В течение последнего года сэр Луи Скэтчерд с большим успехом обрушивал на Грешемсбери неприятности, неурядицы и огорчения. Теперь, когда принимать меры к собственному спасению было поздно, доктор Торн обнаружил, что завещание сэра Роджера навязало ему обязанности, которые практически невозможно исполнить. Сэр Луи, хоть отец и пытался представить его ребенком в глазах закона, был далеко не ребенок. Он знал свои права и был твердо намерен их отстаивать. Не прошло еще и трех месяцев после кончины сэра Роджера, как доктор оказался вовлечен в бесконечные судебные дрязги с вульгарным барчестерским стряпчим, который выступал от имени его же, докторского, подопечного.

Пострадал не только доктор, но и сквайр и все, кто до сих пор вел дела сквайра. Доктор Торн скоро понял, что его втягивают в тяжбу не только с барчестерским стряпчим мистером Финни, но и с самим сквайром. В то время как душеприказчика донимал Финни, сам он вынужден был донимать мистера Грешема. Торн не был юристом, и, хотя неплохо справлялся с ролью посредника между сквайром и сэром Роджером и даже, пожалуй, сколько-то гордился своими юридическими талантами в этом деле, оказался совершенно неспособен посредничать между сэром Луи и мистером Грешемом.

Так что ему пришлось нанять адвоката – за свой собственный счет, и было очень похоже на то, что на это постепенно уйдет вся сумма, полученная доктором в наследство от сэра Роджера. В процесс вовлеклись и адвокаты сквайра – вовлеклись на горе бедному мистеру Йейтсу Амблби: обнаружилось, что вверенные ему дела в страшном беспорядке. Отчетность мистера Амблби пестрела ошибками, в мыслях царил хаос, и, будучи приперт к стенке хватким джентльменом, явившимся из Лондона, сам он признал, что «малость запутался в цифрах». Так что спустя какое-то время его отстранили от работы, а распоряжаться изрядно сократившимися доходами от сдаваемых в аренду земель грешемсберийского имения был поставлен мистер Гейзби, хваткий джентльмен из Лондона.

Словом, в Грешемсбери все шло наперекосяк – исключение составлял разве что мистер Ориэл с его сватовством. Мисс Гашинг объясняла смещение мистера Амблби тем, что Беатрис будто бы лишь с превеликим трудом одержала победу в борьбе за мистера Ориэла. Ибо мисс Гашинг приходилась родней чете Амблби и вот уже многие годы считалась членом семьи. Если бы она из кожи вон лезла, как мисс Грешем, то с легкостью заполучила бы мистера Ориэла – о да, играючи! – да только она не опустится до такого рода ухищрений, – приговаривала юница. Но хоть до ухищрений она и не опустилась, Грешемы все равно затаили зло, вот бедного мистера Амблби и выставили из дому. Нам в это не особо верится: победители обычно великодушны. Однако ж мисс Гашинг так часто твердила об этом якобы непреложном факте, что, по всей видимости, и сама себе поверила.

Итак, в Грешемсбери все шло наперекосяк, а самому сквайру приходилось и вовсе несладко. Амблби, по крайней мере, всецело от него зависел, с ним не нужно было церемониться. Сквайр мог повидаться с ним когда и где вздумается и как вздумается с ним обращаться, в дурном расположении духа отчитать его, в хорошем настроении – посмеяться над ним. Все это мистер Амблби понимал и сносил безропотно. А вот мистер Гейзби был джентльменом совсем иного свойства: младшим компаньоном конторы господ «Гемпшен, Гейзби и Гейзби» на Маунт-стрит, которая не оскверняла себя никакой иной деятельностью, кроме посреднической, и то в самых высших ее проявлениях. Эта фирма составляла договоры аренды и управляла имуществом и герцога Омниума, и лорда Де Курси, и леди Арабелла со времен своего замужества только и мечтала, чтобы грешемсберийские земельные угодья оказались в ведении элегантнейшей конторы на Маунт-стрит с ее обходительностью, и опытом, и безукоризненной юридической компетенцией.

Сквайр долго противился: ему больше нравилось, что все делается под его приглядом руками злополучного мистера Йейтса Амблби. Но теперь, увы! сопротивляться и дальше было невозможно. Мистер Грешем оттягивал роковой день как мог. Он откладывал отвратительное разбирательство до тех пор, пока оно, по всей видимости, не начало разбирать само себя. Когда стало совершенно ясно, что от мистера Амблби необходимо избавиться, сквайру ничего уже не оставалось, кроме как угодить в загребущие руки господ Гемпшена, Гейзби и Гейзби.

Не стоит думать, будто господа Гемпшен, Гейзби и Гейзби хоть сколько-то походили на обыкновенных адвокатов. Они не писали писем по шесть шиллингов и восемь пенсов за штуку, не взыскивали долгов, не подавали исковых заявлений, не брали плату за каждый лист ин-фолио, заполненный всевозможными «принимая во внимание» и «в соответствии с вышеизложенным», они не марали рук грязной работой и, вероятно, представляли себе обстановку в здании суда не лучше любой юной леди, живущей в Мейфэре по соседству от конторы. Нет, их деятельность состояла в том, чтобы управлять собственностью великих людей, заключать договоры аренды, оформлять сделки по уступке прав, составлять брачные контракты и заботиться об исполнении завещаний. Время от времени им приходилось также договариваться о ссудах, но подразумевалось, что это делается через доверенных лиц.

