Задолго до того, как доктор вернулся домой после вышеописанного семейного ужина, Мэри узнала, что Фрэнк уже в Грешемсбери. В течение двенадцати месяцев она не получала никаких известий ни о нем, ни от него, ни словечка, ни послания, а в ее возрасте двенадцать месяцев – это долгий срок. Придет ли Фрэнк повидаться с нею вопреки своей матушке? Известит ли ее о своем возвращении письмом, даст ли о себе знать как-нибудь иначе? А если нет, что ей делать? А если да – что тогда? Как тяжко решиться, как тяжко оказаться брошенной и как тяжко осмелиться пожелать, чтобы ее все-таки не бросали! Мэри продолжала убеждать себя, что лучше бы им с Фрэнком остаться чужими друг другу, и с трудом удерживалась от слез при пугающей мысли о том, что так оно и будет. Возможно ли, что ему по-прежнему есть до нее дело, после столь долгой разлуки и путешествий по свету? Нет, она забудет про его предложение руки и сердца; но, едва приняв такое решение, девушка признавалась себе самой, что такое не забудется – такое стереть из памяти невозможно!

Вот вернется дядя, и она хоть что-нибудь да узнает. Мэри сидела в одиночестве, держа перед собою книгу, и не могла прочесть ни строчки. Доктора Торна и его подопечного ждали домой около одиннадцати, потому девушка очень удивилась, когда пролетка подкатила к дверям еще до девяти.

Тотчас же послышался громкий, сердитый голос дяди: доктор звал Томаса. На беду ни Томаса, ни Бриджет рядом не случилось: они, позабыв обо всех подлунных заботах, блаженно сидели под буковым деревом в парке. Джанет со всех ног кинулась к калитке. Сэр Луи громко требовал, чтобы его немедленно отвезли в его собственный дом в Боксолл-Хилле, и клялся и божился, что не потерпит больше оскорбительного докторского надзора.

В отсутствие Томаса доктор был вынужден прибегнуть к содействию кучера. Вдвоем они извлекли баронета из пролетки, причем немало пострадали окна и докторская шляпа. Тем же манером его доставили наверх и наконец-то с помощью Джанет уложили в постель; доктор оставался в спальне до тех пор, пока гость не уснул. Только тогда он спустился в гостиную к Мэри. Нетрудно догадаться, что он был не то чтобы в настроении рассказывать про Фрэнка Грешема.

– Ну и что мне с ним делать? – воскликнул доктор едва ли не в слезах. – Что мне с ним делать?

– А нельзя ли отослать его обратно в Боксолл-Хилл? – предположила Мэри.

– Да, чтобы он там довел себя до смерти! Впрочем, это все равно: он доведет себя до смерти где угодно. Ох! Нет мне добра от этой семейки!

Тут, внезапно вспомнив о некоторых событиях из жизни Скэтчердов, доктор обнял Мэри, поцеловал, и призвал благословение на ее голову, и заявил, что, несмотря на это все, он счастливый человек.

О Фрэнке тем вечером не было сказано ни слова. На следующее утро сэр Луи проснулся совершенно разбитым и слезно умолял дать ему чего-нибудь подкрепляющего. Сэр Луи не просто ослаб – он пребывал в таком жалком, плачевном состоянии и настолько пал духом, что доктор Торн на всякий случай убрал бритву за пределы его досягаемости.

– Ради всего святого, позвольте мне глотнутьchasse-café, я ж к нему привычен, спросите хоть у Джо, он подтвердит! Вы ж не хотите моей смерти, правда?

И баронет разрыдался жалобно, как ребенок, а когда доктор оставил его и спустился позавтракать, принялся униженно упрашивать Джанет принести ему бутылку кюрасао, припрятанную в одном из саквояжей. Однако Джанет была верна хозяину и на просьбы не поддалась.

В конце концов доктор все-таки дал ему немного вина, а затем, оставив строжайшие распоряжения касательно ухода за больным – Бриджет и Томас уже вернулись в дом, – отправился навестить нескольких своих давно обделенных вниманием пациентов.

