Не следует забывать, что на долю Мэри, в числе всех прочих горестей и невзгод, выпала еще вот какая печаль: с тех пор, как Фрэнк уехал – уже почти двенадцать месяцев назад, – она ничего о нем не слышала, или, скорее, слышала только, что он по уши влюбился в какую-то лондонскую даму. Эта новость дошла до девушки столь кружным путем и из столь сомнительного источника, что явно отдавала предусмотрительностью леди Арабеллы; Мэри сочла ее злобными происками и пропустила мимо ушей. Не то чтобы Фрэнк не мог ей изменить, но Мэри отказывалась принимать это как данность только потому, что ей так сказали. Куда вероятнее, что Фрэнк просто шутил с кем-то, ведь флиртовать он любил, водился за ним такой грех, а если и впрямь флиртовал, то из этого, конечно же, раздули целую историю.

Но Мэри было очень горько – одна, всеми брошенная, без единого словечка любви или утешения, она не могла ни с кем поговорить о том, чем полнилось ее сердце, она сомневалась – нет, не просто сомневалась, она была уверена, что страсть ее сулит ей одни только страдания. Почему не прислушалась она к голосу совести и к лучшим своим чувствам в тот момент, когда ей пришлось принимать решение? Зачем дала Фрэнку понять, что ее сердце принадлежит ему? Разве она не знала, что всё на свете против предложенного им брака? Разве не дурно, очень дурно с ее стороны было даже помыслить о таком счастье? Разве не согрешила она в душе против мистера Грешема, который всегда относился к ней по-доброму? Как могла она надеяться – разве возможно, чтобы мальчишка вроде Фрэнка сохранил верность первой любви? А если он ей верен, если готов повести ее к алтарю хоть завтра, вправе ли она допустить, чтобы он опозорил себя таким браком?

Увы! В слухах о лондонской даме была толика правды. Как и задумывалось, Фрэнк получил университетский диплом, после чего на зиму укатил за границу, где проделал все, что диктует мода, – поднялся вверх по Нилу, добрался до горы Синай, а оттуда через безбрежную пустыню до Иерусалима и поехал обратно домой через Дамаск, Бейрут и Константинополь, обзаведшись в своих странствиях длинной бородой, красной феской и турецким чубуком, – вот так же и наши отцы путешествовали по Италии и Швейцарии, а деды проводили сезон в Париже. Месяца на два он задержался в Лондоне и повращался в том обществе, доступ в которое смогли открыть для него Де Курси. И действительно, первая красавица сезона – того сезона и нескольких предыдущих – пленилась (как уже пленялась десять раз до этого) шелковистым блеском его длинной бороды. Фрэнк, вероятно, повел себя более демонстративно и, возможно, оказался более впечатлителен, нежели следовало, отсюда и слухи, которые были так охотно перенаправлены в Грешемсбери.

Но молодой Грешем встретился в Лондоне еще с одной дамой, а именно с мисс Данстейбл. Знай Мэри, сколько эта дама для нее сделала, она прониклась бы к мисс Данстейбл глубокой благодарностью. Она не давала любви Фрэнка ослабнуть ни на единый миг. Когда юноша заговаривал о препятствиях на своем пути, мисс Данстейбл насмехалась над ним: его, мол, соломинкой перешибешь, а кто боится каждого встреченного на дороге льва, тот и в женихи не годится. Когда он заговаривал о деньгах, она внушала ему пойти и заработать их и неизменно заканчивала тем, что предлагала сгладить подлинные трудности, которые могут возникнуть на его пути из-за недостатка средств.

«Нет, – обычно говорил себе Фрэнк, слыша такие предложения, – я не собирался взять ее за себя вместе со всеми ее деньгами, так, конечно же, и одни только деньги не возьму».

День-два спустя после визита мисс Ориэл Беатрис прислала Мэри записку.

Милая, любимая Мэри!

Я буду так счастлива с тобою увидеться: я приду завтра в двенадцать. Я спросилась у мамы, и она сказала, что на этот раз не возражает. Ты же знаешь, не моя вина, что я с тобой не общалась, правда? Фрэнк возвращается домой двенадцатого числа. Мистер Ориэл хочет назначить свадьбу на первое сентября, но это так скоро, слишком скоро, правда? Но мама с папой оба на его стороне. Однако ж не буду подробно об этом писать, ведь мы с тобой поболтаем по душам – ах, что за расчудесная беседа нас ждет! Мэри, милая! Мне тебя так не хватает!

