Фрэнк Грешем отсутствовал в Грешемсбери год и день; день всегда добавляется к такому сроку, как явствует из истории лорда Бейтмена и других благородных героев. Нет нужды описывать все обстоятельства его изгнания и все подробности заключенного договора. Один из пунктов, конечно же, состоял в том, что запрещалась всякая переписка: сквайр не без труда заставил сына согласиться на такое условие.

Не стоит полагать, будто Мэри Торн или доктор были сколько-то причастны к этому договору или хотя бы посвящены в его условия. Нет, никоим образом. Договор был составлен, заключен, подписан и скреплен печатью в Грешемсбери: за пределами усадьбы о нем не знала ни одна живая душа. Пусть читатель не воображает, будто леди Арабелла собиралась уступить сына без борьбы, даже если его любовь пребудет неизменной в течение года. Ни леди Арабелла, ни сквайр не обещали ничего подобного. Условились они скорее вот о чем: Фрэнка не станут терзать и мучить, требовать от него каких-то обещаний и изводить из-за Мэри – ну то есть пока что не станут, – если он уедет на год. А по истечении года к обсуждению этого вопроса можно будет и вернуться. Согласившись на это, Фрэнк отбыл – и отсутствовал год и день, согласно договоренности.

Поведаем вкратце, как жилось Мэри вскоре после его отъезда, и снова вернемся к некоторым нашим грешемсберийским друзьям во времена приблизительно за месяц до возвращения Фрэнка.

Увидев, что Фрэнк Грешем стоит рядом с осликом Мэри и обнимает колени девушки, сэр Луи заподозрил неладное. Он-то намеревался в тот же самый день броситься к ногам своей избранницы, но теперь на его неискушенный взгляд показалось, что кое-кто другой успел раньше. Неудивительно, что баронет рассердился; угрюмо распрощавшись с гостем, он удалился к себе и там в одиночестве глушил кюрасао, вместо того чтобы спуститься к обеду.

Пил он два-три дня, а потом, собравшись с духом, вспомнил, что, в конце-то концов, у него множество преимуществ над молодым Грешемом. Во-первых, он баронет, и значит, жена его станет «леди». Во-вторых, отец Фрэнка жив и, по всей вероятности, проживет еще долго, а его, сэра Луи, отец уже преставился. Он, сэр Луи, полноправный владелец Боксолл-Хилла, а у его соперника нет ни собственного дома, ни земельных владений. В конце концов, может, и ему тоже удастся обнять колени Мэри, а не то так и талию или даже шею? Кто смел, тот и съел – робкому сердцу не завоевать красавицы. Во всяком случае, попытаться стоило.

Баронет и попытался. Чем это закончилось в том, что касается Мэри, рассказывать нет нужды. Конечно же, сэр Луи и близко не подошел к тому, чтобы коснуться рукой хотя бы ее колена, прежде чем ему дали понять, что «дело не выгорит», как сам он в красках пересказывал матери. Пылкий влюбленный попытался снова. В первый раз Мэри была с ним очень учтива, хотя и настроена весьма решительно. Во второй раз она выказала больше решимости и меньше учтивости и заявила, что, если сэр Луи не оставит ее в покое, ей придется покинуть дом его матери. Было что-то такое во взгляде Мэри, в твердой линии губ, во властном выражении лица, что разом его усмирило, и более баронет ей не докучал.

Он в тот же день уехал из Боксолл-Хилла, вернулся в Лондон и принялся заливать горе кюрасао. Очень скоро узнал об этом и доктор, и был вынужден поспешить к своему подопечному, и вновь стал свидетелем душераздирающего зрелища: ужасные приступы белой горячки перемежались еще более ужасающим упадком сил, – так несчастный юнец искупал гнусный грех, которому предался столь рано по отцовскому примеру.

А Мэри вернулась под дядин кров. Фрэнк уехал, и она снова могла занять свое место в Грешемсбери. Да, в Грешемсбери она возвратилась, да только деревня была уже не та, что прежде. Доктор почти перестал общаться с обитателями усадьбы. Со сквайром он встречался редко и то лишь по делу. Не то чтобы сквайр умышленно с ним поссорился, нет, так решил сам доктор Торн с тех пор, как Фрэнк открыто сделал предложение его племяннице. Ведь теперь Фрэнка рядом не было, а леди Арабелла видела в докторе злейшего врага. Еще не хватало, чтобы говорили, будто он поддерживает тесные дружеские отношения того ради, чтобы посодействовать влюбленным! Никто да не посмеет обвинить его в том, что он плетет интриги, побуждая наследника жениться на своей племяннице.

Так что Мэри оказалась окончательно разлучена с Беатрис. Она даже не могла узнать, что Беатрис подумает – или уже думает – о пресловутой помолвке в нынешнем ее виде. Она даже не имела возможности объяснить подруге, что любовь оказалась сильнее нее, и обрести какое-никакое утешение, если бы подруга отпустила ей грех. Дошло до того, что девушкам запрещалось встречаться даже на нейтральной территории. Леди Арабелла известила мисс Ориэл, что ее дочери не дозволено общаться с Мэри Торн даже как с посторонней, и то же самое донесла и до всех прочих. Миссис Йейтс Амблби и ее задушевная подруга мисс Гашинг, чьи очаровательные чаепития никто из грешемсберийских дам не посещал чаще раза в год, раструбили об этом огорчительном затруднении по всему приходу. Они были бы так рады пригласить милочку Мэри Торн, вот только грешемсберийские дамы этого не одобрят!