А Мэри вновь осталась одна, и мысли ее устремились к возлюбленному. Как ей сохранить самообладание при первой встрече? А ведь рано или поздно они неминуемо встретятся. Невозможно жить в одной деревне и ни разу и не увидеться. Если она столкнется с ним у церковной двери, как ей частенько доводилось сталкиваться с леди Арабеллой, как себя повести? Леди Арабелла всегда улыбалась своей сдержанной, саркастической улыбочкой, чуть наклоняла голову в знак узнавания – тем встреча и заканчивалась. Не испробовать ли ей саркастическую улыбочку и легкий кивок на Фрэнке? Увы! Девушка знала, до такой степени она собою не владеет.

Так размышляя, Мэри замерла у окна гостиной, глядя в сад; она оперлась на подоконник – теперь головка ее оказалась, словно в рамке, в окружении душистых вьюнов.

– Во всяком случае, сюда он не придет, – проговорила она и с глубоким вздохом отвернулась от окна.

А вот и он, Фрэнк Грешем собственной персоной! Он стоял посреди гостиной, прямо перед Мэри, прекрасный, как Аполлон. Следующей ее заботой было высвободиться из его объятий. Как так вышло, что она в них оказалась, она так и не поняла.

– Мэри, моя Мэри, любовь моя! Моя ненаглядная! Любимая! Дражайшая! Лучшая и единственная на свете! Мэри! Милая Мэри! Неужто ты мне ни словечка не скажешь?

Нет, она не смогла бы выговорить ни слова, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Все ее силы уходили на то, чтобы не расплакаться. Вот тебе и саркастическая улыбочка и легкий кивок, которыми она думала поприветствовать Грешема-младшего; вот тебе и отчужденность, которой полагалось перерасти в безразличие; вот тебе и встреча, в ходе которой она должна была показать, что прекрасно владеет собою – даже если над сердцем своим не властна! Фрэнк привлек ее к широкой груди, а Мэри могла лишь закрывать лицо руками, и то без особого успеха. «Он любит другую», – говорила Беатрис. «Как бы то ни было, меня он любить не станет», – нашептывало ее собственное сердечко. Но вот и ответ!

«Ты же понимаешь, что не можешь выйти за него замуж», – говорила Беатрис. Ах! Если это действительно так, разве его объятия не предосудительны для них обоих? И однако ж Мэри переполняло счастье. Она попыталась оттолкнуть Фрэнка, но что за слабая вышла попытка! Прежде ее гордость была глубоко уязвлена, и не презрением леди Арабеллы, но убеждением, что росло и крепло в ее груди: хоть она и отдала свое сердце безоговорочно, хоть и рассталась с ним навсегда и полностью, она ничего не получила взамен. Мир, ее мир, конечно же, знал, не мог не знать, что она полюбила – и полюбила безответно. Но вот теперь возлюбленный у ее ног: едва закончилось его вынужденное изгнание, он сей же миг примчался сюда. Ну как ей не ликовать и не радоваться?

Все вокруг твердили в один голос, что выйти за него замуж она не может. Что ж, вероятно, так и есть; более того, Мэри, когда об этом задумывалась, понимала, что постановление это, скорее всего, соответствует истине. Но если так, это не его вина. Фрэнк ей верен, и это успокаивало ее гордость. Он, застав ее врасплох, добился от нее признания в любви. Как часто сожалела она об этой своей слабости, но сейчас для сожалений места не осталось. Она готова была вынести любые страдания, ведь если возлюбленный страдает заодно с нею, это и страданием-то не назовешь!

– Как, Мэри, так-таки ни одного слова? Выходит, зря я столько мечтал и так терпеливо ждал – неужто после всего этого ты меня все-таки не любишь?