Фирма существовала на протяжении вот уже ста пятидесяти лет, и название ее частенько менялось, но в него всегда входили Гемпшены и Гейзби, пусть и в разных комбинациях; имена не столь сакральные туда просто не допускались. Некогда на табличке значилось «Гейзби, Гейзби и Гемпшен», затем «Гейзби и Гемпшен», затем «Гейзби, Гемпшен и Гемпшен», затем «Гемпшен, Гемпшен и Гейзби», а теперь – «Гемпшен, Гейзби и Гейзби».

Мистер Гейзби, младший компаньон фирмы, был весьма элегантным молодым человеком. Глядя, как он разъезжает верхом по Роттен-роу, вы бы ни за что не приняли его за судейского, а если бы и приняли, то-то он бы удивился. Он успел слегка полысеть – будучи, как говорится, не первой молодости: ему исполнилось тридцать восемь полных лет. Однако роскошная пара черных как смоль бакенбардов с лихвой искупала недостачу волос на голове, глаза у него были темные, нос – орлиный, губы – четко очерченные, волевые, как принято говорить, и одевался он неизменно по последней моде. Дело в том, что мистер Мортимер Гейзби, младший компаньон в фирме «Гемпшен, Гейзби и Гейзби» никоим образом не причислял себя к той неприятной породе, которую простые смертные называют «мелкой сошкой».

Когда в фирму обратились с просьбой помочь мистеру Грешему выпутаться из затруднений и когда эти почтенные господа ознакомились с положением дел, поначалу они не выразили желания взяться за работу. Но наконец согласились – не иначе как из уважения к клану Де Курси, – и мистер Гейзби-младший отправился в Грешемсбери. После того прошло немало горьких дней, прежде чем бедняга сквайр снова почувствовал себя хозяином в собственных владениях.

Тем не менее когда мистер Мортимер Гейзби наезжал в Грешемсбери, а это случалось не раз и не два, его всегда принималиen grand seigneur[10]. Для леди Арабеллы он стал самым желанным гостем, ведь впервые в жизни она смогла доверительно беседовать о финансовых делах своего мужа с человеком, который взял на себя управление собственностью сквайра. Кроме того, мистер Гейзби был любимцем леди Де Курси, в Лондоне слыл человеком светским, словом, совсем не походил на бедолагу мистера Амблби, и его всегда встречали улыбками. Он умел понравиться, старался угодить в сотне мелочей, и спустя несколько месяцев после знакомства с ним Августа заявила своей кузине, леди Амелии, что мистер Гейзби был бы истинным джентльменом, вот только в семье его, увы, одни судейские. Леди Амелия улыбнулась своей характерной аристократической улыбкой, чуть передернула плечиками и отвечала, что «мистер Мортимер Гейзби – славный малый, очень-очень славный в своем роде». Бедняжка Августа почувствовала, что ее осадили, и, вероятно, вспомнила про портновского сына, но поскольку мнение леди Амелии обжалованию не подлежало, на тот момент старшая мисс Грешем ничего больше не сказала в защиту мистера Мортимера Гейзби.

Все эти бедствия, наихудшим из которых явился мистер Мортимер Гейзби, на голову бедного сквайра навлек сэр Луи Скэтчерд. Иные станут утверждать, что сквайр сам навлек их на свою голову, войдя в долги; безусловно, это так, но правда и то, что вмешательство баронета было совершенно излишним, неприятным и, можно даже сказать, злонамеренным. В надежных руках доктора его интересам ничто не угрожало, и на самом-то деле баронет не имел законного права принимать решения, но ни доктор, ни сквайр не были в силах ему воспрепятствовать. Мистер Финни отлично знал, что делает, даже если сэр Луи слабо представлял себе, во что ввязался. Так все трое изводили друг друга, каждый через собственного поверенного, и каждый не доверял остальным, мучился и чувствовал себя до крайности неловко. Доктор страдал и вовсе безвинно: он-то никаких денег ни у кого не занимал и в долгах не запутался.

Не было особых причин надеяться, что приезд сэра Луи в Грешемсбери улучшит положение дел. Предполагалось, что приезжает он не для того, чтобы уладить несогласия полюбовно, но скорее с целью приглядеть за своим добром: эта фраза теперь постоянно была у него на устах. Скорее всего, он счел бы нужным, приглядывая за своим добром в Грешемсбери, наговорить много чего неприятного сквайру, так что доктор не ждал добра от этого визита.

Когда мы в последний раз виделись с сэром Луи – почти год назад, – тот был полон решимости предложить мисс Торн руку и сердце. Этот свой замысел он привел в исполнение дня через два после того, как Фрэнк Грешем проделал то же самое. Баронет откладывал признание до тех пор, пока не откупил у своего приятеля Дженкинса арабскую кобылку, воображая, что такой подарок точно отвратит сердце Мэри от ее второго воздыхателя. Бедняжка Мэри вынуждена была отвергнуть и баронета, и кобылку, и выстрадала при этом немало. Разозлить сэра Луи было легко, а вот утихомирить непросто, и Мэри пережила немало неприятных минут – баронет так ей докучал, что со стороны любого другого она сочла бы это наглостью. Однако ж сэру Луи пришлось, хочешь не хочешь, смириться с ее отказом – он упорствовал в течение трех дней, а потом раздосадованно возвратился в Лондон, и с тех пор Мэри его не видела.

