Джанет ревностно ухаживала за сэром Луи и не беспокоила свою хозяйку, однако ж ей приходилось нелегко. Доктор распорядился, чтобы либо она, либо Томас неотлучно находились в спальне весь день, и распоряжения были выполнены слово в слово.

Сразу после завтрака баронет спросил про своего камердинера:

– Небось его треклятый носяра уже зажил, нет?

– Бедолаге здорово досталось, сэр Луи, – возразила старуха, думая про себя, что непросто будет уговорить Джонаса снова переступить порог дома.

– Ежели ты в услужении, так в постели разлеживаться некогда, – капризно прохныкал его хозяин. – Придется подыскать ему замену – кого-нибудь покрепче, кто себе нос не расквасит!

Томаса трижды или четырежды посылали в гостиницу, но безрезультатно. Джонас сидел в пивном зале, по виду живехонький, но с заклеенной пластырем физиономией и никак не мог заставить себя предстать в столь жалком виде перед своей усмирительницей.

Сэр Луи для начала велел служанке принести емуchasse-café. Джанет предложила ему сколько угодно кофе, но никакого «шасса».

– Приказано подать вам бокал портвейна в полдень, и еще один – в три часа дня, – заявила она.

– Да плевать я хотел на приказы, – вознегодовал сэр Луи, – сейчас же пришли ко мне моего камердинера!

Томаса вновь отправили за Джонасом, но тот явиться не пожелал.

– Вон в том саквояже в левом углу есть бутылочка одного средства, что я принимаю, – подай-ка ее сюда, – сделал новый заход сэр Луи.

Но обвести Джанет вокруг пальца не удалось. Никакого средства сверх тех, что прописаны доктором, она подносить не соглашалась, пока доктор не вернется. А тогда доктор сам, конечно же, даст больному все, что надобно.

Сэр Луи бушевал и бранился на чем свет стоит. Однако ж свои два бокала портвейна он выпил – и больше не получил ни капли. Раз или два он порывался встать и одеться, но при каждой такой попытке обнаруживал, что без Джо не справляется, поэтому, доктор, вернувшись, застал больного по-прежнему в постели.

– Я вам так скажу, – заявил он, как только его опекун переступил порог спальни. – Я не позволю, чтоб меня тут как в тюрьме держали.

– Как в тюрьме! Да ничего подобного.

– На то весьма похоже. Ваша служанка – вот эта самая старуха – имеет наглость заявлять, что без вашей указки ничего делать не станет.

– Что ж, здесь она совершенно права.

– Права! Уж и не знаю, что такое по-вашему «права», но я этого не потерплю. Хватит обращаться со мной как с ребенком, доктор Торн; даже и не думайте, что вам это с рук сойдет!

Последовала долгая, безобразная ссора, завершившаяся холодным примирением. Баронет заявил, что возвращается в Боксолл-Хилл, и настаивал на отъезде тем упрямее, что доктор решительно возражал. Однако ж его милость еще не прощупал сквайра и не высказал все, что думает, мистеру Гейзби; все это ему еще предстояло проделать, прежде чем он удалится в собственную загородную усадьбу. В конце концов сэр Луи решил, что уедет послезавтра.

– Пожалуйста, если вы будете хорошо себя чувствовать, – отвечал доктор.

– Хорошо чувствовать! – презрительно хмыкнул баронет. – Да с чего бы мне хворать-то? Тут у вас, прямо скажем, лишнего бокала не допросишься!

На следующий день сэр Луи проснулся совсем в ином настроении, и доктору пришлось еще горше. Вынужденное воздержание от неумеренного пьянства, несомненно, пошло баронету на пользу, но, лишившись доступа к спиртному, он настолько пал духом, что на него смотреть было больно. Он с плачем требовал своего камердинера, как дитя требует няньку, пока, наконец, доктор, сжалившись, не сходил сам в гостиницу и не привел Джонаса. Но и вернувшийся Джо мало чем мог помочь хозяину: ему не давали пронести в комнату ни вина, ни крепкого алкоголя, когда же он поискал дорожный погребец, оказалось, что убрали и его.

– Вы смерти моей хотите, не иначе, – буркнул баронет, когда доктор, сев у изголовья кровати, в сотый раз попытался втолковать подопечному, что жизнь его висит на волоске.

Доктор нисколько не сердился – сердиться на баронета было так же бессмысленно, как раздражаться на непонятливость собаки.

