Есть один небезызвестный романный жанр, который прежде был в большом почете, а нынче вышел из моды. Тем не менее в умелых руках такой способ написания романа исполнен выразительности и позволяет автору рассказать историю или небольшую ее часть куда более убедительно и достоверно, нежели любой другой: я имею в виду семейную переписку. Да простят мне читатели, если я прибегну к этому художественному приему в пределах одной-единственной главы; хотя, может статься, я и не выдержу и вернусь к привычному повествованию от третьего лица еще до ее окончания. Итак, участницы переписки: леди Амелия Де Курси и мисс Грешем. Я, безусловно, на первое место ставлю даму более высокого ранга, хотя самая первая эпистола вышла из-под пера второй из поименованных молодых дам. Будем надеяться, письма говорят сами за себя.

Мисс Грешем – к леди Амелии Де Курси

Грешемсбери-хаус, июнь 185*

Дражайшая моя Амелия!

Мне хотелось бы посоветоваться с тобой по исключительно важному, как ты сама увидишь, вопросу. Ты знаешь, как я полагаюсь на твою рассудительность и на твое понимание того, что прилично, а что нет, и потому пишу тебе прежде, чем обсудить эту тему хоть с одной живой душой. Я даже с мамой еще не говорила; она, безусловно, тоже весьма рассудительна, но у нее столько забот и неприятностей, что только естественно, если она и склонна отчасти заблуждаться там, где затронуты интересы ее детей. Теперь, когда вся эта история уже в прошлом, мне кажется, что в случае мистера Моффата, скорее всего, именно так и вышло.

Ты знаешь, что в настоящее время у нас гостит мистер Мортимер Гейзби – он здесь уже почти два месяца. Он занимается делами бедного папы; маме он очень нравится. Она говорит, что мистер Гейзби – превосходнейший человек, и восхищается его деловыми качествами. Тебе, конечно же, известно, что он младший компаньон в старинной фирме «Гемпшен, Гейзби и Гейзби», которая, насколько я понимаю, оказывает услуги исключительно пэрам или коммонерам самого высокого ранга.

Я вскоре заметила, моя дражайшая Амелия, что мистер Гейзби проявляет ко мне особое внимание, и тотчас же стала вести себя крайне сдержанно. Безусловно, мистер Гейзби понравился мне с первой же встречи. У него безупречные манеры, он совершенно очаровал маму, а что до меня, должна отметить, что в его поведении даже ты не нашла бы ни малейшего изъяна. Он никогда не позволяет себе ни малейшей вольности, и, отдавая ему должное, скажу, что, будучи ко мне крайне внимателен, он при этом держится весьма уважительно.

Признаюсь, в последние три недели мне стало казаться, что у него что-то на уме. Наверное, я могла бы дать ему более решительный отпор; возможно, мне стоило посоветоваться с тобою раньше, не следует ли мне вовсе избегать встреч с ним. Но ты ведь сама знаешь, Амелия, как часто такие вещи ни к чему не приводят, и хотя мне с самого начала думалось, что мистер Гейзби настроен серьезно, я не хотела ничего говорить даже тебе, пока я не смогу убедиться доподлинно. Видишь ли, если бы ты посоветовала мне принять его предложение, а он бы предложения так и не сделал, я бы чувствовала себя так глупо!

Но теперь он и впрямь попросил моей руки. Вчера перед ужином он пришел ко мне в малую гостиную и сообщил, самым деликатным образом, в словах, которые даже ты не могла бы не одобрить, что его заветнейшее желание – оказаться достойным моего внимания, что он питает ко мне самую горячую любовь, самое искреннее восхищение и глубочайшее уважение. Ты, Амелия, вероятно, скажешь, что он всего-навсего стряпчий; полагаю, так оно и есть, но я уверена: если бы ты слышала, с какой деликатностью он говорил о своих чувствах, ты бы воздала ему должное.

Когда он только переступил порог комнаты, что-то подсказало мне, каковы его намерения, так что я была начеку. Я изо всех сил старалась сохранять хладнокровие, но, наверное, я все-таки немного разволновалась: я поймала себя на том, что один раз назвала его мистером Мортимером; видишь ли, его зовут Мортимер Гейзби. Конечно, мне не следовало так поступать, но хуже было бы, если бы я назвала его просто Мортимером, безо всякого мистера, правда? Мне кажется, имени красивее, чем Мортимер, нет и быть не может. Что ж, Амелия, я дослушала его до конца, ни разу не прервав. Один раз он попытался завладеть моей рукой, но даже в этом его жесте не было ничего фамильярного; как только он заметил, что я не готова этого позволить, он отстранился и потупился, словно устыдившись даже такой мелочи.