За первым письмом мистера Грейсона последовало и второе, а за вторым последовал баронет собственной персоной. Он тоже требовал, чтобы его принималиen grand seigneur – пожалуй, еще более настоятельно, чем сам мистер Мортимер Гейзби. Он прикатил от Барчестерской станции в ландо, запряженном четырьмя почтовыми лошадьми, и лично забарабанил в докторскую дверь так, что у всего Грешемсбери дух захватило. Еще бы! Да сам сквайр вот уже сколько лет приезжал домой в карете, запряженной парой лошадей, а четверни в здешних краях и не видывали, кроме как когда в Грешемсбери являлись Де Курси или леди Арабелла со всеми своими дочерями возвращалась домой из выстраданных столичных кампаний.

А вот сэра Луи доставила четверня: он с надменным видом развалился в ландо, нанятом в «Георгии и драконе», и кутался в меха, хотя лето стояло в разгаре. А на заднем откидном сиденье восседал слуга, еще более заносчивый, чем его хозяин, если, конечно, такое возможно – личный камердинер баронета, внушавший доктору Торну сильнейшее отвращение и неприязнь. Это был тщедушный коротышка – его изначально и выбрали-то за легкий для всадника вес. Но если считать это достоинством, то оно было у него единственным. Его парадный костюм состоял из куцего узкого сюртука, неизменно туго затянутого начищенным до блеска ремнем, жесткого стоячего крахмального воротничка, кожаных штанов, высоких сапог с отворотами и щегольски сдвинутой набекрень шляпы с кокардой. Звали его Джонас, но хозяин и его окружение сокращали это имя до Джо; впрочем, безнаказанно позволить себе такую вольность могли лишь самые близкие друзья баронета.

Этого Джо доктор Торн терпеть не мог. Стремясь предпринять все возможные меры для того, чтобы сэр Луи не убил себя смертоносной отравой, он изначально попытался заручиться помощью «личного камердинера» баронета. Джо легко наобещал с три короба, но тотчас же предал доверие доктора и стал худшим из пособников хозяйского беспутства. Так что когда коляска лихо подкатила к дверям, доктор, заметив ненавистную шляпу с кокардой, нимало не обрадовался.

Сэру Луи уже исполнилось двадцать три, и умудренный жизнью юнец не собирался более мириться с докторским диктатом. В его планы входило противостоять опекуну едва ли не во всем. Поначалу он проявлял некоторую уступчивость, рассчитывая получить на руки побольше наличности, однако скоро сообразил: как бы он себя ни вел, доктор не даст ему увязнуть в долгах, но поскольку для этого пришлось выкладывать крупные суммы, надежда на лишние карманные деньги угасла. В этом отношении сэр Луи был, пожалуй, похитрее доктора Торна.

Доктор и Мэри сидели в гостиной, когда послышался стук колес. Едва завидев карету, Мэри тотчас же убежала к себе в спальню. Доктор сошел вниз поздороваться со своим подопечным, но, как только заприметил кокарду, непроизвольно метнулся в аптеку и захлопнул дверь. Однако прятался он там не дольше минуты: приличия требовали приветить гостя, так что он вышел – и смело шагнул навстречу врагу.

– Слышь, – заявил Джо, обращаясь к Джанет; та присела в реверансе у калитки, а за ее спиной пряталась вторая служанка по имени Бриджет. – Слышь, тут есть парни, чтоб вещички перетаскать? Ну, живей, одна нога здесь, другая там.

Конюха на месте не случилось, а «других парней» в докторском доме не было.

– Позаботьтесь о багаже, Бриджет, – промолвил доктор Торн, протягивая баронету руку.

Завидев хозяина, сэр Луи неспешно поднялся с сиденья.

– Наше вам, доктор, – откликнулся он. – Ну и дороги тут у вас, жуть просто! И, чес-слово, холодрыга, прям как зимой. – С этими словами он кое-как спустился на землю.

С тех пор, как мы виделись с сэром Луи в последний раз, он стал на год старше и в своем роде на год догадливее. Если прежде он худо-бедно слушался доктора, то теперь твердо вознамерился дать опекуну понять: он знает, как положено вести себя баронету, он пообтесался, стал большим человеком и не позволит больше себя третировать. В Лондоне он взял урок-другой у Дженкинса и других своих приятелей того же пошиба и теперь собирался применить полученные знания на практике.

Доктор проводил гостя в его комнату и спросил о самочувствии.

– Да я здоровехонек, – заявил сэр Луи. – Не верьте всему тому, что вам плетет этот Грейсон: он хочет меня пичкать солями, и сенной, и оподелькоком, и прочей дрянью – счет раздувает, сами понимаете. Все вы, медики, одного поля ягоды! А я отказываюсь наотрез, вот он вам и жалуется.

– Я очень рад, что вы способны выдержать дальнюю дорогу, – ответил доктор Торн, который не нашел в себе сил сказать, что рад видеть баронета в Грешемсбери.

– А, дорогу… да, конечно, способен выдержать. Но в этой вашей глухомани приличной кареты не найдешь. Меня совсем растрясло. И, доктор, скажите своим, чтоб прислали ко мне моего человека с горячей водой.