– Я делаю все, дабы вас спасти, – невозмутимо отвечал он. – Но, как вы сами только что сказали, у меня над вами власти нет. Покуда вы не слегли окончательно и находитесь в моем доме, вы ни в коем случае не получите средств к тому, чтобы окончательно себя погубить. Вам было бы очень полезно пробыть здесь неделю или дней десять – неделя или десять дней здорового образа жизни, возможно, поставили бы вас на ноги.

Сэр Луи заявил еще раз, что доктор смерти его хочет, и потребовал послать за своим поверенным, Финни, чтобы тот приехал в Грешемсбери за ним ухаживать.

– Посылайте, если хотите, – пожал плечами доктор. – Его приезд обойдется вам в три-четыре фунта, но никакого иного вреда он вам причинить не сможет.

– А еще я пошлю за Филгрейвом, – пригрозил баронет. – Я не собираюсь тут сдохнуть как пес под забором.

Что за тяжкое бремя легло на плечи доктора Торна – принимать в своем доме такого гостя, развлекать его, выхаживать, воспитывать и заботиться о нем почти как о родном сыне! Но выбора у доктора не оставалось: он дал обещание сэру Роджеру и теперь должен был исполнять волю усопшего. Более того, совесть не давала ему покоя, терзая его денно и нощно и порою повергая в глубокое уныние. Инкуб, которого посадили ему на шею, не вызывал у доктора никаких теплых чувств. Что миру пользы от такого человека, что такому человеку пользы от мира? Разве не суждена ему ранняя смерть? И чем раньше, тем лучше – не так ли?

А если сэр Луи протянет еще два года, что вполне возможно, сколько же вреда он сможет причинить, более того, обязательно причинит! Прости-прощай все надежды Мэри на Грешемсбери. Прости-прощай тот заветный план, что доктор лелеял в глубине души – надежда, что в один прекрасный день он от имени племянницы вернет Грешему-сыну утраченное имущество Грешема-отца. А тут ведь и год может иметь фатальное значение – да что там, полгода! Все вокруг хором твердят, что Фрэнк должен жениться на деньгах, и даже сам доктор, хоть и презирал браки по расчету, даже доктор вынужден был признать, что Фрэнк как наследник старинного, но обремененного множеством долгов имения не имеет права жениться так рано на девушке, у которой и шиллинга за душою нет. Мэри, его племянница, его ненаглядное дитя, с вероятностью, унаследует огромное состояние, но доктор не мог сказать об этом ни Фрэнку, ни отцу Фрэнка, пока жив сэр Луи. Что, если таким образом он добьется для племянницы этого брака, а сэр Луи доживет до того дня, когда вступит во владение своей собственностью? Как тогда доктору смотреть в лицо разгневанной леди Арабелле?

«Я не буду ждать чужой смерти ни ради себя, ни ради кого-то другого», – в сотый раз мысленно повторял доктор и в сотый же раз обвинял себя в том, что как раз чужой смерти и ждет. Только один путь видел он для себя. Он умолчит о завещании и будет всеми силами стараться сохранить эту никчемную жизнь, как если бы речь шла о сыне его собственных чресл. Над своими упованиями, надеждами и мыслями он не властен, но как именно поступать, решает сам.

– Послушайте, доктор, вы ведь на самом деле не думаете, что я того гляди помру? – спросил сэр Луи, когда доктор Торн снова его навестил.

– Я не думаю, я твердо знаю, что вы себя убьете, если будете продолжать вести такой образ жизни, как в последнее время.

– Но предположим, я возьмусь за ум и какое-то время поживу… ну, в общем, буду жить так, как вы мне укажете?

– Все мы в руках Господних, сэр Луи. Но если вы так поступите, вы по крайней мере дадите себе шанс – лучший из всех возможных.

– Лучший из всех возможных шансов? Да черт меня раздери, доктор! Сколько вокруг забулдыг пьют без просыху – в десять раз больше меня! – и живехоньки-здоровехоньки, в ящик сыграть и не думают. Ну полно вам, доктор, я ж знаю, что вы меня просто напугать пытаетесь, право, признайтесь, что так!

– Я пытаюсь сделать для вас все, что в моих силах.

– Бедный я, разнесчастный, и словечка-то доброго ни от кого не дождешься – ни единого доброго слова! – И сэр Луи горько разрыдался. – Послушайте, доктор, если вы снова поставите меня на ноги, я вам позволю из доходов с имения положить себе в карман пять сотен фунтов – Господом-Богом клянусь, позволю!