Ох, Фрэнк! Невзирая на все, что было уже сказано тебе в похвалу, какой же ты дурень! Ну зачем тебе понадобились слова? Разве ее сердце не бьется рядом с твоим? Разве она не стерпела твои ласки? Гневалась ли она хоть сколько-нибудь, отстраняясь от твоих поцелуев? Бриджет, когда Джонас вздумал приставать к ней с нежностями в кухне, расквасила ему нос скалкой. Но когда в тот же грех – вероятно, ничуть не меньший! – впадал Томас, она проявляла суровость лишь на словах. Мисс Торн в гостиной, если бы ей понадобилось защитить себя, несомненно, изыскала бы к тому средства, хотя, вероятно, и не столь кровопролитные.

Наконец Мэри удалось высвободиться: теперь она и Фрэнк стояли на некотором расстоянии друг от друга. Она не могла надивиться на любимого. Эта длинная, шелковистая борода, которая только что едва не касалась ее лица, была ей внове; весь его облик преобразился – изменилось и выражение лица, и походка, и даже голос. Неужто это тот самый Фрэнк, который каких-то два года тому назад по-мальчишески толковал ей о любви в грешемсберийских садах?

– Разве я не заслужил ни слова привета, Мэри?

– Как можно! Мистер Грешем, добро пожаловать домой!

– Мистер Грешем! Скажи, Мэри, скажи правду – что-то случилось? Там, в усадьбе, я спросить не мог.

– Фрэнк, – пролепетала она и умолкла, не в силах ничего к тому добавить.

– Будь со мной честна, Мэри, будь честной и храброй. Некогда я предложил тебе руку; вот она. Ты ее примешь?

Мэри с тоской смотрела в его глаза: как рада была бы она принять эту руку! Но, хотя в таких случаях девушка может проявить честность, повести себя храбро куда труднее!

А Фрэнк по-прежнему протягивал руку.

– Мэри, – промолвил он, – если тебе она нужна, она твоя в счастье и в горе. Возможно, нас ждут трудности, но если ты меня любишь, мы преодолеем их вместе. Я свободный человек; я волен распорядиться собою так, как мне угодно, – с учетом моих обязательств перед тобой. Вот моя рука. Принимаешь?

И Фрэнк в свой черед заглянул ей в глаза и стал терпеливо ждать: он твердо вознамерился получить ответ.

Мэри медленно подняла руку – и потупилась. Уронила руку – и приподняла ее снова, и наконец ее легкие точеные пальчики легли на его широкую открытую ладонь.

И тут же были крепко-накрепко стиснуты, и вся ее хрупкая кисть утонула в его руке.

– Вот теперь ты моя навсегда! – воскликнул Фрэнк. – И никто больше нас не разлучит! Моя Мэри, жена моя!

– Ох, Фрэнк, но ведь это неблагоразумно? Ведь это дурно?

– Неблагоразумно! Мне осточертело благоразумие! Ненавижу благоразумие. А что до «дурно» – вот еще! Я говорю, что ничего дурного в том нет, ровным счетом ничего дурного, если мы любим друг друга. А ты ведь меня любишь, Мэри, правда? Любишь! Разве нет?

Он не отступался – не позволил ей уклониться от прямого ответа; когда же к девушке вернулся дар речи, нужные слова слетели с губ словно бы сами собою:

– Да, Фрэнк, я люблю тебя; будь дело только в этом, тебе нечего было бы бояться.

– Значит, я ничего не буду бояться.

– Ах, но твой отец, Фрэнк, и мой дядя! Я никогда не заставлю себя сделать ничего такого, что огорчит кого-то из них.

Конечно же, Фрэнк тут же привел все свои самые веские доводы. Он или пойдет работать, или возьмет в аренду ферму. Он согласен подождать; ну то есть несколько месяцев.

– Несколько месяцев, Фрэнк! – воскликнула Мэри.

– Ну, скажем, шесть.

– Ох, Фрэнк!

Но Фрэнка было не остановить. Он выполнит любую отцовскую просьбу. Любую, кроме одной-единственной. Он не откажется от той, кого выбрал себе в жены. Просить его об этом неразумно, недопустимо, непорядочно! И тут Фрэнк ударился в пафос.