Разумеется, мне нужно было что-то ответить, и хотя я ожидала чего-то подобного, я ничего еще про себя не решила. Конечно же, я ни при каких обстоятельствах не приняла бы его предложения, не посоветовавшись сперва с тобой. На самом деле, если бы он мне совсем не нравился, безусловно, никаких сомнений и не возникло бы, но, дражайшая моя Амелия, я не могу сказать, что он мне так уж не нравится; признаться, мне кажется, мы были бы очень счастливы вместе, если бы такой брак оказался приемлем, учитывая разницу в нашем положении.

Я, как смогла, взяла себя в руки; думается, ты сочла бы, что я вела себя не так уж и плохо в обстоятельствах настолько непростых. Я сказала ему, что его чувства, конечно же, очень для меня лестны, хотя я крайне удивлена, услышав о них; что все то время, сколько я его знаю, я уважала и ценила его как доброго знакомого, но, видя в нем представителя юридической фирмы, никогда не ожидала большего. Затем я попыталась объяснить ему, что, в отличие от других девушек, не могу позволить себе потакать собственным склонностям; наверное, я сказала слишком много, и он, чего доброго, решил, что я в него влюблена, но по тому, как именно я это сказала, вряд ли можно было так подумать, потому что я вела себя очень сдержанно и прекрасно владела собою; и наконец, я заявила ему, что, получив предложение руки и сердца, я считаю своим долгом в первую очередь посоветоваться с семьей: мнение родных для меня не менее важно, чем мои собственные предпочтения, а возможно, что даже и более.

Он сказал «конечно» и спросил, можно ли ему поговорить с папой. Я попыталась втолковать ему, что под семьей я имела в виду не совсем папу и даже не маму. Разумеется, я думала о том, что приличествует имени Грешемов. Я отлично знаю, что ответит папа. Он через полминуты даст свое согласие: он совершенно убит горем из-за своих долгов. И, Амелия, по правде говоря, мне кажется, что так же поступит и мама. Мистер Гейзби, по-видимому, не совсем понял, что я имею в виду, но заверил, что отлично сознает, как это почетно – породниться с семейством Грешемов. Ты не можешь не согласиться, что его чувства делают ему честь, а уж выражает он их лучше любого другого.

Он признался, что лелеет честолюбивую мечту войти в семью, занимающую более высокое положение, нежели его собственная, – таким образом он рассчитывает продвинуться по карьерной лестнице. Что ж, по крайней мере, это честно. Таков один из его мотивов, объяснил он, хотя, конечно же, не главный; и тут он заговорил о том, как искренне меня любит. В ответ я заметила, что он знаком со мной совсем недолго. Вероятно, я его излишне поощрила, но в тот момент я прямо не знала, что и сказать, и не хотела его обидеть. Затем он заговорил о своих доходах. Фирма приносит ему тысячу пятьсот фунтов в год, и сумма эта существенно увеличится, когда его отец отойдет от дел; а отец его, пусть только второй компаньон, гораздо старше мистера Гемпшена. Очень скоро Мортимер Гейзби сам станет старшим компаньоном, а это, вероятно, несколько меняет его статус.

У него есть очень миленький загородный домик где-то в Суррее; дом, вполне достойный джентльмена, говорит мама. Сейчас дом сдается, но мистер Гейзби будет там жить, когда женится. Кроме того, у него есть собственность, которую он может записать во вдовью долю будущей жены. Так что сама видишь, он так же хорошо обеспечен, как мистер Ориэл, а пожалуй, даже и лучше; а если мужчина имеет профессию, то, наверное, уже не так и важно какую. Разумеется, священник может в один прекрасный день сделаться епископом, но, с другой стороны, я вроде бы слышала об одном стряпчем, который впоследствии стал лорд-канцлером. И вообрази себе, у меня будет собственный выезд; он так и сказал, хотя не припоминаю, как так вышло, что об этом зашла речь.