Доктор ушел обедать; баронету подали обед в постель. Аппетита у него не было – съел он от силы ложку-другую, но ему разрешили два бокала вина и добавили чуточку бренди в кофе. Это его немного взбодрило, и когда вечером доктор Торн вновь навестил больного, тот уже не был настолько подавлен. Более того, сэр Луи принял про себя судьбоносное решение и тут же поделился с доктором великим планом собственного перевоспитания.

– Доктор, – начал он, – сдается мне, вы человек честный; я и вправду так считаю.

Доктору Торну ничего не оставалось, кроме как поблагодарить баронета за столь лестное мнение.

– Вы ведь не разобиделись на меня за то, что я вам наговорил нынче утром, нет?

Доктор уже напрочь позабыл, какой именно повод для обиды дал ему сэр Луи, и заверил больного, что беспокоиться тому ровным счетом не о чем.

– Полагаю, вас порадует, если я оклемаюсь, ведь так?

Доктор подтвердил, что так оно и есть.

– Так вот, я вам что скажу: я сегодня много об этом думал – правда, думал! – и мне хочется поступить как правильно. А можно мне еще капельку того самого… ну, просто в кофе плеснуть?

Доктор налил баронету чашку кофе и отмерил в него чайную ложку бренди. В лице сэра Луи отразилось безутешное горе: к таким количествам своего любимого напитка он не привык.

– Мне вправду хочется поступать как надо, ей-богу, хочется; просто, понимаете, я ж один как перст на всем белом свете. Что до этих моих лондонских приятелей, думается, им всем на меня плевать.

Доктор Торн считал так же и не преминул об этом сказать. Он не мог не посочувствовать злополучному юноше, когда тот принимался жаловаться на свою горькую участь. Ведь его в самом деле вытолкнули в самостоятельную жизнь без какой-либо поддержки и заботы, и некому было наставить его на путь истинный.

– Дорогой мой друг, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, обещаю. Мне и в самом деле кажется, что ваши столичные товарищи только сбивают вас с толку. Расстаньтесь с ними, и все у вас будет хорошо, вот увидите.

– Вы так думаете, доктор? Что ж, я с ними расстанусь. Вот взять хоть Дженкинса: он из них всех самый приличный, да тоже только и знает, что тянуть из меня деньги. Ну да меня вокруг пальца не обведешь, не на того напали!

– Сэр Луи, вам лучше бы уехать из Лондона и совершенно переменить образ жизни. Перебирайтесь на какое-то время в Боксолл-Хилл – на два-три года или около того; поживите с вашей матушкой, займитесь фермерством.

– Что! Фермерствовать?

– Ну да, именно так и живут все помещики: возьмите хозяйство в свои руки – это займет ваши мысли.

– Что ж, доктор, так я и поступлю… при одном условии.

Доктор Торн приготовился слушать. Он понятия не имел, о каком условии пойдет речь, но не собирался давать согласие, пока не услышит от подопечного, что тот имеет в виду.

– А ведь между нами насчет этого уже был разговор, – промолвил баронет.

– Не припоминаю.

– Ну, как же, насчет того, чтоб мне жениться.

Доктор разом помрачнел: выражение его лица не сулило бедолаге ничего доброго. При всех дурных качествах сэра Луи Скэтчерда – при всем его эгоизме, скандальности, сибаритстве, черствости, корыстолюбии и невежестве, он, однако ж, не утратил способности испытывать что-то похожее на подлинную любовь. Можно предположить, что он и впрямь любил Мэри Торн и в ту минуту не лгал, уверяя: если ему отдадут Мэри, он постарается жить, следуя советам ее дяди. Он ведь просил о сущем пустяке, но, увы! в этом пустяке ему отказали.

– Я всецело одобряю ваше намерение жениться, но не понимаю, чем тут могу вам помочь.

– Так я ж, понятное дело, жениться хочу на мисс Мэри. Я ее люблю, вправду люблю, доктор Торн.

– Это невозможно, сэр Луи; совершенно невозможно. Вы оказываете моей племяннице большую честь, но я могу ответить за нее со всей определенностью: такое предложение даже не обсуждается.