Доктор вышел – его отослали, как мальчишку! – и в коридоре натолкнулся на Джо: тот шествовал с важным видом, а Джанет с Бриджет вдвоем с трудом тащили тяжелый саквояж.

– Джанет, – велел доктор, – ступайте вниз и принесите сэру Луи горячей воды, а вы, Джо, займитесь хозяйским багажом – беритесь-ка за вторую ручку.

Джо недовольно повиновался.

– Сдается мне, – пробурчал он, обращаясь к девушке и не заботясь о том, что доктор его слышит, – сдается мне, милашка, у вас тут рук не хватает: работы невпроворот, а платят гроши; так, что ли?

Бриджет была слишком скромна и застенчива, чтобы ответить хоть что-нибудь человеку едва знакомому. Она опустила свою ношу на пол под дверью приезжего джентльмена и поспешно ретировалась в кухню.

Сэр Луи в ответ на расспросы доктора заявил, что здоровье его в полном порядке, однако видно было, что это далеко не так. Год назад беспутный образ жизни или, вернее, беспробудное пьянство еще не вовсе изничтожили цвет юности – в ту пору лицо баронета еще не вполне утратило юношескую свежесть. Теперь от нее не осталось и следа: запавшие глаза слезились, щеки ввалились и покрылись желтоватой бледностью, губы пересохли, спина сгорбилась, ноги подкашивались, так что из коляски он выбирался с трудом, словно дряхлый старик. И увы! у него не было ни шанса снова когда-нибудь вернуть себе здоровье.

Как только коляска подкатила к двери, Мэри укрылась у себя в спальне и просидела там до ужина, но затвориться там навсегда она не могла. За ужином, хочешь не хочешь, надо было показаться, так что за несколько минут до урочного часа девушка прокралась в гостиную. Приоткрыла дверь, робко заглянула внутрь, ожидая застать там сэра Луи, а когда убедилась, что в комнате никого, кроме дяди, нет, лицо ее просветлело и она смело вошла внутрь.

– Он ведь к ужину спустится, правда, дядя?

– Думаю, да.

– А сейчас он чего делает?

– Полагаю, одевается; он уже битый час прихорашивается.

– Но, дядя…

– Да?..

– Как думаете, он ведь после ужина снова к себе уйдет?

Мэри говорила так, словно речь шла о диком звере, которого дядя вздумал держать в доме.

– Да кто его знает! Уйдет к себе? Да, пожалуй. Не просидит же он в столовой всю ночь.

– Дядя, милый, да будьте же серьезны.

– Серьезен!

– Да, серьезны. Как по-вашему, я ведь смогу лечь спать, предоставив его самому себе?

Появление баронета избавило доктора от необходимости отвечать. Сэр Луи разоделся, как сам он считал, по последнему слову моды. На нем был новехонький, с иголочки, подбитый атласом фрак, новехонькие фрачные брюки, шелковый жилет, весь увешанный цепочками, белый шейный платок, начищенные бальные туфли и шелковые чулки, в руке он держал надушенный носовой платок, на пальцах искрились кольца, и рубиновые запонки – в манжетах рубашки, и благоухал он приторно-сладким ароматом пачули. Однако в комнату он вошел шаркающей походкой, с трудом подволакивая ногу.

Несмотря на всю свою неприязнь, Мэри при виде него была потрясена и глубоко расстроена. Сам сэр Луи, по всей видимости, воображал себя совершенством и нимало не смущался тем неблагосклонным приемом, какой год назад встретили его ухаживания. Девушка подошла пожать ему руку, а сэр Луи поприветствовал ее комплиментом, в его представлении вполне уместным:

– Ей-богу, мисс Торн, вы любое место собой украсите. Вы смотрелись очаровательно в Боксолл-Хилле, но, чес-слово, сейчас «очаровательно» – это слабо сказано!

Мэри молча села; в лице доктора ясно читалось неизъяснимое отвращение. И это человек, которому он призван всей душой сочувствовать и ради которого должен расшибиться в лепешку, от имени которого ему придется рассориться со своими старейшими друзьями, потерять покой и распроститься с мирной жизнью, и стать для него во всех отношениях любящим другом! Вот он – незваный гость, о котором он обязался заботиться и которому никак не может указать на дверь.

Настало время ужина, и Мэри пришлось подать баронету руку. Впрочем, опираться на него она не стала и раз-другой даже попыталась сама его поддержать. Доктор шел следом. Наконец все добрались до столовой и сели за трапезу. Джанет прислуживала за столом, как обычно.

– Послушайте, доктор, – предложил баронет, – а не позвать ли моего камердинера? Ему все равно заняться нечем. А нам уютнее будет, а?

– Джанет отлично справится, – отрезал доктор.

– Да кликните лучше Джо; вышколенный слуга за столом дорогого стоит. Слышь, Джанет, пришли сюда моего малого, а?

– Мы прекрасно обойдемся без него, – возразил доктор. На скулах его обозначились красные пятна, в глазах появился металлический блеск.

Джанет, видя, как обстоит дело, осталась на месте, даже не пытаясь выполнить приказ баронета.

– Чушь, доктор! Я знаю, вам кажется, он уж слишком нос дерет, и вы не хотите его беспокоить, но, когда я рядом, он свое место помнит; да пошлите уже за ним, а?