В конце концов я объяснила ему, что не могу дать ответа прямо сейчас, ведь его предложение застало меня врасплох. А он сообщил, что на следующий день уезжает в Лондон, и спросил, можно ли ему будет вернуться к тому же разговору по возвращении? Видишь ли, я не могла ему отказать, и вот теперь, воспользовавшись его отсутствием, я пишу тебе и прошу совета. Ты так хорошо знаешь свет и сумеешь мне подсказать, как следует поступить в обстоятельствах настолько неожиданных!

Надеюсь, я достаточно вразумительно изложила все то, из-за чего, собственно, и пишу к тебе. О своих чувствах я нарочно умалчиваю, потому что хочу, чтобы ты подумала об этом деле, не принимая их в расчет. Если ответить мистеру Гейзби согласием не подобает, я, конечно же, не сделаю этого только потому, что он мне мил. Если бы мы все шли на поводу у своих чувств, что сталось бы с миром, Амелия? Может, я впадаю в ненужную крайность; если так, не умолчи о том.

Когда мистер Ориэл посватался к Беатрис, никто вроде бы не возражал. Все это было воспринято как нечто само собою разумеющееся. Беатрис говорит, он из прекрасной семьи, но, насколько мне удалось выяснить, его дедушка был генералом в Индии и вернулся домой богачом. Дед мистера Гейзби был одним из компаньонов фирмы, и прадед, как я понимаю, тоже. Это ведь чего-нибудь да стоит, как по-твоему? Кроме того, они ведут дела только самых аристократических клиентов, таких как дядюшка Де Курси, и маркиз Кенсингтон-Гор, и им подобных. Я упомянула про маркиза, потому что мистер Мортимер Гейзби сейчас гостит у него. А еще я знаю, что один из Гемпшенов некогда был членом парламента; не думаю, что кто-то из Ориэлов когда-либо удостаивался подобной чести. «Стряпчий» звучит очень плохо, правда, Амелия? Но стряпчий стряпчему рознь, и, сдается мне, поверенных не стоит мерить одной мерой. Если бы ты слышала, как мистер Мортимер Гейзби отзывается об одном барчестерском стряпчем, ты бы сказала, что разница между ними так же велика, как между епископом и младшим священником. Вот и мне так кажется.

Не хочу даже говорить о своих чувствах, но не будь он стряпчим, он, думается мне, именно тот человек, что пришелся бы мне по душе. Он во всех отношениях очень мил, и ты ни за что не догадалась бы, что он стряпчий, если бы тебе о том не сказали. Но, дорогая моя Амелия, я целиком и полностью положусь на твое суждение. Он, несомненно, куда приятнее мистера Моффата, и в его пользу говорит очень многое. Безусловно, мистер Моффат был членом парламента, ему покровительствовал дядюшка Де Курси, так что вращался он в совсем иных сферах, но когда он повел себя так, как повел, признаюсь, я вздохнула с облегчением. Мне кажется, с Мортимером Гейзби все будет совсем иначе.

Я буду с нетерпением ждать твоего ответа, так что, прошу тебя, напиши, не откладывая. Я слыхала, некоторые говорят, будто в наше время о подобных вещах уже не задумываются так, как раньше, и браки самого разного толка считаютсяcomme il faut[14]. Сама понимаешь, не хочется повести себя глупо из-за излишней щепетильности. Может, все эти перемены не к добру, во всяком случае так мне кажется; но если мир меняется, приходится меняться заодно с ним; нельзя же идти наперекор всему миру.

Так что, пожалуйста, напиши мне и скажи, каково твое мнение. Только не думай, что мне этот человек не нравится; признаться, я бы так не сказала. Но я ни за что на свете не вступлю в брак, при мысли о котором хоть кто-либо из тех, кто носит гордое имя Де Курси, покраснел бы от стыда.

Остаюсь, дражайшая моя Амелия, искренне любящей тебя кузиной,

P. S. Боюсь, Фрэнк собирается натворить глупостей из-за Мэри Торн. Ты ведь знаешь, совершенно необходимо, чтобы Фрэнк женился на деньгах.

Не удивлюсь, если Мортимер Гейзби в один прекрасный день станет членом парламента. Он для этого просто создан.