Неизменно любящая тебя

И хотя Мэри несказанно обрадовалась при мысли о том, что снова обнимет подругу, однако ж было в этом письме нечто такое, что ее удручило. С какой стати Беатрис требуется разрешение на то, чтобы прийти к ней – «только на этот раз»! Ей вовсе не хотелось, чтобы с нею общались с чьего-то разрешения. Однако ж от предложенного визита она не отказалась, и при первом же взгляде на личико Беатрис, при первом же объятии весь ее гнев на время угас.

И Беатрис сполна насладилась расчудесной беседой, которую себе пообещала. Мэри предоставила ей полную волю, и на протяжении двух часов обе подруги едва ли не с равным жаром обсуждали все радости и обязанности, все утехи и заботы жены священника. А надо сказать, что пресловутые обязанности и заботы были не совсем того свойства, что слишком часто выпадают на долю хозяйки английского викариата. Судьба вовсе не назначила Беатрис покоить мужа, обучать детей, одеваться как подобает леди и щедро благотворительствовать на двести фунтов в год. Ее обязанности и заботы подкреплялись презренным металлом в количестве, превышающем такой доход в семь или даже восемь раз. Кроме того, живя по соседству от Грешемсбери и неподалеку от замка Курси, она сможет в полной мере пользоваться всеми преимуществами и привилегиями местного светского общества. Словом, для Беатрис все окрашивалось вcouleur de rose[9] – и она превесело болтала с подругой.

Конечно же, девушки не могли расстаться, не потолковав хоть немного и об участи самой Мэри. Пожалуй, лучше было бы им разойтись, так и не затронув больной темы, ну да человеческая природа не такова.

– И знаешь, Мэри, я ведь смогу видеться с тобой сколько захочу – и с тобой, и с доктором Торном – теперь, когда у меня будет собственный дом.

Мэри ничего на это не ответила, но попыталась улыбнуться. Улыбка получилась принужденная.

– Как же я буду счастлива! – продолжала Беатрис. – Конечно же, мама не сможет мне больше указывать. Если Калебу это понравится, никаких возражений не возникнет, а ему это понравится, даже не сомневайся.

– Ты очень добра, Триша, – проговорила Мэри совсем иным тоном, нежели прозвучал бы полтора года назад.

– Мэри, что-то не так? Ты разве не рада будешь прийти к нам в гости?

– Не знаю, родная, все зависит от обстоятельств. Видеть тебя – именно тебя, твое милое, нежное, любящее личико – мне всегда в радость.

– А с Калебом ты разве не будешь рада увидеться?

– Да, разумеется, если он тебя любит.

– Ну конечно, любит.

– Все это само по себе очень даже приятно, Триша. Но что, если возникнут обстоятельства, из-за которых мы все-таки станем врагами, что, если твои родные и мои родные – или, скорее, один-единственный родной человек, потому что других-то у меня нет – окажутся в противоположных лагерях?

– Обстоятельства! Что еще за обстоятельства такие?

– Ты ведь выходишь замуж, Триша, за того, кого любишь, так?

– Да, выхожу!

– И разве ты не счастлива? Разве не отрадное это чувство?

– Отрадное! Счастлива! Еще какое отрадное, еще как счастлива! Но, Мэри, я, в отличие от него, совсем не тороплюсь, – уточнила Беатрис, конечно же, думая лишь о своих собственных милых девичьих заботах.

– А предположим, я бы тоже захотела выйти замуж за того, кого люблю? – медленно и очень серьезно проговорила Мэри, глядя прямо в лицо подруге.

Беатрис слегка опешила и в первый момент не вполне поняла, куда клонит собеседница.

– Конечно же, я надеюсь, что в один прекрасный день так и случится.

– Нет, Триша, нет, ты надеешься, что этого не случится никогда. Я люблю твоего брата, я люблю Фрэнка Грешема, я люблю его так же сильно, так же горячо, как ты любишь Калеба Ориэла.

– Ой, правда? – воскликнула Беатрис, глядя на подругу во все глаза и глубоко вздыхая – теперь, когда ей был так наглядно явлен новый повод для скорби.

– А что в том странного? – продолжала Мэри. – Ты любишь мистера Ориэла, хотя ты тесно общаешься с ним не более двух лет. Странно ли, что я полюбила твоего брата, которого знала почти всю жизнь?

