принимаешь? Конечно, повидался. В первый же день к ней и побежал. И теперь, Беатрис, хочешь верь мне, хочешь не верь, но если я когда-нибудь женюсь, то на Мэри Торн, а если она когда-нибудь выйдет замуж, то за меня; полагаю, что могу это утверждать с уверенностью. Во всяком случае, она мне пообещала. Так стоит ли удивляться, если я хочу, чтобы она присутствовала на твоей свадьбе; я заявляю во всеуслышание: если не будет ее, то не приду и я. Довольно с меня секретов и тайн, можешь рассказать матушке, если угодно, и всем Де Курси вместе взятым, мне все равно!

Фрэнк привык командовать сестрами, а сестры, особенно Беатрис, с детства привыкли повиноваться. Она бы и в этот раз повиновалась с превеликой охотой, если бы только знала как. Беатрис снова вспомнилось, как Мэри клялась прийти на ее свадьбу и быть подле нее, совсем рядышком, – хотя бы у алтарной решетки столпился весь клан Де Курси.

– Я была бы так счастлива видеть Мэри в числе гостей, но, Фрэнк, что мне делать, если она откажется? Я ведь ее уже звала, и она сказала «нет».

– Сходи к ней еще раз; между вами церемониям не место. Я разве не сказал, что она станет тебе сестрой? Что значит «не вправе появляться в Грешемсбери»? Говорю тебе, она будет здесь жить, так же, как ты будешь жить в домике священника – долгие, долгие годы!

Беатрис пообещала, что снова навестит Мэри и попытается уговорить мать, если Мэри все-таки согласится прийти на свадьбу. Однако ж ей пока еще не верилось, что Мэри Торн когда-либо станет хозяйкой Грешемсбери. Ведь Фрэнку жизненно необходимо жениться на деньгах! Кроме того, что там за ужасные слухи ходят касательно происхождения Мэри? Ничего ужаснее и представить себе невозможно!

Августа ничуть не преувеличивала, говоря, что ее отец совершенно убит горем из-за своих долгов. Слишком много бед на него навалилось, а мистер Гейзби, при всех его превосходных деловых качествах, бремя это не то чтобы облегчал. Хуже того, мистер Гейзби постоянно напоминал сквайру, сколько именно тот должен и в какой трясине неприятностей и бед он увяз. А надо отдать справедливость мистеру Йейтсу Амблби, уж он-то никогда не сыпал соли на чужие раны!

Конечно же, мистер Гейзби был прав, говоря, что сам сэр Луи Скэтчерд не имеет власти предпринять какие-либо действия против сквайра, но прав был и сэр Луи, когда похвалялся, что, невзирая на отцовское завещание, может заставить других принять нужные меры и привести неумолимые жернова в движение. Меры и впрямь были приняты, жернова завращались, и уже становилось ясно, что по меньшей мере половину того, что еще оставалось от имения Грешемсбери, необходимо продать. И даже тогда сквайр никоим образом не останется полновластным хозяином второй половины. Так что мистер Грешем был и впрямь убит горем.

Фрэнк жил под родным кровом уже неделю, но отец до сих пор не заговаривал с ним о семейных бедах, и ни единого слова не прозвучало между ними касательно Мэри Торн. Некогда было решено, что Фрэнк уедет на год, чтобы ее позабыть. Он пробыл год вдали от дома – и вернулся, но Мэри не позабыл.

Обыкновенно в каждой семье лишь один важный предмет поглощает все внимание в отдельно взятый момент времени. Сейчас все умы в Грешемсбери занимала свадьба Беатрис. Леди Арабелле требовалось приготовить для дочери приданое, от сквайра требовали выделить на это денег, на мистера Гейзби возложили задачу деньги эти для сквайра раздобыть. А пока это все продолжалось, мистер Грешем не спешил поговорить с сыном ни о собственных своих долгах, ни о сыновней влюбленности. Придет время и для этого – как только закончится брачный пир.