У Мэри не нашлось доводов, которые она искренне могла бы всему этому противопоставить. Она так и не высвободила руку – и чувствовала себя счастливее, нежели когда-либо со времен достопамятной прогулки на ослике в Боксолл-Хилле.

– Но, Мэри, – внезапно посерьезнел Фрэнк. – Мы должны быть стойкими и хранить верность друг другу. Никто не сумеет отговорить меня от моего намерения; пообещаешь ли ты мне то же самое?

Ее рука по-прежнему покоилась в его руке; Мэри подумала немного, прежде чем ответить. Но могла ли она сделать для него меньше, нежели был готов сделать ради нее он?

– Да, – произнесла она очень тихо и вдумчиво, – я буду тверда. Ничьи слова не поколеблют моей решимости. Но, Фрэнк, нам придется подождать.

В ходе этой встречи больше не произошло ничего такого, что следовало бы увековечить на этих страницах. Мэри трижды напоминала Фрэнку, что ему уже пора, прежде чем тот действительно ушел; наконец, она вынуждена была взять дело в свои собственные руки и довести гостя до двери.

– Как ты торопишься от меня избавиться, – посетовал юноша.

– Ты пробыл тут уже два часа, тебе пора уходить. Что люди подумают?

– Да какая разница? Пусть себе думают то, что есть: после годовой разлуки мне так много нужно сказать тебе.

Однако ж наконец Фрэнка все-таки удалось выпроводить, и Мэри осталась одна.

Хоть Фрэнк и задержался в докторском доме, его ждала тысяча разнообразных дел: ими Грешем-младший тотчас же и занялся. Он, безусловно, был влюблен по уши, но это не мешало ему проявлять интерес и к прочим занятиям. Во-первых, ему хотелось повидаться с Гарри Бейкером и полюбоваться на его жеребца. Гарри было отдельно поручено приглядывать за вороным конем Фрэнка, и Фрэнку не терпелось порасспросить, что его четвероногий любимец поделывал на каникулах. Надо было наведаться на псарни и – во вторую очередь – навестить распорядителя охоты. Словом, за один день не обернешься; притом распланировать эти визиты следовало совместно с Гарри; не стоило забывать и про двух щенков пойнтера.

И Фрэнк, расставшись со своей суженой, занялся всеми этими неотложными делами так рьяно, как будто вовсе и не был влюблен, так рьяно, как будто и не говорил о том, что намерен пойти работать, а ведь это неизбежно разлучило бы его с лошадьми и собаками. Но Мэри осталась сидеть у оконца, думая о своей любви и ни о чем другом. Теперь эта любовь для нее составляла весь мир. Она пообещала, что никто и ничто не заставит ее отречься от Фрэнка, и обещание это ей следовало сдержать. Сдержать, хотя бы все Грешемы, за исключением одного, выступили против нее единым строем; сдержать, даже если воспротивится и ее родной дядя.

И могла ли она не дать такого обещания, когда ее так упрашивали? Могла ли она сделать для любимого меньше, нежели он был готов сделать ради нее? Ей станут говорить о девичьей скромности, примутся объяснять, что она запятнала свою белоснежную броню, признавшись в любви к тому, чья семья не готова ее принять. Пусть себе говорят! Честь, честность и правда, чистосердечная правда, самоотреченная правда, и верность одного человека другому дороже девичьей скромности – во всяком случае, дороже разговоров о ней. Мэри дала слово не ради себя. Она помнила о своем положении и сопряженных с ним трудностях, помнила, чего оно стоит. Фрэнк мог многое предложить ей и многое дать, у нее же не было ничего, кроме нее самой. У него было имя, фамильная слава, семья, честь и то, что в конечном счете – по крайней мере в ее глазах – покажется богатством. А у нее – ни происхождения, ни доброго имени, ни приданого. Он явился сюда со всем пылом страсти, в искреннем порыве сердца, и молил ее о любви. Но ее любовь уже и без того вручена ему. Тогда он потребовал клятву верности, и она признала за ним право требовать такую клятву. Она будет принадлежать Фрэнку Грешему, если однажды он сможет назвать ее своей.