– Но, Мэри, мне казалось, мы с тобой договорились, что… что… я имею в виду, что тебе не следует проникаться к нему теплыми чувствами, ну то есть влюбляться не следует, сама понимаешь… мне казалось, ты всегда сама это утверждала… а я всегда передавала это маме как будто бы от твоего имени.

– Беатрис, никогда и ничего не передавай леди Арабелле как будто бы от моего имени, не хочу, чтобы ей что-либо говорили обо мне или от меня. Скажи мне сама все, что хочешь, все то, что скажешь ты, меня не рассердит. Собственно, я и так знаю, что ты скажешь, и все равно люблю тебя. Ох, Триша, я люблю тебя… Триша, я так сильно тебя люблю! Не отворачивайся от меня!

В манере Мэри так причудливо смешались нежность и почти ярость, что бедняжка Беатрис с трудом понимала подругу.

– Отвернуться от тебя, Мэри! Нет, никогда! Но меня это глубоко печалит.

– Лучше тебе узнать все, тогда ты не станешь по неведению за меня заступаться. Ты все равно меня не защитишь: в этой битве мне не победить, я действительно люблю твоего брата, люблю верно, глубоко, нежно. Мне бы хотелось назвать его своим мужем – так же, как тебе хочется получить в мужья мистера Ориэла.

– Но, Мэри, ты не можешь стать его женой!

– Почему нет? – возвысила голос она. – Почему я не могу стать его женой? Если священник благословит нас, разве не будем мы законно женаты так же, как ты со своим избранником?

– Но ты же сама знаешь, он может жениться только на женщине с деньгами.

– Деньги, деньги… значит, он должен продаться за деньги? Ох, Триша! Не говори мне про деньги. Это ужасно. Но, Триша, соглашусь – я не могу за него выйти, и все-таки я люблю его. У него есть имя, есть положение в обществе, есть состояние, и семья, и хорошее происхождение, и репутация – все. У него есть все, у меня – ничего. Конечно, я не могу стать его женой. И однако ж я люблю его.

– Мэри, ты с ним помолвлена?

– Он со мною – нет, а я с ним – да.

– Ох, Мэри, но это же невозможно!

– Ничего невозможного в этом нет, все так и есть – я связана обещанием с ним, но он не связан со мной – он волен поступать как вздумается.

– Мэри, не смотри на меня так. Я тебя не понимаю. Что толку тебе в этой помолвке, если выйти за него замуж ты не сможешь?

– Что толку? Да никакого толку! Но что мне поделать, если я люблю его? Могу ли я разлюбить его одним лишь усилием воли? Ох, я бы и заставила себя, если бы могла. Теперь ты понимаешь, почему я качаю головой, когда ты рассуждаешь о том, как позовешь меня в гости. Наши с тобою пути теперь неминуемо разойдутся.

Потрясенная Беатрис надолго умолкла. Мэри была права: теперь их пути и впрямь должны разойтись. Беатрис нежно любила подругу и с теплотой думала о ней все то долгое время, пока они пребывали в разлуке, но дарила ее своей любовью и устремляла к ней свои помыслы в полной уверенности: они единодушны в том, что Фрэнку не следовало так себя вести.

Она всегда с самым серьезным лицом говорила о Фрэнке и его любви как о великом несчастье – даже с самой Мэри, и жалела Мэри, поскольку была убеждена в ее безгрешности. Теперь все эти представления следовало пересмотреть. Мэри исповедалась в своем грехе, призналась, что виновна во всем том, за что леди Арабелла так часто ее осуждала, и призналась также, что стремится совершить все те преступления, в отношении которых Беатрис неизменно ее защищала.

Если бы Беатрис догадывалась, что Мэри влюблена во Фрэнка, она, конечно же, рано или поздно в известной мере ей посочувствовала бы. Да и теперь не приходилось сомневаться, что очень скоро она смягчится. Но в тот момент неожиданность признания, по-видимому, ожесточила ее сердце, и она не подумала обратиться к подруге со словами ласковыми и нежными.

Она обескураженно молчала и смотрела на Мэри так, будто верит, что отныне их пути и впрямь разойдутся.

Мэри понимала, что происходит в голове у Беатрис: понимала, но не до конца. Враждебность, разочарование, неодобрение, горе – она видела все это, но не подспудную любовь, которая взбурлит и затопит все остальное, если только дать ей время.