– Да послушайте же, доктор Торн, что до брачного контракта и вдовьей доли, любые условия…

– Я не желаю больше ни слова слышать на эту тему; вы вольны пользоваться моим гостеприимством и оставаться в моем доме сколь угодно долго, но я вынужден настаивать, чтобы вы не докучали моей племяннице этим вопросом.

– Вы хотите сказать, она влюблена в молодого Грешема?

Терпение доктора лопнуло.

– Сэр Луи, – произнес он, – я многое могу простить вам ради вашего отца. Кое-что я готов простить в связи с вашим нездоровьем. Но вам следует знать – к настоящему времени вам пора бы уже и усвоить, – что есть вещи, которые простить невозможно. Я отказываюсь говорить с вами о моей племяннице, и зарубите себе на носу: я не позволю вам докучать ей. – И с этими словами доктор вышел из комнаты.

На следующий день баронет пришел в себя настолько, что к нему вернулись все его хамоватые манеры. Он бранил Джанет, настаивал, чтобы ему прислуживал его собственный камердинер; громко, хоть и тщетно, требовал вернуть дорожный погребец и распорядился назавтра подать ему почтовых лошадей. В тот день он встал с постели и пообедал у себя в спальне. На следующее утро сэр Луи лошадей отменил – потому что, как он не преминул сообщить доктору, до отъезда ему надо было кой о чем потолковать со сквайром Грешемом! С большим трудом доктор сумел внушить подопечному, что сквайр не готов обсуждать с ним дела; и наконец решили, что мистер Гейзби навестит баронета под докторским кровом. Мистер Гейзби согласился – лишь бы несносный баронет не заявился в Грешемсбери.

Вечером накануне визита мистера Гейзби сэр Луи соблаговолил спуститься к ужину. Впрочем, трапезовал он тет-а-тет с доктором. Мэри к столу не вышла; о ее отсутствии не было сказано ни слова. Увидеть ее вновь сэру Луи Скэтчерду уже не довелось.

В тот вечер сэр Луи держался крайне высокомерно: к нему вновь вернулись заносчивость и претенциозная гордость, какие, по его представлениям, приличествуют титулованному богачу. Переживая очередной упадок духа, он вел себя униженно и смиренно – в страхе перед прискорбной участью, которая, как он верил в такие минуты, ему, несомненно, уготована. Но таков уж был один из характерных для его болезни симптомов, что, стоило баронету немного окрепнуть физически, как тут же менялся и его душевный настрой и все страхи до поры до времени отступали.

За ужином они с доктором почти не разговаривали. Доктор стерег вино и гадал про себя, когда же снова почувствует себя хозяином в собственном доме. Сэр Луи сидел мрачный как туча, то и дело отпускал какую-нибудь дерзость касательно Грешемов и грешемсберийского имения и позволил Джо уложить себя в постель довольно рано.

Коляску приказали подать на следующий день к трем часам, а в два прибыл мистер Гейзби. Прежде ему еще не доводилось здесь бывать; с доктором Торном он познакомился лишь на ужине у сквайра. В этот раз он явился не к хозяину, но к баронету.

– Ага, ага, а вот и вы! Я очень рад, что вы приехали, мистер Гейзби, очень рад, – проговорил сэр Луи, старательно изображая важную персону – человека богатого и влиятельного. – Хочу задать вам несколько вопросов, чтобы промеж нас с вами прояснить все нюансы.

– Сэр Луи, вы хотели меня видеть, и я приехал, – со всем достоинством отвечал мистер Гейзби, – Но не лучше ли было бы предоставить ведение дел юристам?

– Юристы – это замечательно, не побоюсь этого слова, но, когда у человека так много вложено, как у меня в это самое грешемсберийское имение, как вы понимаете, мистер Гейзби, он не прочь сам приглядеть за своим добром. Мистер Гейзби, а вы вообще знаете, сколько мистер Грешем мне должен?

Мистер Гейзби, конечно же, знал точную сумму долга, но предпочел бы по возможности не обсуждать эту тему с сэром Луи.

– Какие бы правопритязания со стороны наследственного имущества вашего отца ни имелись в отношении имения мистера Грешема, насколько я понимаю, все они сейчас в руках доктора Торна как доверительного управляющего. Я склонен полагать, что вы в данный момент на Грешемсбери претендовать не можете. Причитающиеся проценты своевременно выплачиваются доктору Торну, и, если мне будет позволено заметить, я скажу, что не стоит ничего менять в существующем положении дел до тех пор, пока имущество не перейдет в ваши руки.

