А теперь я должен вкратце – так коротко, насколько это в моих силах – представить моим читателям еще одного персонажа. Выше уже упоминался дом приходского священника, но до сих пор еще не представлялось случая вывести на сцену преподобного Калеба Ориэла.

Мистер Ориэл был человек состоятельный, из хорошей семьи; придерживаясь образа мыслей, обычного для людей своего класса, он поступил в Оксфорд, там усвоил очень Высоко-церковные принципы и принял сан под влиянием пылкой любви к священническому служению. Он никоим образом не был аскетом – такие, как он, редко склонны к аскезе – и святошей тоже не был. Он обладал всеми качествами, необходимыми для приходского священника, искренне желал принести пользу на этой ниве, а став таковым, трудился ревностно и плодотворно. Но, наверное, стоит добавить, нимало не погрешив против истины, что юношей его изначально манили скорее внешние и зримые стороны религии, нежели ее духовная суть.

Ему милы были пюпитры и жертвенники, службы в самые темные часы зимним утром, на которые никто никогда не приходит, закрытые жилеты и тугие белые галстуки, церковное пение и молитвенный речитатив, словом, вся та атрибутика англиканского обряда, что оскорбляет чувства наших братьев, живущих в непрестанном в страхе пред Вавилонской блудницей. Иные его друзья пророчили, что мистер Ориэл рано или поздно предастся сей облаченной в багряницу жене телом и душою, но для страха оснований не было: хотя у него хватало подвижнического усердия зимним утром вставать с постели в пять утра (а он исправно вставал по крайней мере на протяжении первой зимы своего служения в Грешемсбери), он был не из той породы, из которой получаются стойкие, пылкие, самоотреченные неофиты. Он никогда не сменил бы свой нарядный черный сюртук на капуцинскую засаленную рясу, равно как и свой уютный дом приходского священника на какую-нибудь грязную дыру в Риме. Оно и к лучшему и для него самого, и для других. Очень, очень немногим дано стать Гусом, или Уиклифом, или Лютером, но в том, чтобы быть мнимым Гусом, или мнимым Лютером, человеку пользы мало, а уж его ближним и того меньше.

Но в аскезе мистер Ориэл сколько-то все-таки продвинулся, во всяком случае, попервоначалу. Он отказывался от брака, полагая, что священнику подобает целибат. Он ревностно постился по пятницам, а соседи уверяли, что он предается еще и самобичеванию.

Как уже говорилось выше, мистер Ориэл был человеком состоятельным: по достижении совершеннолетия он получил в полное свое распоряжение тридцать тысяч фунтов. Когда он забрал в голову посвятить себя Церкви, близкие купили для него право быть выдвинутым на следующее назначение в грешемсберийский приход, а затем, год спустя после рукоположения, как только место освободилось, мистер Ориэл вместе с сестрой въехали в дом приходского священника.

Очень скоро мистер Ориэл сделался весьма популярен. Он был темноволос, хорош собой, обладал безупречными манерами, служил украшением любого общества и не имел склонности ни к монашескому самоотречению (кроме как в вопросе пятничных постов), ни (до поры до времени) к строгому поведению, отличающему Низкую церковь. Словом, это был джентльмен до мозга костей – добродушный, беззлобный, общительный. Но обнаружился у него один недостаток: жениться он не собирался.

Многих это обстоятельство возмущало – настолько, что в какой-то момент мистер Ориэл едва не оказался в серьезной опасности. Мало того, что сам он избрал удел безбрачия, он, кому судьба дала такие средства содержать жену и детей, но что за пример он подает! А если священники повсюду выступят против женитьбы, что станется со страной? За кого прикажете выходить замуж в сельской местности? Бригам Янг с его заповедью многоженства и то не так ужасен!