– Я рада, что все тебе рассказала, – промолвила Мэри, совладав с собою, – ведь обман и притворство отвратительны.

– Это было недопонимание, а не обман, – возразила Беатрис.

– Что ж, теперь мы друг друга поняли, теперь ты знаешь, что и у меня есть сердце, которое, подобно сердцу некоторых иных, не всегда мне подвластно. Леди Арабелла считает, что я интригами пытаюсь стать хозяйкой в Грешемсбери. Ты, по крайней мере, так обо мне думать не станешь. Если завтра обнаружится, что Фрэнк не наследник, у меня будет хоть какая-то надежда на счастье.

– Но, Мэри…

– Да?..

– Ты говоришь, что его любишь.

– Да, говорю.

– Но если он тебя не любит, ты ведь перестанешь его любить?

– Если бы я заболела лихорадкой, я бы постаралась вылечиться по возможности, вот так и здесь – я либо исцелюсь, либо умру.

– Боюсь, – продолжала Беатрис, – ты не вполне понимаешь характер Фрэнка, ты его, вероятно, толком и не знаешь. Он еще слишком молод и остепениться не готов; насколько я понимаю, он даже сейчас увлечен какой-то лондонской дамой, на которой, конечно, жениться не может.

Беатрис сказала это из лучших побуждений. Она слышала о новой интрижке брата и, свято веря каждому слову, решила, что лучше открыть подруге глаза. Но эта новость была не из тех, что успокоили бы мятущуюся душу Мэри.

– Хорошо, пусть так, – промолвила она. – Мне на это возразить нечего.

– Но разве ты не уготовила себе лишь несчастье и горе?

– Очень может быть.

– Ох, Мэри, не говори со мной так холодно! Ты же знаешь, я бы так порадовалась тебе в качестве невестки, будь это возможно!

– Да, Триша, но это невозможно, верно? Невозможно, чтобы Фрэнсис Грешем из Грешемсбери покрыл себя позором, женившись на таком жалком создании, как я. Разумеется, я это знаю, разумеется, я готова к несчастью и горю. Он волен развлекаться, как хочет – со мной или с другими – с кем угодно. Есть у него такая привилегия. Достаточно просто сказать, что он еще не готов остепениться. Я сознаю свое положение и все равно его люблю.

– Но, Мэри, просил ли он твоей руки? Если так…

– Беатрис, это нескромный вопрос. Позволь, я спрошу тебя в свой черед: он тебе сказал, что просил моей руки?

В тот момент Беатрис не была склонна передавать все то, что наговорил ей Фрэнк. Год назад, перед отъездом, он повторил сестре дюжину раз, что намерен жениться на Мэри Торн, если только она согласится за него пойти, но Беатрис сочла это вздорным мальчишеским пустомельством. Как жаль, что Мэри восприняла его слова совсем иначе!

– Оставим свои секреты при себе, – подвела итог Мэри. – Но помни вот о чем: если Фрэнк завтра женится, у меня не будет оснований его винить. В том, что касается меня, он совершенно свободен. Он вправе взять в жены лондонскую даму, если захочет. Можешь так ему от меня и передать. Но, Триша, все остальное, что я тебе рассказала, я рассказала тебе и только тебе.

– Ох, да! – удрученно заверила Беатрис. – Я никому ничего не скажу. Это грустно, очень, очень грустно, я была так счастлива, когда сюда пришла, а теперь мне плакать хочется.

Вот так закончилась расчудесная беседа, которую она с таким нетерпением предвкушала.

– Не плачь из-за меня, родная, я справлюсь. Иногда мне кажется, что я рождена для горькой доли и несчастье мне подходит больше. Ну же, расцелуй меня, Триша, и не печалься больше. Твой долг перед мистером Ориэлом – быть на седьмом небе от радости.

На том подруги и расстались.

Беатрис, выходя, заметила доктора Торна в его аптеке справа по коридору: он сосредоточенно предавался какому-то механическому занятию из презренного аптекарского арсенала – вероятно, составлял лекарство для больного ребенка. Она бы прошла мимо, так и не заговорив, будь она уверена, что ее не заметили: на душе у нее было тяжело, и глаза покраснели от слез. Но Беатрис так давно не заглядывала в докторский дом, что теперь побоялась показаться невежливой или неприветливой.

– Доброе утро, доктор, – промолвила она со сколь можно более беспечным видом, силясь улыбнуться.