– Сэр Луи, – проговорил доктор, – здесь, в моем доме, мне достаточно одной моей старой служанки, и, с вашего позволения, я и дальше буду держаться своих привычек. Если вам это причиняет неудобство, мне очень жаль.

Баронет прикусил язык. Ужин тянулся бесконечно долго и уныло.

Когда Мэри доела фруктовый десерт и убежала к себе, доктор пересел в одно кресло, баронет – во второе, и гость приступил к тому единственному занятию, в котором хоть что-то понимал.

– Хороший портвейн, – похвалил он, – просто превосходный портвейн.

Доктор высоко ценил свой портвейн и от похвалы немного оттаял. Он любил портвейн не так, как любит вино пьяница, а как коллекционер любит свои ненаглядные картины. Ему нравилось разговаривать о портвейне и думать о нем, слышать, как его хвалят, и нахваливать самому, любоваться его оттенками, повернув бокал на просвет, и подсчитывать, сколько лет бутылка провела в его погребке.

– Да, вино недурное, – подтвердил он. – По крайней мере, было таковым, когда я его купил двадцать лет назад, и не думаю, что годы ему повредили. – И доктор поднес бокал к окну и поглядел сквозь рубиновую жидкость на вечерние сумерки. – Жаль только, от старых запасов уже не так много осталось.

– Все хорошее когда-нибудь да заканчивается. А знаете что: надо было мне привезти с собой дюжину-другую кларета. У меня в Лондоне винище отменное: брал у «Глоткинса и Дребадана» по девяносто шесть шиллингов, и то по дружбе. Я вам вот что скажу: а пошлю-ка я завтра за парой дюжин! Не могу ж я выпить досуха все ваши запасы, так, доктор?

Доктор немедленно посуровел.

– Не хочу вас обеспокоить, – промолвил он. – Я кларет не пью, во всяком случае, у себя дома. А мой винный погребок еще не вовсе опустел, на какое-то время хватит.

Сэр Луи осушил два-три бокала вина – очень быстро, один за другим, и выпитое немедленно сказалось на его слабом желудке. Но, еще не успев захмелеть, гость совсем распоясался и сделался крайне неприятен.

– Доктор, – заявил он, – а когда мы грешемсберийские денежки-то увидим? Очень хотелось бы знать!

– Ваши деньги в полной безопасности, сэр Луи, и проценты выплачиваются день в день.

– Проценты-то да, но откуда мне знать, долго ли их будут выплачивать? Я хочу основную сумму видеть. Сто тыщ фунтов или вроде того – больно крупный куш, чтоб держать его в одних руках, тем паче что сам сквайр давно на мели. Я вам вот что скажу, доктор, я к этому вашему сквайру сам наведаюсь.

– Наведаетесь?

– Точно, наведаюсь. Уж я его прощупаю, потрясу хорошенько, скажу ему пару ласковых. Будьте так добры, бутылку передайте. Черт меня раздери, доктор, я всерьез намерен выяснить, как обстоят дела.

– Ваши деньги в полной безопасности, – повторил доктор, – и, на мой взгляд, это чрезвычайно выгодное капиталовложение.

– Оно, конечно, замечательно; это вы с вашим сквайром Грешемом чертовски хорошо устроились, скажу я вам…

– Что вы имеете в виду, сэр Луи?

– Имею в виду! Я имею в виду, что продам вашего сквайра с молотка, вот что я имею в виду… ой-ёй! – извиняйте! Кувшин с водой ненароком расколотил – эк меня угораздило-то. А я всегда говорил: воде на столе не место. Ох, чтоб мне провалиться, я теперь весь мокрый как мышь. – Сэр Луи вскочил, шагнул подальше от лужи, которую сам же и сотворил, и едва не рухнул в объятия доктора.

– Путешествие вас утомило, сэр Луи; наверное, вам лучше прилечь.

– Да, мне и впрямь слегка неможется. Эти ваши треклятые дороги из кого угодно душу вытрясут.

Доктор позвонил в колокольчик и на сей раз действительно попросил прислать Джо. Тот явился – на ногах он держался куда увереннее хозяина, однако ж, судя по виду, тоже успел отыскать погребок, содержимое которого пришлось ему весьма по нраву.

– Сэр Луи хотел бы лечь спать, – проговорил доктор, – подайте ему руку.

– А то как же, конечно, подам, в свой срок, – откликнулся Джо, остановившись на полпути между столом и дверью.

– Я еще бокальчик портвейна выпью – доктор, вы не против? – проговорил сэр Луи, хватая графин.

Хозяину дома непросто отказать гостю, и доктор пока еще не понял, как это сделать, так что сэр Луи выпил-таки вожделенный бокал, половину расплескав по столу.

– А ну идите сюда, сэр, и подайте наконец сэру Луи руку, – сердито приказал доктор.

– Да уж подам – в свой срок, ежели господин прикажет, но, с вашего позволения, доктор Торн… – Джо вскинул руку к виску: в этом жесте было куда больше наглости, чем уважения. – У меня тут один вопросец назрел: спать-то мне где?

На этот вопрос доктор не был готов ответить сию же минуту, в отличие от Джанет или Мэри.