– Здесь я с вами решительно не согласен, мистер Гейзби –in toto[13], как мы некогда говаривали в Итоне. Вы хотите сказать, что я не могу судиться с мистером Грешемом; я не так уж в этом уверен, но, допустим, вы и правы. Однако ж я могу принудить доктора Торна позаботиться о моих интересах. Я могу через него потребовать немедленного погашения задолженности и в случае отказа наложить на Грешемсбери арест. И по правде говоря, мистер Гейзби, если мне не предложат какое-нибудь компромиссное соглашение, которое я счел бы небезвыгодным, именно так я и поступлю, причем немедленно. Мне должны почти сто тысяч фунтов – да-да, никому иному, как мне. Торн в данном случае – только имя. Деньги принадлежат мне, и, Богом клянусь, я позабочусь, чтобы они не уплыли из моих рук.

– Сэр Луи, вы сомневаетесь, что ваши деньги помещены под надежное обеспечение?

– Да, сомневаюсь. Сотня тысяч фунтов – сумма немаленькая, такой долг надежно обеспечить непросто. Сквайр нищ, а я не намерен допускать, чтобы нищий был мне должен такую кучу денег. Кроме того, я собираюсь вложить капитал в земельную собственность. Итак, говорю вам честно и откровенно, что намерен требовать погашения задолженности.

Мистер Гейзби, призвав на помощь все свое красноречие, подкрепленное профессиональным образованием, попытался втолковать сэру Луи, что это не в его власти.

– Не в моей! Что ж, мистер Грешем вскорости узнает, есть ли у меня власть. Когда человеку задолжали сто тыщ фунтов, уж верно, какая-никакая власть у него есть, я так считаю! Ну да посмотрим. Вы, вероятно, знакомы с Финни, нет?

Мистер Гейзби с невыразимым презрением ответствовал, что не имеет такого удовольствия. У них с мистером Финни разные сферы деятельности.

– Что ж, значит, познакомитесь и убедитесь, что он малый хваткий; ну то есть разве что мне будет сделано предложение, которое я сочту приемлемым.

Мистер Гейзби заявил, что не уполномочен делать какие бы то ни было предложения, и на том распрощался.

В тот же день сэр Луи отбыл в Боксолл-Хилл, переложив неприятную обязанность наблюдать, как он сам сводит себя в могилу, с плеч доктора на плечи матери. Решив обосноваться в усадьбе, баронет и не подумал поинтересоваться мнением леди Скэтчерд, да и с доктором, уезжая из Грешемсбери, особо считаться не стал. Он снова закутался в меха, нетвердой походкой доковылял до коляски, которой предстояло увезти его прочь, и кое-как забрался внутрь.

– Мой камердинер на месте – на заднем сиденье, я надеюсь? – спросил сэр Луи у Джанет.

Доктор вышел к садовой калитке попрощаться с гостем.

– Нет, сэр, он еще не выходил, – почтительно отозвалась Джанет.

– Ну так вытурите его из дому немедленно! Я не собираюсь ждать тут весь день – мне мое время дорого!

– Я загляну как-нибудь в Боксолл-Хилл вас проведать, – промолвил доктор. Теперь, когда пришло время прощаться, сердце его смягчилось к подопечному, несмотря на все его хамство.

– Если вы к нам заглянете, я, конечно же, буду рад вас принять – ну то есть как гостя и все такое. Что до врачебной помощи, если она мне понадобится, я пошлю за Филгрейвом.

Таковы были последние слова баронета – коляска рывком тронулась и покатила прочь.

Доктор, возвращаясь в дом, не сдержал улыбки при мысли о предыдущем пациенте доктора Филгрейва в Боксолл-Хилле.

– Удастся ли уговорить доктора Филгрейва снова переступить порог Боксолл-Хилла, даже того ради, чтобы вызволить баронета из моих рук – это еще вопрос, – пробормотал про себя Торн.

– Он уехал, дядя? Правда уехал? – промолвила Мэри, выглядывая из комнаты.

– Да, родная, уехал, бедолага.

– Может, он и бедолага, но, дядя, до чего же неприятно жить с ним под одним кровом! Я вот уже два дня толком и не ужинала.

– А я, с тех пор как он обосновался в доме, чаю почитай что и не пил. Ну ничего, нынче вечером все наверстаю!