Так думал про себя отец, но Фрэнк поторопил события. Он тоже откладывал предстоящее ему объяснение, щадя отчасти сквайра, отчасти – самого себя. Все мы не чужды трусости, которая заставляет нас отдалять роковую неизбежность. В ту пору в доме постоянно обсуждалась предстоящая свадьба Беатрис, и однажды Фрэнк услышал, как его мать называет имена предполагаемых подружек невесты. Имени Мэри среди них не было, вот Фрэнк и набросился на сестру.

У леди Арабеллы были свои резоны перечислить имена в присутствии сына, но она переборщила. Ей хотелось показать, что Мэри в Грешемсбери совсем забыта, но в итоге сын лишь преисполнился решимости не допустить, чтобы о Мэри позабыли. Так что он поспешил к сестре, а затем, поскольку не мог думать ни о чем другом, вознамерился немедленно переговорить с отцом.

– Сэр, вы не заняты? У вас минут пять найдется? – спросил Фрэнк, входя в комнату, где сквайр, царственно восседая в кресле, обычно принимал арендаторов, распекал детей и слуг и где в былые, счастливые времена договаривался о местах сбора охотничьих выездов.

Мистер Грешем был совершенно свободен: оно и неудивительно. Но даже если бы он с головой ушел в наиважнейшие доступные ему дела, он преохотно отложил бы их все по просьбе сына.

– Не хочу ничего от вас скрывать, сэр, – выпалил Фрэнк, – и, если уж на то пошло, ни от кого другого тоже, – (под «кем-то другим» подразумевалась его мать), – так что сразу расскажу, как намерен поступить.

Слова его прозвучали резко и едва ли не грубо – Фрэнк и сам это понимал. Он раскраснелся и заметно разволновался. Он твердо решился все выложить отцу как на духу, но так и не придумал, как это лучше сделать.

– Господи милосердный, Фрэнк! О чем ты? Ты ведь никакого безрассудства не затеваешь, а, Фрэнк? Ну давай, сознавайся!

– Не думаю, что поступаю безрассудно.

– Ты садись, мальчик мой, садись. Ну и что ты такое собираешься предпринять?

– Собираюсь… но не прямо сейчас, сэр, – сконфуженно отозвался Фрэнк. – Просто я твердо решился насчет Мэри Торн – решился твердо и бесповоротно, и мне кажется, правильно будет сообщить вам.

– А, ты про Мэри, – облегченно выдохнул сквайр.

И Фрэнк многоречиво и красочно (хоть время от времени и сбиваясь) рассказал отцу обо всем, что произошло между ним и Мэри.

– Понимаете, сэр, – закончил он, – все решено и ничего изменить нельзя. Да и не должно ничего менять. Вы попросили меня уехать на год – я послушался. Сами видите, это ни на что не повлияло. Что до того, на что мы будем жить, я готов заняться чем угодно – что покажется наилучшим и наиболее благоразумным. Я, сэр, подумываю взять ферму где-нибудь в окрестностях.

Выслушав сына, сквайр надолго замолчал. По отношению к отцу Фрэнк всегда вел себя безупречно, да и в том, что касается его любви к Мэри, придраться было не к чему. Сквайр и сам любил Мэри почти как родную дочь, и, хотя ему тоже хотелось бы, чтобы сын очистил имение от всех долгов, женившись на богатой невесте, он отнюдь не разделял чувств леди Арабеллы по этому поводу. Никакая графиня Де Курси не начертала на скрижалях его сознания, что мир ждут гибель и разорение, если Фрэнк не женится на деньгах. Разорение и впрямь случилось, да только не по вине Фрэнка.

– Ты помнишь про обстоятельства ее рождения, Фрэнк? – наконец промолвил сквайр.

– Помню, сэр, все помню. Она поведала мне то, что знает сама, а доктор Торн досказал остальное.

– И что ты об этом думаешь?