В окрестностях Грешемсбери жило немало незамужних дам, что для английских деревень не редкость. Обитатели усадьбы мистеру Ориэлу не слишком-то докучали. Беатрис только-только должна была выйти в свет и, вероятно, о молодых священниках особо не задумывалась, а вот Августа метила выше. Но были еще незамужние мисс Этелинг, дочери священника из соседнего прихода, готовые заодно с ним воспринять любые доктрины Высокой церкви, за исключением папистского целибата, были две мисс Хестеруэлл из Хестеруэлл-парка, младшая из которых решительно заявила о своем намерении приручить дикаря, и миссис Опи Грин, премиленькая вдовушка с премиленькой вдовьей долей, живущая в премиленьком домике примерно в миле от Грешемсбери, которая во всеуслышание утверждала, что мистер Ориэл совершенно прав в своем ви́дении высокой священнической миссии. Ведь как еще женщина в ее положении могла заручиться утешительным вниманием священника, если бы тот ничем не отличался от всех прочих мужчин? А так она знала, в каком свете воспринимать мистера Ориэла, и могла без зазрения совести упиваться его благочестивым пылом. Она им и упивалась – совершенно без зазрения совести.

А еще была юница мисс Гашинг. Мисс Гашинг обладала огромным преимуществом над всеми претендентками, соперничающими в деле приручения мистера Ориэла: она могла посещать его утренние службы. Если и возможно было подобрать ключ к сердцу мистера Ориэла, то, вероятно, только так. Если его и суждено было приручить, то только таким способом. Посему наша юница на протяжении всей долгой, тоскливой зимы героически заставляла себя покидать теплую постельку, и видели – нет, не видели, слышали! – как входит она в церковь мистера Ориэла в шесть утра. Всю зиму восторженный женский голос с неослабным рвением возглашал ответствия из-под туго завязанного капора и из темного угла.

Нельзя сказать, что старания мисс Гашинг совсем уж пропали втуне. Когда аудитория священника всякий день состоит из одного-единственного человека, и человек этот – молодая дама, возможно ли ему с нею не сблизиться, возможно ли ему не преисполниться какой-никакой признательности? Ответствия мисс Гашинг звенели таким пылом, так горячо и рьяно молила она о духовном наставлении, дабы утишить свои сомнения, что мистеру Ориэлу ничего не оставалось, кроме как позволить до какой-то степени себя приручить.

Постепенно сложилось так, что мисс Гашинг договаривала последние слова молитвы, и закутывалась в шаль и боа, и убирала свой изящный новехонький молитвенник с алыми буквицами внутри и крестом на задней стороне обложки не раньше, чем мистер Ориэл побывает в ризнице и избавится от стихаря. После того они встречались на паперти и, естественно, шли дальше вместе, пока их не разделят беспощадные ворота мистера Ориэла. Юница порою подумывала, по мере того, как приручение пастора шло полным ходом, что он мог бы и взять на себя труд проводить ее до парадных дверей мистера Йейтса Амблби. Но ее поддерживала надежда и твердая решимость хотя бы заслужить успех, даже если она его и не достигнет.

– У меня просто сердце разрывается при мысли, что никто из соседей не спешит воспользоваться бесценным преимуществом, которым наделил нас ваш приезд! – сказала она ему как-то раз. – Ах, мистер Ориэл, не перестаю этому дивиться! Для меня это такое неизъяснимое наслаждение! Утренняя служба в темной церкви – это так прекрасно, так трогательно!

– Полагаю, никому неохота вставать так рано, – пожал плечами мистер Ориэл.

– Неохота! – в праведном возмущении воскликнула мисс Гашинг. – Какая бесчувственность! По мне так утренняя служба придает жизни особое очарование. Успокаивает душу в преддверии дня, подготавливает к повседневным испытаниям и невзгодам. Разве не так, мистер Ориэл?

– Безусловно, для меня утренняя молитва – это непреложный долг.

– О, конечно же, самый что ни на есть непреложный долг, но при этом какой сладостный! Именно так я и сказала миссис Амблби, но она посетовала, что детей не может оставить.