Бедняжка Августа жарко молилась о муже, но мольбы свои она обращала к сердцу, которое в этом вопросе было тверже кремня, так что молилась она напрасно. Августе Грешем исполнилось двадцать два, леди Амелии Де Курси – тридцать четыре; возможно ли, чтобы леди Амелия позволила Августе выйти замуж, раз уж решать предоставили ей? С какой бы стати Августе ронять свое достоинство и совершать мезальянс, если леди Амелия прожила в мире куда дольше нее и так и не увидела в том необходимости? Августа исписала два листа почтовой бумаги вдоль и поперек, «крестом»; ответное письмо леди Амелии выглядело ничуть не менее внушительно.

Леди Амелия Де Курси – к мисс Августе Грешем

Замок Курси, июнь 185*

Дорогая Августа!

Я получила твое письмо вчера утром, но отложила ответ до сегодняшнего вечера, поскольку мне хотелось как следует все обдумать. Ведь речь идет не только о твоей репутации, но и о счастье всей твоей жизни, и высказать свое взвешенное мнение по этому поводу мне следует не иначе как по зрелом размышлении.

Во первых строках поспешу заметить, что я ни слова дурного не скажу о мистере Мортимере Гейзби. [Августа дочитала до этого места, и сердце у нее упало; все остальное было «лишь прюнель да кожа»; она сразу поняла, что суд вынес вердикт не в ее пользу и что ее желание сделаться миссис Мортимер Гейзби не исполнится. ] Я давно его знаю и считаю очень приличным человеком; не сомневаюсь, что он грамотный юрист. Контора «Гемпшен и Гейзби», пожалуй, входит в число лучших юридических фирм Лондона, и, как мне известно, папа очень высокого о ней мнения.

Все это послужило бы вескими доводами в пользу мистера Гейзби как жениха, сделай он предложение девушке своего круга. Но ты, как мне кажется, должна взглянуть на дело совсем в ином свете. Ты говоришь, что он далеко превосходит других стряпчих: уже один этот факт свидетельствует о том, как низко ты ставишь такую профессию в целом. А также и о том, дорогая Августа, что ты сама отлично сознаешь: не в этом сословии тебе подобает искать спутника жизни.

Я считаю, тебе следует объяснить мистеру Гейзби – разумеется, как можно вежливее, – что ты не можешь принять его руку. Ты пишешь, что он сам признается: стремясь жениться на тебе, он ищет жену, занимающую более высокое общественное положение, нежели он сам. Так разве не очевидно, что, выйдя за него замуж, ты опустишься ступенькой ниже?

Мне страшно жаль, если это тебя огорчит, и все-таки лучше стерпеть это горе и перебороть сиюминутную фантазию, нежели совершить шаг, который скорее всего сделает тебя несчастной и который некоторые из твоих друзей и родственников несомненно сочтут недостойным и постыдным.

В таких вопросах, дорогая моя Августа, нам не дозволено думать только о себе. Как ты совершенно справедливо отмечаешь, если мы все пойдем на поводу у собственных чувств, что станется с миром? Господу было угодно, чтобы в жилах наших текла благородная кровь. Это великий дар, и мы обе его ценим по достоинству, но дар этот сопряжен с обязанностями, так же, как и с привилегиями. Законом установлено, что члены королевской семьи не вступают в брак со своими подданными. В нашем случае такого закона нет, но необходимость ощущается не менее настоятельно; нам не следует родниться с людьми низшего ранга. Мистер Мортимер Гейзби, в конце концов, всего лишь стряпчий, и хотя ты вспомнила про его прадеда, он никоим образом не может похвастаться знатностью происхождения. Ты должна признать, что такого рода мезальянс грязнит благородную кровь: именно так посмотрит на него любой из Де Курси – и даже любой из Грешемов. [Здесь Августа вспыхнула до корней волос и едва не рассердилась на кузину. ] Брак Беатрис с мистером Ориэлом – дело другое, хотя не забывай, что я никоим образом его не защищаю; хорош этот союз или плох, у меня не было возможности навести справки касательно семьи мистера Ориэла. Более того, мне всегда казалось, что Беатрис в таких вопросах не склонна задумываться, в чем состоит ее моральный долг. Но, как я уже сказала, ее брак с мистером Ориэлом – это совсем другое. Служители Церкви, особенно ректоры и викарии сельских приходов, в самом деле обладают преимуществом над представителями прочих профессий. Я могу объяснить, почему, но писать об этом слишком долго.