Но пусть договоренность этим и ограничится. Мэри всегда будет помнить, что, хотя в ее власти сдержать свою клятву, Фрэнк, возможно, не сумеет сдержать свою. Непререкаемый принцип, выдвинутый грешемсберийскими властями предержащими, указ, вменяющий Фрэнку в обязанность жениться на деньгах, затронул за живое и впечатлительную Мэри. Как печально, если величие Грешемсбери падет во прах и древний дом утратит былую славу! Вероятно, Фрэнку тоже следует осознать, что ему должно жениться на деньгах. Жаль, что он не понял этого раньше, но она, во всяком случае, жаловаться не станет.

Мэри замерла у открытого окна, прислонившись к косяку, рядом лежала позабытая книга. Когда Фрэнк наконец уехал, солнце стояло в зените, но еще до того, как она стронулась с места, лучи его заструились в комнату с запада. Поутру ее первая мысль была: а придет ли Фрэнк повидаться с нею? Ее последняя мысль, куда более утешительная, уже не полнилась всепоглощающим страхом: а хорошо ли, а правильно ли, если он придет снова?

Первыми звуками, достигшими ее слуха, были дядюшкины шаги: доктор поднимался в гостиную, перепрыгивая через три ступеньки. Ступал он всегда тяжело, но, будучи расстроен и встревожен, шел медленно, а будучи просто утомлен обычной работой, поспешал очень резво.

– Ну и жарища! – воскликнул он, бросаясь в кресло. – Ради всего святого, дай чего-нибудь попить!

А надо сказать, что доктор был большим любителем прохладительных напитков. В его доме лимонад, смородиновый сок, оранжад и вода с малиновым уксусом расходовались галлонами. Он частенько предостерегал своих пациентов против злоупотребления такими напитками – они, мол, приводят к расстройству пищеварения, – но сам поглощал их в таком количестве, что хватило бы испортить пищеварение целой семье.

– Фу-ух! – выдохнул он, сделав большой глоток. – Вот так-то лучше! Ну что ж, чего у нас новенького?

– Дядя, это ж вы из дома выезжали, вот вас и надо о новостях спрашивать. Как там миссис Грин?

– По правде сказать, плохо – предсказуемые последствия хандры и одиночества.

– А миссис Оуклират?

– Идет на поправку: у нее ж десятеро ребятишек на руках, а близнецы еще от груди не отняты. А этот что поделывает? – И доктор указал пальцем в сторону комнаты, занятой сэром Луи.

Мэри почувствовала укол совести: она ведь ни разу не спросила, как там сэр Луи. Более того, за весь день даже и не вспомнила, что баронет гостит в доме.

– Да ничего особенного не поделывает. Джанет от него ни на шаг не отходит.

– Пил?

– Честное слово, дядя, не знаю. Думаю, не пил, если при нем Джанет. Но, дядя…

– Да, родная… а налей-ка мне еще!

Мэри наполнила стакан и, передавая его дяде, обронила:

– Сегодня Фрэнк Грешем приезжал.

Прежде чем ответить, доктор одним глотком осушил стакан и отставил его в сторону, и даже тогда ограничился кратким:

– О! Фрэнк Грешем.

– Да, дядя.

– И как он тебе – хорошо выглядит, а?

– Да, дядя, думаю, он выглядит очень хорошо.

Доктору Торну нечего было к тому прибавить, так что он встал и отправился к своему больному.

«Если он не одобряет нас, почему так прямо и не скажет? – спрашивала себя Мэри. – Почему не даст мне совета?»

Но пока сэр Луи Скэтчерд лежал здесь, в спальне, в столь жалком состоянии, давать советы было непросто.