– Конечно, не может, – согласился мистер Ориэл.

– А мистер Амблби говорит, что засиживается за работой до полуночи.

– Охотно верю. Я и не рассчитываю, что деловые люди станут вставать к утренней службе.

– Но хоть слуги-то могли бы прийти, правда, мистер Ориэл?

– Боюсь, у слуг редко находится время для ежедневных молитв в церкви.

– Ох, ах, нет, наверное, не находится. – И мисс Гашинг поневоле задумалась, из кого же, по мнению мистера Ориэла, должна состоять его конгрегация. Но на этот счет он ее не просветил.

Вскоре мисс Гашинг принялась поститься по пятницам и предприняла несколько тщетных попыток добиться от своего священника частной исповеди. Увы, пыл наставника убывал по мере того, как пыл ученицы разгорался, и наконец, вернувшись в Грешемсбери после осенней поездки в Уэстон-на-Мейр, юница обнаружила, что восхитительные утренние службы умерли естественной смертью. Мисс Гашинг и тогда из игры не вышла, но теперь ей приходилось вести борьбу, не имея никаких особых преимуществ.

Мисс Ориэл, хоть и была доброй дочерью англиканской церкви, не разделяла крайних взглядов брата и, возможно, не слишком-то верила в религиозные чувства его незамужних прихожанок. Однако ж сестра с братом были добрыми друзьями, и мисс Ориэл все еще не теряла надежды дожить до того дня, когда он наконец-то поймет, что английский священник справляется с приходскими трудами при помощи жены куда лучше, нежели без женского вмешательства. А в невесты ему мисс Ориэл выбрала вовсе не настырную юницу, но Беатрис Грешем.

И вот, наконец, близким мистера Ориэла почудилось, что он вот-вот сдастся. Не то чтобы он начал ухаживать за Беатрис или выдал себя, вслух высказавшись в пользу женатого духовенства, но с каждым днем он давал себе все больше послаблений в отношении собственных принципов, поумерил негодование по поводу грешемсберийских церковных скамей и был замечен в том, что не упускал возможности побеседовать с Беатрис наедине. Беатрис от подобных инсинуаций – обычно они исходили от Мэри в их счастливые дни – всегда торжественно открещивалась, изображая бурное возмущение, а мисс Гашинг ехидно хихикала и приговаривала, что дочки богачей вольны бесстыдничать сколько их душе угодно.

Все это случилось еще до великой грешемсберийской междоусобицы. Мистер Ориэл постепенно взял в привычку неспешно прогуливаться до усадебного дома, захаживать в гостиную – побеседовать с леди Арабеллой, как он сам себя уверял, – а затем все так же неспешно возвращаться домой, обычно в ходе визита изыскав возможность обменяться несколькими словами с Беатрис. Так продолжалось на протяжении междоусобицы вплоть до того времени, когда леди Арабелла занедужила, и одним прекрасным утром, примерно за месяц до назначенной даты возвращения Фрэнка, мистер Ориэл вдруг оказался помолвлен с мисс Беатрис Грешем.

С того дня, как мисс Гашинг прослышала о помолвке (что случилось далеко не сразу), она сделалась независимой методисткой. Сперва она заявила, что больше не верит ни одной религии, и примерно с час чувствовала искушение поклясться, что утратила веру в мужчин. Она ведь почти закончила вышивать покров для жертвенника, и покров этот был обещан мистеру Ориэлу; услышав роковую весть, мисс Гашинг со всем юным пылом девичьего сердца возгласила, что обещания не сдержит. Ренегат, отступившийся от собственных принципов, восклицала она, лживый, расчетливый интриган, с которым она побоялась бы оставаться наедине темным зимним утром, если бы знала о таких его суетных пристрастиях! Так что мисс Гашинг сделалась независимой методисткой, из покрова для жертвенника были выкроены тапочки для проповедника, а сама юница, преуспев в этом направлении больше, нежели в предыдущем, стала для помянутого проповедника властительницей семейного счастья.