Твои чувства по этому поводу делают тебе честь. Я ни минуты не сомневаюсь, что мистер Грешем, если бы обратились к нему, тут же дал бы свое согласие, но именно поэтому его спрашивать не следует. Мне не подобает в письме к тебе неуважительно отзываться о твоем отце, однако ж мы не можем не замечать, что на протяжении всей жизни он швырял на ветер все свои преимущества и выгоды и приносил в жертву семью. Почему он сейчас, как ты говоришь, в долгах? Почему он не сумел удержать семейное место в парламенте? И хотя ты его дочь, ты сама чувствуешь, что советоваться с ним по такому важному вопросу не стоит.

Что до милой тетушки, я уверена, будь она в добром здравии и будь она вольна поступать по своему усмотрению, она бы не захотела выдать тебя за семейного поверенного. Ведь, дорогая Августа, назовем вещи своими именами – так оно и есть. Мистер Гейзби частенько приезжает к нам по делу, и, хотя папа всегда принимает его как джентльмена – то есть сажает с нами за стол и все такое, – он находится в доме отнюдь не на равных основаниях с обычными гостями и друзьями семьи. Ты ведь не захочешь, чтобы в замке Де Курси к тебе относились так же, как к нему?

Ты, вероятно, скажешь, что ты все равно останешься папиной племянницей; да, безусловно. Но ты сама знаешь, как папа строг и взыскателен в таких вопросах; и не забывай, что жена всегда разделяет положение мужа. Папа привык к строгому придворному этикету, и я уверена, никакие соображения не заставят его принимать стряпчего как племянника. Более того, если ты выйдешь за мистера Гейзби, его конторе, по всей видимости, придется передать управление имуществом Де Курси другой юридической фирме.

И даже будь мистер Гейзби членом парламента – а я не вижу, как такое может произойти, – это ничего не изменит. Не забывай, дорогая, что я никогда не была в восторге от идеи союза с Моффатом. Я примирилась с этой мыслью, потому что так хотела мама. Если бы я могла поступить по-своему, я бы держалась наших вековых незыблемых принципов. В моих глазах ни деньги, ни положение в обществе не искупают низкого происхождения. Но увы! мир приходит в упадок, и, согласно новомодным доктринам, для знатной леди не бесчестье – брак с человеком богатым, с псевдоаристократом, так сказать. Хотелось бы мне, чтобы было иначе, но что есть, то есть. Вот почему брак с мистером Моффатом не воспринимался как предосудительный, хотя, конечно, оставлял желать лучшего.

А вот в случае мистера Гейзби все совершенно иначе. Он сам зарабатывает себе на хлеб; зарабатывает честно, спорить не буду, но положение его очень и очень скромное. Ты пишешь, он очень приличный человек, и я ничуть в этом не сомневаюсь; таков же и мистер Скрэггз, хозяин мясной лавки в Курси. Августа, ты сама видишь, куда заводят твои доводы.

Смею заметить, он куда приятнее мистера Моффата в одном отношении и только в одном. А именно: он лучше умеет поддержать светский разговор и больше преуспел в мелких любезностях, забавах и развлечениях, которые так милы обычным девушкам. Но я считаю, что ни ты, ни я не вправе принести себя в жертву ради такого рода пустячных удовольствий. Мы ведо́мы более высоким долгом. Может статься, исполнение этого долга закроет нам доступ к обыденным женским радостям. Для девушек естественно мечтать о замужестве, потому слабые духом берут первого попавшегося. Те, кто порассудительнее, пытаются выбирать. Но по-настоящему сильны духом, пожалуй, только те, кто способен отринуть собственные мечты и воздержаться от брака, который не споспешествует утверждению высоких принципов. Разумеется, я говорю о тех, в чьих жилах течет благородная кровь. Нам с тобой нет нужды отвлекаться на поведение людей обыкновенных.

Надеюсь, я смогла тебя убедить. Более того, я знаю, что нам с тобой для полного согласия довольно просто побеседовать по душам. Теперь тебе следует оставаться в Грешемсбери, пока не вернется мистер Гейзби. Сразу по его приезде переговори с ним; не жди, пока он первым к тебе обратится, и скажи ему так: попросив твоей руки, он настолько застал тебя врасплох, что в тот момент ты не сумела ответить ему с должной решительностью. Скажи ему, что ты польщена – но скажи об этом сдержанно, с холодным видом, – однако семейные обстоятельства не позволяют тебе принять его предложение, даже если бы не существовало иных причин для отказа.