– Спать? – рявкнул он. – Понятия не имею, где вам спать, и мне дела до того нет; спросите у Джанет.

– Это все прекрасно, хозяин, но…

– Придержи язык, бездельник! – рявкнул сэр Луи. – На черта тебе спать-то? А ну поди сюда! – И, опираясь на руку слуги, баронет поднялся-таки наверх, доковылял до спальни, и до утра о нем больше не слышали.

– Он пьяный, да? – спросила Мэри шепотом, когда дядя присоединился к ней в гостиной.

– Не будем об этом, – вздохнул доктор. – Бедный дурень, бедный, несчастный дурень! А теперь, Молли, давай-ка выпьем чаю, и прошу тебя, ни слова больше о нем сегодня.

И Мэри заварила чай и тем вечером про сэра Луи больше не упоминала.

И что теперь было с ним делать? Баронет заявился незваным, но в силу их отношений доктор не мог указать на дверь ни ему самому, ни его несносному слуге. Когда сэр Луи заявил, что намерен «хорошенько потрясти» сквайра, не было оснований ему не верить. Вне всякого сомнения, именно за этим юнец и приехал. Он сквайра потрясет хорошенько – жизни ему не даст. Вероятно, он и леди Арабеллу тоже хорошенько потрясет. Через несколько дней домой возвращается Фрэнк – чего доброго, и ему тряски не избежать.

Впрочем, дело приняло преудивительный, неожиданный для доктора поворот. На следующее утро после ужина в узком семейном кругу, о котором мы уже поведали, к докторским дверям подъехал один из грешемсберийских лакеев. Он привез два письма – одно, написанное знакомым размашистым почерком сквайра, предназначалось доктору, второе – сэру Луи. В каждом содержалось приглашение к ужину; письмо, адресованное доктору, гласило:

Дорогой доктор!

Приезжайте завтра отужинать с нами и привозите с собой сэра Луи Скэтчерда. Если только я в Вас не заблуждаюсь, Вы мне не откажете. Леди Арабелла посылает записку для сэра Луи. Будут только Ориэл и мистер Гейзби: он гостит в усадьбе.

Искренне Ваш,

P. S. Очень прошу Вас приехать – надеюсь, Вы не обидите меня отказом.

Доктор дважды перечел письмо, прежде чем, наконец, поверил своим глазам, и только тогда приказал Джанет отнести второе послание к сэру Луи. Поскольку эти приглашения явно шли вразрез с тогдашней грешемсберийской тактикой, необходимо объяснить причину столь неожиданной учтивости леди Арабеллы.

Теперь в доме обосновался мистер Мортимер Гейзби – неудивительно, что старые порядки сменились новыми. Мистер Гейзби, человек светский, был в придачу дальновиден и сметлив; он знал, что делает, и, более того, вознамерился изо всех сил расстараться во благо грешемсберийского имения. Его жаркий энтузиазм в том, что касается Грешемсбери, разъяснится чуть позже. Разумеется, прибытие в деревню такой важной персоны, как сэр Луи Скэтчерд, незамеченным не прошло. Мистер Гейзби услышал новость незадолго до ужина и еще до конца вечера в подробностях обсудил с леди Арабеллой.

Ее милость поначалу была отнюдь не склонна оказывать внимание сэру Луи и не спешила соглашаться с мистером Гейзби, когда тот предложил принять баронета в Грешемсбери сколь можно учтивее. Но в итоге мистер Гейзби ее уговорил. Ей было приятно участвовать в закулисном управлении усадьбой больше самого мистера Грешема, и когда мистер Гейзби доказал ей, кивая, и подмигивая, и деликатно ссылаясь на ее собственное похвальное здравомыслие, что эту мерзкую птицу, прилетевшую порасклевать имение, совершенно необходимо изловить, сыпанув соли ей на хвост, леди Арабелла в свой черед кивнула, подмигнула и велела Августе готовить соль.

– Но, мистер Гейзби, не странно ли приглашать его из дома доктора Торна?

– О, так нам надо и доктора пригласить тоже, леди Арабелла; всенепременно пригласите и доктора.

Леди Арабелла нахмурилась.

– Мистер Гейзби, – промолвила она, – вы не поверите, как этот человек дерзнул себя со мною вести.

– Он недостоин вашего гнева, – заявил мистер Гейзби с поклоном.

– Не знаю, не знаю. Даже если в каком-то смысле это и так, не думаю, что я смогла бы сесть за один стол с доктором Торном.

И тем не менее мистер Гейзби своего добился. С тех пор как в Грешемсбери побывал сэр Омикрон Пи, прошло около недели, и сквайр едва ли не всякий день напоминал жене о совете сего высокоученого мужа. Леди Арабелла неизменно отвечала в одном и том же тоне: «Вы даже не представляете себе, мистер Грешем, как этот человек меня оскорбил». Впрочем, в совет медицинского светила она верила: слишком уж он совпадал с ее внутренним убеждением. Ей очень хотелось вернуть доктора Торна к своему изголовью, если бы только удалось заполучить его без ущерба для гордости. Про себя она думала, что мужу следовало бы прислать к ней доктора, не прося у нее разрешения напрямую; в таком случае она могла бы в свое удовольствие негодовать и возмущаться, а вместе с тем извлекла бы выгоду из случившегося. Но мистеру Грешему и в голову не приходило предпринять столь отчаянный шаг, так что больную по-прежнему пользовал доктор Филгрейв, и всяfinesse[11] леди Арабеллы пропала втуне.