Но этот коротенький рассказ о будущей жизни мисс Гашинг несколько преждевременен. Мистер Ориэл обручился с Беатрис очень скромно и тихо, и на тот момент никто, кроме ближайших родственников, поставлен в известность не был. Все устроилось совсем не так, как в случае двух других союзов – в зачаточном или не таком уж зачаточном состоянии, а именно Августы с мистером Моффатом и Фрэнка с Мэри Торн. О них прослышал весь Барсетшир, а вот помолвка Беатрис и мистера Ориэла носила куда более приватный характер.

– Я все думаю, какая же ты счастливица, – однажды утром сказала ей Пейшенс.

– Так и есть!

– Он такой хороший. Ты еще не знаешь, насколько; он никогда не думает о себе и так много думает о тех, кого любит.

Беатрис завладела рукой подруги и поднесла ее к губам. Она себя не помнила от радости. Когда девушка выходит замуж и может на законных основаниях говорить о своей любви, для ее слуха нет музыки слаще, нежели похвалы ее избраннику.

– Я сразу подумала, что ему надо жениться на тебе.

– Глупости, Пейшенс.

– Правда-правда. Я твердо решила, что ему следует жениться, а выбор-то был невелик – только двое!

– То есть я и мисс Гашинг, – рассмеялась Беатрис.

– Нет, не совсем мисс Гашинг. Здесь я за Калеба не опасалась.

– По мне, так она прехорошенькая, – промолвила Беатрис, которая могла себе позволить проявить великодушие. А надо сказать, что мисс Гашинг и впрямь была недурна собою и показалась бы еще милее, если бы ее вздернутый нос не загибался так резко кверху и если бы она расчесала волосы на прямой пробор.

– Что ж, я очень рада, что ты выбрала меня – если, конечно, выбирала ты, – скромно отозвалась Беатрис, про себя, однако, не сомневаясь, что мистер Ориэл выбирал сам и ни минуты не колебался в своем выборе. – А кто же вторая?

– Ты разве сама не догадываешься?

– Куда уж мне; может, миссис Грин?

– Ох, нет, только не вдова. Мне не по душе, когда вдовы повторно выходят замуж. Но, ты, конечно же, догадаешься, если только дашь себе труд подумать. Конечно же, это Мэри Торн. Только я очень скоро поняла, что Мэри не подойдет, по двум причинам: Калебу она никогда не понравилась бы настолько, да и он ей тоже.

– Не понравилась бы! Ой, надеюсь, что все-таки понравится, я так люблю Мэри Торн.

– И я – люблю всей душой, и Калеб тоже, но он никогда не полюбил бы ее так, как любит тебя.

– Пейшенс, а ты Мэри сказала?

– Нет, я не сказала ни одной живой душе и без твоего разрешения и не скажу.

– Ах, обязательно скажи ей, слышишь! Скажи – и передай мой самый горячий, самый нежный привет. Скажи ей, как я счастлива и как мечтаю с ней поговорить. Скажи ей, я хочу ее в подружки невесты. Ох! От всей души надеюсь, что вся эта ужасная ссора к тому времени уладится.

Пейшенс согласилась исполнить поручение – и действительно все рассказала Мэри и передала ей слова Беатрис. Услыхав такую новость, Мэри искренне обрадовалась, ведь хотя, как верно заметила Пейшенс, сама она отнюдь не была склонна влюбляться в мистера Ориэла, она не сомневалась, что счастье ее подруги в надежных руках. Затем мало-помалу от романа мистера Ориэла и Беатрис разговор перешел на их с Фрэнком Грешемом заботы и горести.

– Беатрис говорит, ты обязательно будешь одной из подружек невесты.