А потом, дорогая Августа, приезжай сюда, к нам. Я знаю, ты будешь немножко удручена и подавлена после такого испытания, но я постараюсь тебя подбодрить. Когда мы окажемся вместе, ты лучше прочувствуешь ценность того высокого положения, которое сохранишь за собою, отказав мистеру Гейзби, и станешь меньше жалеть о том, что утратила – если, конечно, жалеть есть о чем.

Твоя любящая кузина,

P. S. Я очень расстроилась из-за Фрэнка, но я давно боялась, что он натворит глупостей. Я тут прослышала, что мисс Мэри Торн на самом деле даже не законная племянница этого вашего доктора Торна, но дочка какой-то несчастной девицы, которую доктор некогда совратил в Барчестере. Не знаю, много ли в том правды, но думаю, следует предостеречь твоего брата: вдруг поможет?

Бедняжка Августа! По правде сказать, она и впрямь заслуживала жалости, ведь все ее старания были подсказаны желанием поступить правильно – в ее понимании. К мистеру Моффату она была совершенно равнодушна; потому, когда она потеряла тот обрывок золотой фольги, ради которого мать научила ее продаться, сочувствовать ей не стоило. Но мистера Гейзби она и впрямь полюбила бы той любовью, на которую только была способна. С ним она жила бы в счастье, довольстве и респектабельности.

Письмо Августа составляла с особой тщательностью. Получив предложение руки и сердца, она не нашла в себе сил пренебречь мнением леди Амелии и выйти замуж, так сказать, по собственному разумению. Леди Амелия тиранила ее всю жизнь, и Августа изо всех сил старалась получить дозволение тиранки. Она пустила в ход множество мелких ухищрений, чтобы показать, что, в конце-то концов, мистер Гейзби не такой уж и плебей. Увы, все эти мелкие ухищрения пропали втуне. Леди Амелия, с ее-то железной волей, была из тех, кого на мякине не проведешь. Августа не могла служить одновременно Богу и маммоне. Ей пришлось выбирать: либо соблюсти верность божеству, которому поклонялась кузина, и лишиться мужа, либо предаться маммоне своих собственных склонностей и выйти замуж за мистера Гейзби.

Складывая прочитанное по первому разу письмо кузины, Августа на краткий миг подумала, не взбунтоваться ли. Разве она не может быть счастлива в миленьком суррейском домике, да еще имея, как ей уже пообещали, собственный выезд, даже если все Де Курси от нее отрекутся? Августе недвусмысленно дали понять, что ей не понравится холодный прием, заслуженно ожидающий миссис Мортимер Гейзби в замке Де Курси, но что, если ей и без замка Де Курси будет очень даже неплохо? Вот какие смутные мысли зарождались в ее голове.

И все же у Августы не хватило мужества. Низвергнуть тирана непросто; куда проще покориться, если привык к покорности. И вот было написано третье письмо: на нем переписка и заканчивается.

Мисс Августа Грешем – к леди Амелии Де Курси

Грешемсбери-хаус, июль 185*

Дражайшая моя Амелия!

Пишу тебе с запозданием: мне подумалось, что лучше отложить ответ до возвращения мистера Гейзби. Он приехал позавчера, а вчера я поступила по твоему совету – постаравшись выполнить его как можно точнее. Наверное, в целом так оно будет лучше. Как ты говоришь, родовитость налагает свои обязанности, так же, как и имеет свои привилегии.

Не вполне понимаю, что ты имеешь в виду, говоря о священниках, но это мы еще обсудим при встрече. Право, мне кажется, что если уж так придирчиво оценивать семью – а я уверена, что только так и надо! – то не следует делать исключений для кого бы то ни было. Если мистер Ориэл – парвеню, то Беатрисины дети не смогут похвастаться хорошим происхождением только потому, что их отец – священник, пусть даже и ректор. Со времени моего первого письма я узнала, что фирму основал прапрапрадед мистера Гейзби; и сколь многие, кто в те времена был никем, сегодня считаются знатью!

Но я говорю это все не потому, что пытаюсь оспорить твое мнение. Я с тобой согласна целиком и полностью – настолько, что сразу же решилась отвергнуть мистера Гейзби и в конечном счете так и сделала.