Однако предложение мистера Гейзби приоткрыло для нее лазейку для достижения желанной цели.

– Что ж, – наконец произнесла леди Арабелла с бесконечной самоотверженностью, – если, по-вашему, это послужит во благо мистеру Грешему и если он сочтет нужным пригласить доктора Торна, я не откажусь его принять.

Теперь мистеру Гейзби предстояло обсудить дело со сквайром. Это было непросто: в глазах мистера Грешема мистер Гейзби благоволения не снискал. Но в конце концов задача была успешно выполнена. В глубине души мистер Грешем безмерно порадовался, что может снова пригласить старого друга в собственный дом, и хотя о жениной уступке он предпочел бы услышать из иных уст, он преохотно воспользовался случаем и тут же написал доктору Торну вышеупомянутое письмо.

Доктор, как мы уже сказали, перечел письмо дважды и тотчас же твердо решил, что не пойдет.

– О, не отказывайтесь, не отказывайтесь, не надо! – убеждала Мэри. Она слишком хорошо знала, как страдает ее дядя из-за этой распри. – Пойдите обязательно, ну пожалуйста, пойдите!

– Никуда я не пойду, – отрезал доктор. – Есть вещи, которые человек готов снести, а есть такие, что сносить не пристало.

– Вы должны пойти, – возразила Мэри; она уже прочла письмо, забрав его из дядиных рук. – Вы не можете отказать сквайру, когда он так вас просит.

– Мне очень горько, но я вынужден ему отказать.

– Я тоже злюсь, дядя, очень злюсь на леди Арабеллу, но что до сквайра, я к нему на коленях приползу, если он меня вот так позовет.

– Да, и если бы он позвал тебя, я бы тоже пришел.

– Ох! Вот теперь я по-настоящему расстроюсь. Это же он приглашает, а не она; мистер Грешем никак не мог бы меня пригласить. А о ней даже не думайте, но ступайте, всенепременно ступайте, раз он так вас просит. Вы меня очень огорчите, если не пойдете. Кроме того, сэру Луи никак нельзя отправляться туда без вас, – и Мэри указала наверх, – а ведь он приглашение примет, не сомневайтесь.

– Да, и будет вести себя безобразно.

На этом разговор прервался: доктора позвали в комнату сэра Луи. Молодой человек в домашнем халате восседал за туалетным столиком, попивая кофе, пока Джо готовил бритву и горячую воду. Чуткий нос тотчас же подсказал доктору, что в кофейной чашке содержатся не только те ингредиенты, что взяты на его собственной кухне, и он не собирался смотреть на такое непотребство сквозь пальцы.

– Вы с утра пьете бренди, сэр Луи?

– Да всего-то навсего глоточекchasse-café[12], – откликнулся тот, не вполне понимая значение этого слова. – Это ж нынче последний крик моды, и для желудка здорово полезно.

– Для вашего желудка это и не здорово, и не полезно – ничего вреднее для вас и быть не может; то есть если вам жизнь дорога.

– Да сейчас речь не об этом, доктор, лучше гляньте-ка вот сюда. Вот это я называю вежливостью – как вам? – И сэр Луи протянул доктору записку из Грешемсбери. – Ну да у тамошних, дело понятное, свой корыстный интерес имеется. Я их насквозь вижу. Там полным-полно девиц на выданье, так?

Доктор взял в руки записку и внимательно ее прочел.

– Очень вежливый жест, – подтвердил он, – чрезвычайно вежливый.

– Что ж, съезжу, чего б нет. Я на сквайра зла не держу только оттого, что он мне долг вернуть не может. Отужинаю за его столом, на девиц погляжу. Вас ведь, доктор, тоже пригласили?

– Да, пригласили.

– И вы поедете?

– Не думаю; однако вас это не должно останавливать. Но, сэр Луи…

– Э? Что еще такое? В чем дело?

– Ступайте ненадолго вниз, будьте так добры, – велел доктор слуге, – и подождите там, пока вас не позовут. Мне нужно поговорить с вашим хозяином.

Джо вскинул глаза на баронета, словно бы надеясь высмотреть в его лице хотя бы намек на поощрение ослушаться докторского приказа, но, так и не высмотрев, неспешно вышел и, разумеется, прильнул к замочной скважине.

А доктор начал длинную и совершенно бесполезную лекцию. Первой ее целью было внушить подопечному не напиваться в Грешемсбери, но на этом доктор не остановился – он продолжал и сумел-таки запугать своего злополучного гостя. Сэр Луи не обладал железными нервами отца – нервами, которых не расшатывало даже бренди. Доктор говорил резко, очень резко, без обиняков; говорил о скорой и даже немедленной смерти, если тот продолжит злоупотреблять горячительными напитками; внушал сэру Луи, что тот, конечно же, не доживет до того времени, когда сможет распоряжаться своей собственностью, если не воздержится от спиртного. Так что сэра Луи он и впрямь запугал. Запугать его отца доктору никогда не удавалось. Однако ж есть люди, которые, хоть и панически боятся смерти, сиюминутных страданий боятся еще больше; которые не станут терпеть боль ни минуты, если есть способ этого избежать. Вот таков и был сэр Луи: он не обладал ни крепкими нервами, ни мужеством, ни способностью принять решение и выполнить его. Он клятвенно пообещал доктору, что отныне капли в рот не возьмет, и, обещая, осушил до дна чашку, в которой кофе и бренди смешались приблизительно поровну.