– А! Моя фея! – воскликнул доктор, оставил свои гнусные ингредиенты и вышел к девушке. – Никак и вы тоже вот-вот станете степенной матроной!

– Вот уж нет, доктор, даже не собираюсь остепеняться – по крайней мере в ближайшие лет десять. Но кто вам сказал? Это Мэри меня выдала? Ах она коварная!

– Что ж, признаюсь, именно Мэри предательница и есть! Но разве ж я не имею права знать – это я-то, кто так часто приносил вам в кармане конфеты-драже? Я от всего сердца желаю вам счастья. Ориэл – превосходный, во всех отношениях замечательный человек.

– Правда, доктор?

– Превосходный, во всех отношениях замечательный, да. Я слыхал только об одном его недостатке.

– И что же это за недостаток такой, доктор Торн?

– Он считал, что священникам не стоит жениться. Но вы его перевоспитали, и теперь он само совершенство.

– Спасибо вам, доктор. Честное слово, таких расчудесных любезностей ни от одного из моих друзей не услышишь.

– И никто из ваших друзей не пожелает вам такого расчудесного будущего, как я. От всей души поздравляю вас, Беатрис, и надеюсь, вы будете счастливы со своим избранником. – И, взяв руки девушки в свои, доктор тепло пожал их и призвал Господне благословение на ее голову.

– Ох, доктор! Я так надеюсь, что придет время, когда мы все снова станем друзьями.

– Я тоже на это надеюсь, моя дорогая. Но придет ли такое время или нет, моя любовь к вам пребудет неизменной.

На том Беатрис распрощалась и с доктором тоже и ушла восвояси.

В тот вечер доктор Торн и его племянница если и заговаривали о чем-нибудь, то лишь о будущем счастье Беатрис, во всяком случае, ни словом не упомянули об утренних событиях. Однако на следующий день обстоятельства сложились так, что имя Фрэнка Грешема в разговоре все-таки прозвучало.

В урочный час доктор спустился к завтраку в гостиную. Глядел он озабоченно и в руке сжимал распечатанное письмо. Мэри сразу поняла, что сейчас он заговорит о чем-то крайне для него неприятном.

– Этому бедолаге снова худо. Вот письмо от Грейсона. – (Грейсоном звался лондонский аптекарь, приставленный к сэру Луи Скэтчерду в качестве личного врача: в действительности его обязанность состояла в том, чтобы приглядывать за баронетом и сообщать доктору Торну, если стрясется что-то серьезное.) – Вот письмо от Грейсона: сэр Луи беспробудно пьет вот уже три дня и теперь слег с нервным истощением.

– Но вы ведь не помчитесь снова в Лондон, правда, дядя?

– Даже не знаю, что и делать. Нет, наверное, не помчусь. Он поговаривает о том, чтобы приехать сюда, в Грешемсбери.

– Кто, сэр Луи?

– Да, сэр Луи. Грейсон говорит, он приедет сюда, как только сможет встать с постели.

– Как! Сюда, в наш дом?

– А в чей же еще?

– Ох, дядя! Надеюсь, он передумает. Пожалуйста, пожалуйста, сделайте что-нибудь, пусть только не приезжает.

– Но, родная, как мне ему помешать? Не могу же я захлопнуть дверь перед его носом!

Дядя с племянницей сели завтракать. Мэри молча налила ему чаю.

– После обеда я съезжу в Боксолл-Хилл, – сообщил доктор. – Передать что-нибудь от тебя леди Скэтчерд?

– Передать? Нет, передавать мне нечего, ничего такого, вот разве что самый сердечный привет, – безучастно произнесла девушка. И тут, словно в голову ей внезапно пришла новая мысль, она с жаром проговорила: – А нельзя ли мне снова уехать в Боксолл-Хилл? Я была бы так рада!

– Что! Бежать от сэра Луи? Нет, родная, хватит уже нам убегать. Тем более что сэр Луи, скорее всего, и в Боксолл-Хилл заглянет, а там он сможет тебе докучать не в пример больше, чем здесь.

– Но, дядя, мистер Грешем возвращается домой двенадцатого числа, – заливаясь краской, пролепетала Мэри.

– Что? Фрэнк?

– Да. Беатрис сказала, он будет здесь двенадцатого.

– А от него ты тоже хочешь сбежать, Мэри?

– Не знаю… сама не знаю, что делать.