Когда я сказала, что вынуждена отказать ему по семейным соображениям, он спросил меня, говорила ли я с отцом. Я ответила, что нет и что в этом нет нужды, потому что про себя я все решила. Сдается мне, он не вполне меня понял, но, наверное, это уже не важно. Ты велела мне держаться с ним холоднее, и думаю, что он, вероятно, счел меня куда менее любезной, нежели прежде. В самом деле, боюсь, когда он впервые со мной объяснился, могло показаться, что я слишком явно его поощряю. Однако ж теперь все кончено, окончательно и бесповоротно! [Написав эти слова, Августа едва успела спасти лист бумаги: непрошеная слезинка чуть не оставила на нем предательскую кляксу.]

Вот теперь я могу признаться [продолжала она], по крайней мере тебе, что мистер Гейзби мне и в самом деле немножечко нравился. Мне кажется, его нрав и характер мне очень подходят. Но я вполне удовлетворена тем, что поступила правильно. Он изо всех сил пытался меня переубедить. То есть он много раз переспросил, не отложу ли я решение на какое-то время. Но я была тверда. Должна заметить, что он вел себя очень достойно, и мне действительно, по-настоящему кажется, что он любит меня искренне и преданно, но, конечно же, это не повод принести в жертву семейные соображения.

Да, родовитость налагает свои обязанности, так же, как и имеет свои привилегии. И я об этом не забуду. Забывать никак нельзя, иначе чем же и утешиться в своих страданиях? Ибо я понимаю, Амелия, что страдания – наш удел. Я знаю, что папа посоветовал бы мне ответить этому человеку согласием; полагаю, что и мама его поддержала бы, и Фрэнк, и Беатрис, если бы они только знали, что он мне нравится. Мне было бы не так горько, если бы мы все смотрели на дело одинаково, но как же тяжко нести бремя долга в одиночестве!

Впрочем, я приеду к тебе в гости, и ты меня ободришь и поддержишь. В том, что касается морального долга, я всегда чувствую себя куда увереннее в Курси, нежели в Грешемсбери. Мы с тобой обстоятельно побеседуем обо всем об этом, и на сердце у меня полегчает. Я буду к вам в следующую пятницу, если это вполне удобно для тебя и дорогой тетушки. Я уже сказала маме, что вы все меня ждете, и она возражать не стала. Напиши тотчас же, дражайшая Амелия, ведь сейчас весточки от тебя – мое единственное утешение.

Неизменно любящая тебя и бесконечно тебе признательная

P. S. Я пересказала маме то, что ты написала о Мэри Торн, и она ответила: «Да, полагаю, уже весь мир об этом знает, но даже если об этом известно всему миру, Фрэнку все равно». Она явно была очень рассержена, так что, видимо, это правда.

Здесь стоит дорассказать историю любви мистера Гейзби в подробностях и до конца, хотя мы тем самым несколько предвосхитим финал нашей повести. Ведь когда в последней главе Мэри будет умирать от разбитого сердца – ну или ее постигнет какая-нибудь иная участь, – вряд ли мы найдем случай поведать о мистере Гейзби и его аристократической избраннице.

Ибо ему все-таки удалось заполучить жену, в чьих жилах струился благородный ихор, сиречь кровь Де Курси – невзирая на все высокие принципы, столь красноречиво проповедуемые леди Амелией. Как верно подметила Августа, мистер Гейзби ее так и не понял. То, как она приняла его предложение в первый раз, заставило его думать (и вполне справедливо), что он ей по душе и что она ответит согласием; поэтому второй разговор поверг его в недоумение. Он попытался еще раз и еще, он умолял разрешить ему поговорить с мистером Грешемом, но Августа была тверда как кремень, и наконец он с досадой отступился. Августа же поехала в замок Курси и обрела у кузины утешение и поддержку, в которых так нуждалась.

Через четыре года – много времени спустя после того, как свершилась судьба Мэри Торн, поразив обитателей Грешемсбери словно удар молнии; когда Беатрис ждала второго ребенка, а каждая из сестер-двойняшек обзавелась официальным женихом, мистер Мортимер Гейзби приехал в замок Курси – разумеется, по делу. Конечно же, он был допущен к общему столу и все такое. Леди Амелия сама нас заверила, что граф с присущим ему добросердечием одаривал мистера Гейзби такими привилегиями. Будем надеяться, гость ими не злоупотреблял.