– Это несчастье, это ее беда; мне страшно жаль, что так. Вероятно, это могло послужить веской причиной, почему вы или матушка не должны были принимать Мэри в дом много лет назад, но сейчас это ничего не меняет.

Фрэнк вовсе не собирался давить на отца, но так уж вышло. Всю правду о Мэри никогда не рассказывали леди Арабелле – она и сейчас ничего не знала доподлинно, из достоверного источника. А вот мистер Грешем знал всегда. Если происхождение Мэри настолько позорно, почему он растил ее в собственном доме среди родных детей?

– Это несчастье, Фрэнк, великое несчастье. Нам с тобой закрывать глаза на происхождение не годится, общественное положение слишком сильно зависит от родословной.

– А как насчет родословной мистера Моффата? – презрительно бросил Фрэнк. «Или мисс Данстейбл?» – охотно добавил бы он, да только к этому греху его отец был не причастен: он-то не пытался женить сына на ливанском масле.

– Правда твоя, Фрэнк. И однако ж то, что ты пытаешься сказать, не совсем верно. Мы вынуждены принимать мир таким, каков он есть. Если бы ты женился на богатой наследнице, пусть даже столь же низкого происхождения, как бедняжка Мэри…

– Не называй Мэри бедняжкой, отец, никакая она не бедняжка. Моя жена займет достойное положение в свете, каким бы ни было ее происхождение.

– Я имел в виду, что она бедна. А вот будь она наследницей огромного состояния, свет простил бы ей происхождение ради ее богатства.

– Свет так покладист, сэр.

– Ничего не попишешь, Фрэнк. Что есть, то есть. Если бы Порлок женился на дочке чистильщика сапог, у которой за душой ни фартинга, он бы совершил мезальянс, но если бы у дочки чистильщика сапог было полмиллиона, никто бы и слова не сказал. Я ведь не свое мнение высказываю, я лишь привожу тебе мнение света.

– Да плевать я хотел на мнение света!

– Ты ошибаешься, мальчик мой, тебя оно очень даже заботит: глупо с ним не считаться. Ты хочешь сказать, что в данном случае тебе важнее твоя любовь, нежели мнение света.

– Да, именно это я и хочу сказать.

Но сквайр, при том что определение подобрал ясное и доходчивое, ближе к цели не стал, да пока что даже и не понял, в чем его цель состоит. Такой брак обернется погибелью для Грешемсбери, и однако ж как мог он возражать против этого брака, памятуя о том, что в беде повинен он сам, а вовсе не сын?

– Вы ведь согласились бы выделить мне ферму, сэр? Я подумываю о шести-семи сотнях акров. Это, наверное, можно как-нибудь устроить?

– Ферму? – рассеянно переспросил отец.

– Да, сэр. Надо же мне как-то на жизнь зарабатывать. А с фермой я, глядишь, не оплошаю, я ведь в сельском хозяйстве хоть что-то да смыслю. Тем более что на стряпчего, или врача, или что-нибудь в этом роде учиться уж больно долго надо.

Как-то на жизнь зарабатывать! Вот до чего, значит, дошел наследник Грешемсбери – наследник и единственный сын? В то время как он, сквайр, будучи еще моложе Фрэнка, унаследовал необремененный долгами доход в четырнадцать тысяч годовых! Эта мысль ранила сквайра в самое сердце.

– Да, полагаю, ты можешь взять ферму. – и сквайр откинулся к спинке кресла и закрыл глаза. Немного посидев так, он снова встал и взволнованно заходил по комнате. – Фрэнк, – произнес он наконец, остановившись перед сыном, – скажи, что ты обо мне думаешь?

– Думаю о вас, сэр? – воскликнул Фрэнк.

– Да, что ты думаешь обо мне – я ведь тебя разорил. Тебе впору меня ненавидеть.

Фрэнк, вскочив со стула, порывисто обнял отца.