В конце концов доктор решил, что на ужин все-таки пойдет. Он судил и рядил про себя то так, то этак, и в любом случае оставался недоволен собою. Ему не хотелось отпускать сэра Луи одного и не хотелось показывать, что он зол. Еще меньше ему нравилась мысль о том, чтобы преломлять хлеб в доме леди Арабеллы, пока та не загладит свою вину перед Мэри. Но сердце не позволило ему отказать в просьбе, содержавшейся в постскриптуме письма от сквайра, и дело кончилось тем, что приглашение доктор принял.

Визит подопечного оказался для доктора неудобным во всех отношениях. Доктор не мог разъезжать по вызовам, опасаясь оставить неприятного гостя наедине с Мэри. Вечером второго дня девушка ускользнула в дом священника на час-другой, а потом прошлась по деревенским улочкам и тропкам и навестила давних знакомых из числа фермерских жен. Но и тогда доктор побоялся бросить сэра Луи без присмотра. Что такой человек способен натворить, будучи предоставлен самому себе в деревушке вроде Грешемсбери? Так что злополучный опекун остался дома, и они с сэром Луи вдвоем проверяли счета. В отношении счетов баронет был крайне дотошен и настаивал на том, чтобы в Грешемсбери приехал и Финни. Однако доктор Торн решительно воспротивился.

Вечер прошел куда лучше предыдущего, во всяком случае поначалу. Сэр Луи в кои-то веки не напился; он спустился к чаю, и Мэри, которая не принимала состояние его здоровья так близко к сердцу, как ее дядя, почти пожалела, что гость трезв. В десять баронет отправился на боковую.

Но тут приключилась новая беда. Доктор уединился у себя в кабинете, надеясь хоть немного наверстать упущенное время. Но едва он уселся за рабочий стол, как в комнату без стука ворвалась Джанет, а за спиной старшей служанки пряталась Бриджет, истерически рыдая и прижимая к глазам передник.

– С вашего позволения, сэр, – воскликнула Джанет, от волнения захлебываясь словами и невольно позабыв о всегдашней почтительности, – с вашего позволения, сэр, этого поганца надобно вышвырнуть отсюдова из дому, а иначе приличной девушке тута оставаться невмочь, сэр, никак невозможно; уж простите, что побеспокоили вас, доктор Торн, нам ужасть до чего жаль.

– Какого такого поганца? Вы про сэра Луи? – недоумевал доктор.

– Ох, нет! Тот-то с постели почитай что и не встает и никакого зла не чинит, по крайней мере нам. Это не он, сэр, это все его слуга, дурной он человек, ох дурной.

– Человек! – прорыдала Бриджет из-за спины старухи. – Ничего человеческого в нем нет, чудовище он, одно слово! Будь тут Томми, он бы не насмелился, ни за что не насмелился!

Томасом звался конюх, и, если только грешемсберийские слухи не лгали, было весьма вероятно, что в один прекрасный день Томас и Бриджет станут одной плотью.

– С вашего позволения, сэр, – продолжала Джанет, – если этот поганец не уберется из нашего дома нынче же ночью, добра не жди, уж простите, что побеспокоила вас, доктор, мне ужасть как жаль. Но ведь Том, он такой, чуть что, в драку лезет. Сейчас-то, слава Господу, он в отлучке, но если этот паскудник будет еще здесь, когда Том вернется, Том ему голову раскроит, это как пить дать.

– Уж Том-то не станет стоять в стороне и смотреть, как обижают бедную девушку, не из таковских он, – заявила Бриджет сквозь слезы.

В ходе долгих и безуспешных расспросов доктору наконец-то удалось выяснить, что мистер Джонас не остался равнодушен к девичьим прелестям Бриджет и в отсутствие Джанет попытался выразить свое восхищение способом, не то чтобы для молодой особы приятным. Та решительно и громогласно воспротивилась, а в разгар событий подоспела и Джанет.

– А сейчас-то он где? – осведомился доктор.

– Да как же, сэр, – объяснила Джанет, – бедная девушка так разволновалась, что и съездила ему по роже скалкой, так что он, стало быть, в кухне сидит – весь в кровище, с ног до головы.

Услышав рассказ о своих подвигах, Бриджет зарыдала еще истеричнее, уткнувшись лицом в передник, но доктор, глянув на ее мускулистую ручку, подумал, что из двух участников сцены Джо, по всей видимости, пострадал сильнее, так что конюху Тому и вмешиваться будет незачем.

Так оно и оказалось. Выяснилось, что у Джо сломана переносица, и доктор вынужден был оказать ему помощь в деревенской гостинице, сняв для пострадавшего комнатенку, поскольку Бриджет категорически отказывалась спать под одним кровом с таким отпетым мерзавцем.

«А ну уймись, а то и тебе достанется, я уж руку-то набила», – вот что ненароком услышал доктор, возвращаясь после хирургической операции домой с черного хода. Бриджет как раз рассказывала своему паладину о недавних событиях, а тот, естественно, выражал свое восхищение ее доблестью.