– Нет, убегать довольно: мне страшно жаль, что однажды тебе уже пришлось спасаться бегством. Это была моя вина, моя вина целиком и полностью, очень глупо вышло.

– Дядя, я здесь несчастна. – С этими словами Мэри отставила чашку и, опершись локтями на стол, уткнулась лбом в ладони.

– А в Боксолл-Хилле ты была бы счастливее? Счастье от места не зависит.

– Знаю, что не зависит. Я и не надеюсь обрести счастье где-то еще, но мне будет уютнее и спокойнее где угодно, только не здесь.

– Вот и я иногда подумываю, что лучше было бы нам взять в руки посохи да и зашагать отсюда прочь: отрясти с ног прах Грешемсбери и поселиться где-то еще – за мили, и мили, и мили отсюда. Тебе бы этого хотелось, родная?

За мили, и мили, и мили от Грешемсбери! Отчего-то от этих слов на Мэри повеяло леденящим холодом, несмотря на все ее горе. Она всем сердцем любила Грешемсбери, вопреки всему случившемуся любила и по сей день! Готова ли она взять в руки посох, как выразился ее дядя, и уйти куда глаза глядят, ясно понимая, что больше она сюда не вернется, твердо решив про себя, что отныне между нею и обитателями Грешемсбери разверзнется непреодолимая пропасть? Мэри знала: именно это и подразумевает предложение дяди зашагать прочь от этих мест. Девушка так и осталась сидеть, облокотившись о стол, и ни словом не ответила на заданный вопрос.

– Нет-нет, мы еще какое-то время здесь побудем, – промолвил ее дядя. – Покидать Грешемсбери нам еще рано, хотя допускаю, что дойдет и до этого. До конца лета придется нам смотреть в лицо – не скажу «нашим врагам», не могу назвать врагом никого, кто носит имя Грешемов. – И доктор ненадолго вернулся к завтраку. – Значит, Фрэнк приезжает двенадцатого?

– Да, дядя.

– Что ж, родная, у меня нет к тебе вопросов, и никаких наставлений я тебе дать не могу. Я знаю, как ты порядочна и как благоразумна; меня заботит только твое счастье; вовсе не…

– О счастье, дядя, речи не идет.

– Надеюсь, что ты ошибаешься. Не бывает такого, чтобы о счастье не шло и речи, не бывает, и все тут. Но, как я уже сказал, я уверен, что ты поведешь себя достойно, и потому никаких вопросов тебе не задам. Мы останемся здесь, к добру или к худу, но мы ни от кого стыдливо прятаться не станем.

Девушка снова надолго замолчала, собираясь с духом. Чего бы она только не отдала, чтобы дядя принялся ее расспрашивать, но потребовать от него этого она не могла и не представляла, как открыто заговорить с ним о Фрэнке, пока дядя первым не задаст ей вопроса.

– Приедет ли он сюда? – наконец проговорила она еле слышно.

– Кто? Луи-то? Думаю, да, всенепременно.

– Нет, Фрэнк, – еще тише произнесла она.

– А! Родная моя девочка, этого я сказать не могу, но к добру ли оно, если и приедет?

– Не знаю, – вздохнула она. – Нет, наверное, не к добру. Но, дядя, я не думаю, что он приедет.

К тому времени девушка перебралась от стола на диван. Доктор поднялся на ноги, подсел к ней, сжал ее руки в своих.

– Мэри, – произнес он, – теперь тебе понадобятся все твои силы – не для того, чтобы атаковать, но для того, чтоб стерпеть. Думается мне, сил у тебя хватит, но если нет, возможно, нам и впрямь лучше уехать.

– Я буду сильной, – пообещала она, вставая и направляясь к двери. – Не обращайте на меня внимания, дядя, не ходите за мной, я буду сильной. Убегать – это низко, и подло, и малодушно; с моей стороны низко и подло вынуждать к этому вас.

– Нет, родная, нет, я чувствую то же, что и ты.

– Нет, – повторила она, – я не стану убегать от леди Арабеллы. А что до него – если он полюбил ту, другую, от меня он не услышит ни слова упрека. Дядя, я буду сильной, – и, бегом кинувшись обратно к нему, Мэри обвила его шею руками и расцеловала.

Мгновение спустя, по-прежнему сдерживая слезы, она благополучно скрылась у себя в спальне. И лучше нам не задаваться вопросом, выказала ли она себя сильной там и как именно.