– Ненавидеть вас, сэр? Как вы можете говорить такие жестокие слова? Вы же отлично знаете, как я вас люблю. И, отец, не переживайте вы так из-за меня по поводу имения, я и без него буду счастлив. Пусть девочкам достанется все, что удастся сохранить, а я как-нибудь сам пробью себе дорогу в жизни. Я уеду в Австралию, да, сэр, это отличный план. Мы с Мэри вдвоем и уедем. Там никому и дела не будет до ее происхождения. Только не говорите и ни в коем случае не думайте, будто я вас не люблю!

Сквайр был так растроган, что не сразу нашелся с ответом; он снова рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Фрэнк по-прежнему расхаживал по комнате, но вот постепенно первоначальная мысль вновь подчинила его себе и воспоминание об отцовском горе померкло.

– Я скажу Мэри, что вы согласны на наш брак? – спросил он наконец. – Она так обрадуется.

Но на это сквайр готов не был. Он ведь торжественно обещал жене сделать все, что в его силах, чтобы воспрепятствовать этому союзу, да и сам считал: если что и способно довершить разорение семьи, так как раз этот самый брак.

– Я не могу ответить «да», Фрэнк, никак не могу. На что вы оба будете жить? Это сущее безумие.

– Я же сказал: мы уедем в Австралию, – с горечью отвечал юноша.

– О нет, мальчик мой, так нельзя. Ты не вправе бросить на произвол судьбы фамильное гнездо. Кому ж его и спасать, как не тебе, Фрэнк? А мы ведь испокон веков здесь живем.

– Но, отец, если нам невозможно сохранить его за собой?

– Если бы не эта твоя блажь, глядишь, мы бы и дальше тут жили. Я передам тебе все – управление имением, парком, всеми земельными угодьями, что у нас еще остались, если ты откажешься от своей погибельной затеи. Потому что, Фрэнк, она и впрямь погибельна. Тебе только двадцать три, с какой стати ты так торопишься жениться?

– Вы женились в двадцать один год, сэр.

И снова Фрэнк, сам того не желая, жестоко ранил отца.

– Да, женился, – откликнулся мистер Грешем, – и посмотри, что из этого вышло! А вот подождал бы я десяток лет, все сложилось бы совершенно иначе! Нет, Фрэнк, я не могу согласиться на этот брак, да и твоя матушка никогда его не одобрит.

– Я вашего согласия прошу, сэр, и не прошу ничего, кроме вашего согласия.

– Это же сущее безумие, безумие для вас обоих. Родной мой Фрэнк, мой милый, милый мальчик, не доводи меня до отчаяния! Подожди четыре года.

– Четыре года!

– Да, четыре года. Прошу тебя как об услуге, как о личном одолжении, чтобы спасти нас всех от разорения и гибели – тебя самого, твою мать и сестер, твое родовое имя и старый дом. Я не говорю о себе, но если этот брак состоится, я потеряю всякую надежду.

Фрэнку было куда как непросто противиться отцу, который к тому времени завладел его рукой и не то удерживал его, не то приобнимал за плечи.

– Фрэнк, скажи, что ты позабудешь об этом на четыре года… хорошо, пусть на три.

Но Фрэнк не желал говорить ничего подобного. Отложить брак на четыре года или даже на три в его глазах было равносильно тому, чтобы вообще отказаться от Мэри, а он ни за кем не признавал права требовать от него такой жертвы.

– Я дал слово, сэр, – промолвил он.

– Слово! Кому ты дал слово?

– Мисс Торн.

– Но я сам с ней поговорю, Фрэнк – и с ней, и с ее дядей. Она всегда отличалась здравомыслием. Я уверен, она не захочет погубить своих добрых старых друзей из Грешемсбери.

– Ее добрые старые друзья из Грешемсбери за последнее время ничем не заслужили ее сочувствия. С ней обходились и обходятся просто возмутительно. Я знаю, что вы тут ни при чем, сэр, но молчать не могу. С ней обходятся возмутительно, но уж я-то не поступлю с нею вероломно.