– Узнаю мою милую Тришу! Мы так условились в добрые старые времена, но все эти устроения ныне расстроены, расторгнуты и отозваны! Нет, я не смогу быть подружкой невесты, но я все-таки надеюсь еще разок с нею повидаться до свадьбы.

– А почему бы тебе и не быть подружкой невесты? Вряд ли леди Арабелла станет возражать.

– Леди Арабелла! – фыркнула Мэри, с непередаваемым презрением изогнув губку. – Мне дела нет до леди Арабеллы. – И серебряный наперсток выпал из ее пальцев на стол. – Если Беатрис пригласит меня к себе на свадьбу, может, ей и удастся это как-нибудь устроить, но насчет леди Арабеллы я и задумываться не желаю.

– Тогда почему бы и не пойти?

Мэри немного помолчала, а затем храбро ответила:

– Хоть до леди Арабеллы мне дела нет, мне есть дело до мистера Грешема… и до его сына.

– Но сквайр всегда тебя любил.

– Да, и поэтому я не хочу досаждать ему своим присутствием. Скажу тебе всю правду, Пейшенс. Я больше не появлюсь в том доме, пока Фрэнк Грешем не женится или пока я сама не соберусь замуж. Я считаю, со мною обошлись дурно, но не стану платить им той же монетой.

– Конечно, не станешь, – отвечала мисс Ориэл.

– По крайней мере, попытаюсь быть выше этого и потому ни на какие их празднества не приду! Нет, Пейшенс!

Мэри уткнулась лицом в подлокотник дивана и молча, сдерживая рыдания, попыталась незаметно осушить слезы. В какой-то момент она уже готова была открыть подруге всю правду о своей любви, но тут же передумала. С какой стати ей рассказывать о своем несчастье? Зачем говорить о собственных чувствах, если о клятвах Фрэнка она твердо вознамерилась молчать?

– Мэри, милая Мэри…

– Только не надо меня жалеть, Пейшенс, все, что угодно, только не это, – срывающимся голосом произнесла Мэри, проглотив рыдания и смахнув слезы. – Жалости я не вынесу. Передавай от меня Беатрис, что я желаю ей счастья, а с таким мужем она непременно будет счастлива, я уверена. Я желаю ей всего наилучшего, передавай от меня самый горячий привет, но скажи, что на ее свадьбе я быть не могу. Ах, мне так хочется с нею увидеться, знаешь, не там, но здесь, в моей собственной комнате, где я все еще вольна говорить откровенно.

– Но зачем решать сейчас? Она ведь не завтра выходит замуж, сама знаешь.

– Сейчас или через год, никакой разницы нет. Я не переступлю больше порога того дома, разве что… ну да не важно, я больше не войду в тот дом, никогда, никогда больше не войду. Если бы я сумела простить леди Арабеллу за себя, то за дядю ни за что не прощу. Но скажи, Пейшенс, не могла бы Беатрис прийти сюда? Это так ужасно – каждое воскресенье видеть ее в церкви, и не заговорить с нею, и не расцеловать. Она словно бы нарочно отводит взгляд, как будто и она тоже решила со мною рассориться.

Мисс Ориэл пообещала сделать все, что в ее силах. Она и представить себе не могла, чтобы возникли возражения против такого визита – тем более в таком исключительном случае. Она не станет советовать Беатрис приходить втайне от матери, но леди Арабелла вряд ли окажется настолько жестокой, что воспротивится, она ведь понимает – не может не понимать! – что ее дочь, выйдя замуж, будет вольна сама выбирать себе друзей.

– До свидания, Мэри, – попрощалась Пейшенс. – Если бы я только знала, что тебе еще такого сказать и как тебя утешить!

– Утешить! В утешении я не нуждаюсь, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Вот в том-то и дело! Ты так непримирима в своем презрении, так непреклонна, так тверда в своей решимости принять любое наказание!

– То, что я согласна принять, я приму безропотно, – отозвалась Мэри.

Подруги расцеловались и расстались.