Но в тот раз мистер Гейзби задержался в замке надолго, и по городишку поползли престранные слухи касательно этого затянувшегося визита. Ни одна дщерь тогдашнего семейства Де Курси на тот момент еще не нашла себе супруга. Надо полагать, орлам непросто подыскать себе пару, если их численность в области обитания резко сократилась; все мы знаем, как трудно порою раздобыть подходящих мужей, когда у вас на руках несколько принцесс-протестанток.

Этим, вероятно, и объяснялся тот факт, что графиня по-прежнему жила в окружении всех своих незамужних дочек. Родовитость налагает свои обязанности, так же, как и имеет свои привилегии; и обязанности этих молодых дам, по всей видимости, состояли в том, чтобы отказывать всем воздыхателям, до сих пор преклонявшим пред ними колена. Но теперь по Курси пронеслась весть, что один воздыхатель преклонил колена не впустую; из Курси слух долетел до Барчестера, оттуда – в Грешемсбери, сильно поразив его обитателей, а одно злосчастное сердечко так бурно забилось в груди, что заслуживало бы жалости, узнай о его смятении хоть кто-нибудь. Воздыхатель этот звался Мортимером Гейзби.

Да, мистеру Мортимеру Гейзби ныне было даровано множество других привилегий помимо права трапезовать за общим столом и все такое. Он катался с барышнями в парке, и в присутствии других гостей все они болтали с ним запросто, по-дружески – все, кроме леди Амелии. Графиня даже называла его Мортимером и обращалась с ним как с членом семьи.

Наконец пришло письмо от графини к ее дражайшей сестрице Арабелле. Его следовало бы привести полностью, но вставлять в повествование еще одну эпистолу я побаиваюсь. Слишком уж это легкий способ изложения событий, а простота неизменно таит в себе опасность. В письме, после весьма пространной и туманной преамбулы, сообщалось, что Мортимера Гейзби – который оказался настоящим сокровищем во всех отношениях, образцом совершенства среди мужчин, – вот-вот примут в лоно семьи Де Курси как сына. Через две недели он поведет к алтарю… леди Амелию.

Далее графиня объясняла, что дорогая Амелия не написала сама, так как слишком поглощена подготовкой к своей новой роли – она, несомненно, ясно осознавала сопряженные с ней обязанности, равно как и привилегии, но она наказала матери пригласить двойняшек подружками невесты. Милочка Августа, как хорошо знала Амелия, слишком занята в связи с грядущим счастливым событием в семье мистера Ориэла и, конечно же, на бракосочетание приехать не сможет.

Итак, мистер Мортимер Гейзби был в самом деле принят в лоно семьи Де Курси и повел к алтарю леди Амелию, а двойняшки Грешем в самом деле приехали на свадьбу и выступили подружками невесты. И – что многое говорит о человеческой натуре! – Августа простила-таки свою кузину и спустя какое-то время нанесла визит в миленький суррейский домик, где некогда надеялась поселиться сама. Домик и в самом деле был бы очень славным местом, подумала про себя Августа, если бы не чрезмерная бережливость леди Амелии Гейзби.

Надо полагать, между кузинами имело место какое-никакое объяснение. Если так, то Августа им вполне удовлетворилась, согласившись со всеми доводами леди Амелии. Она ведь всегда с ней соглашалась и любила ее той любовью, что рождается из страха, смешанного с почтением. Все, что угодно, лишь бы не ссориться с кузиной Амелией!

Да и мистер Мортимер Гейзби в общем и целом в накладе не остался. Он не получил ни шиллинга приданого, но он на приданое и не рассчитывал. Более того, в нем и не нуждался. Куда неприятнее оказалась исключительная бережливость его благородной жены. А на бережливости она настаивала: раз уж она вышла замуж за бедняка (правда, мистер Гейзби бедняком не был), ей подобало вести его хозяйство рачительно и экономно. Ее брак – как она доверительно рассказывала Августе – налагал свои обязанности, так же, как и имел и свои привилегии.

Однако в целом мистер Гейзби не жалел о своем выборе; приглашая друзей к обеду, он мог как бы невзначай обронить, что леди Амелия будет очень рада их видеть; его брак придал ему блеска в клубе и веса в конторе; он выезжает в Курси пострелять куропаток, его приглашают в Грешемсбери и другие барсетширские усадьбы не только «отобедать за общим столом и все такое», но также и поучаствовать во всех развлечениях, которые может предложить сельское общество. Мистер Гейзби лелеет надежду, что благородный тесть в один прекрасный день сумеет ввести его в парламент.