– Что ж, Фрэнк, мне больше нечего тебе сказать. Я пустил по ветру имение, которое должно было перейти к тебе, и у меня нет права рассчитывать, что ты с уважением прислушаешься к моим словам.

Фрэнк сильно расстроился. Он не злился на отца из-за имущества и готов был убедить в этом сквайра любой ценой – кроме отказа от Мэри. Раз у них с отцом есть поводы для недовольства друг другом, то почему бы не счесть, что они квиты? Он простил бы отцу дурное управление имением – при условии, что ему самому простится женитьба по любви. Не то чтобы юноша проговаривал это все именно в таких словах, даже про себя, но если бы сумел разобраться в собственных мыслях, то обнаружил бы, что подоплека их именно такова.

– Отец, я глубоко ценю ваше мнение, но вы же не захотите, чтобы я оказался лжецом. Если бы вы не сократили, а удвоили земельные угодья, я и тогда не смог бы отнестись к вашим словам с бо́льшим уважением.

– Мне бы следовало говорить с тобой совсем иначе, Фрэнк; мне горько, что такой возможности я лишен.

– Выбросьте это из головы, сэр; говорите все, что считаете нужным, как сказали бы в любых других обстоятельствах, и, прошу вас, поверьте, мне и в голову не приходило, будто у меня есть основания для жалоб в том, что касается имения. Какие бы неприятности нас ни постигли, уж на мой счет не беспокойтесь!

Вскоре Фрэнк распрощался и ушел. Что еще могли отец и сын сказать друг другу? Они так и не пришли к согласию, но и ссориться им нужды не было. Фрэнк отправился в парк и какое-то время бродил в одиночестве, предаваясь несвойственным ему раздумьям.

Если он и впрямь женится, то как ему жить? Он упомянул о том, чтобы пойти работать, но если он и впрямь рассчитывал продвинуться в какой-либо профессии, задуматься об этом следовало год или два назад! Или даже больше чем задуматься. Он говорил о ферме, но и фермой не разживешься по мановению волшебной палочки, а если и разживешься, то доход она станет приносить опять же не завтра. Где его капитал? Где его знания и умения? А заодно следовало бы спросить – где усердие, так необходимое для занятия сельским хозяйством? Да, он может ослушаться отца, и, если Мэри окажется не менее упряма, они и впрямь поженятся. Но потом-то что?

Неспешно шагая по тропе и сбивая тростью маргаритки, Фрэнк повстречал мистера Ориэла, который как раз направлялся в дом – отобедать с Грешемами и провести вечер в обществе Беатрис, что за последнее время вошло у него в привычку.

– Как же я вам завидую, Ориэл! – воскликнул Фрэнк. – Чего бы я только ни отдал за такое положение, как у вас!

– Не желай дома ближнего твоего, ни жены ближнего твоего, – напомнил мистер Ориэл. – Вероятно, сюда же стоит добавить «ни положения ближнего твоего».

– Добавляй не добавляй, а толку-то? Если уж подвергся искушению, то от заповедей, сдается мне, пользы мало.

– Мало пользы, Фрэнк? Это опасная ересь, и, занимай вы мое положение, вы бы ее вряд ли исповедовали. Но отчего вы не в духе? Ваше собственное положение принято считать едва ли не самым завидным из всех даров мира.

– Да неужто? Тогда позвольте заметить, что мир не слишком-то щедр на дары. Что я способен делать? Куда мне податься? Ориэл, если и есть на свете пустой, лживый вздор, так это теория высокого происхождения и чистоты крови, которой иные из нас умудряются придерживаться. Происхождение, как же! Да будь мой отец пекарем, я бы в свои годы уже знал, как заработать себе на жизнь. А у меня только и есть, что благородная кровь, только о ней мне и твердят. И что, благородная кровь принесет мне хотя бы полкроны?

И молодой демократ зашагал дальше один, а мистер Ориэл остался ломать голову, чего тот, собственно, пытался доказать.