Тем самым Мэри стала персоной нон грата в местном обществе, где еще двенадцать месяцев назад была, пожалуй, самой желанной гостьей. В те дни никакое собрание грешемсберийских юных дев не могло считаться подлинным цветником грешемсберийского юного девичества, если Мэри Торн там не было. А теперь Мэри оказалась изгнана из всех таких собраний. Пейшенс с нею, конечно же, не рассорилась – Пейшенс частенько к ней заглядывала, звала ее прогуляться вместе и то и дело приглашала к себе. Но Мэри стеснялась принимать эти приглашения и наконец заявила своей подруге со всей откровенностью, что не станет преломлять хлеб ни в одном грешемсберийском доме, где ее не считают достойной общаться с другими гостями, часто там бывающими.

По правде сказать, доктору и его племяннице было очень обидно, но они в силу склада характера держали обиду в себе. Мэри храбро прогуливалась одна и делала вид, будто ей ни до кого нет дела. Однако ж ей приходилось несладко. Обычно молодые леди таят свои помолвки в строжайшем секрете, и даже ближайшие подруги о них едва ли догадываются, пока не назначена дата свадьбы. Но не прошло и месяца с того дня, когда Мэри не сбросила пальцы Фрэнка со своей ладони, как о ее помолвке уже знал весь свет, по всей округе вслух толковали о том, что девушка призналась в любви молодому сквайру. А молодой леди в подобных обстоятельствах крайне неприятно выходить из дома, тем более когда при ней нет подруги, которая могла бы поддержать и ободрить ее, и уж тем более когда джентльмен такая важная птица, как Фрэнк в тех краях. Всем до одного фермерам и всем фермерским женам страсть как хотелось знать, какую невесту Фрэнк предпочтет из двух ему назначенных: то есть Мэри или Деньги. Все до одного окрестные мужланы не остались в неведении, что докторская племянница с помощью какой-то женской уловки сумела-таки захомутать мастера Фрэнка, и теперь мастера Фрэнка услали подальше от нее, чтобы тот сбросил с себя хомут, если, конечно, удастся. Все это изрядно отравляло девушке жизнь.

Однажды, прогуливаясь в одиночестве по знакомым тропкам, Мэри повстречала дюжего фермера, чьей дочке когда-то оказала большую услугу.

– Благослови вас Господь, мисс Мэри, – промолвил тот; всякий раз, повстречав Мэри, он призывал благословение Господне на ее голову. – И, мисс Мэри, я вам так скажу, как на духу, вы для него куда как хороши, очень даже хороши, будь он хоть десять раз сквайром.

В грубоватой задушевности фермера, вероятно, заключалось свое приятство, но девушке досадно было, что ее сердечные дела во всеуслышание обсуждают и разбирают по косточкам, что весь свет знает: она решила выйти замуж за Фрэнка Грешема, а все Грешемы намерены ей в этом помешать. И однако ж она ничего не могла тут поделать. Кто сумел бы вести себя более скромно и сдержанно, чем Мэри? Она ведь не хвасталась своей любовью, не выставляла ее напоказ. До сих пор она ни с кем не говорила откровенно, от всей полноты сердца – ни с одной живой душой. «О, Фрэнк!» Весь ее высказанный вслух грех сводился к этим словам.

Но леди Арабелла не унималась. Ее как нельзя лучше устраивало, чтобы кругом и всюду узнали, как безродная, безымянная нищенка (леди Арабелла только подозревала, что ее врагиня – сирота без роду и племени, но не стеснялась об этом заявлять) строит козни, пытаясь женить на себе наследника Грешемсбери. Никому из Грешемов не дозволялось общаться с Мэри Торн: такой указ был разослан по всей округе и доведен до сведения всех и каждого. Для мисс Торн настали черные дни.

До сих пор она ни с кем не говорила откровенно, от всей полноты сердца – ни с одной живой душой. Как, неужели ни с кем? И даже с ним? И даже с дядей? Нет, даже с дядей не говорила свободно и без утайки. Она рассказала ему обо всем, что произошло между нею и Фрэнком: о том, что, по крайней мере, с его стороны имело место предложение руки и сердца.

– Родная моя, и что же ты ему ответила? – спросил дядя как можно мягче, привлекая девушку к себе.

– Да я почти ничего и не ответила, дядя.

– Но, Мэри, ты ведь ему не отказала?

– Нет, дядя. – И она беспомощно умолкла, дрожа всем телом: дядя впервые видел ее такой. – Но если вы скажете, что надо, я откажу, – добавила она. Каждое слово давалось ей с трудом.

– С какой стати мне-то говорить, надо или не надо, Мэри! На такой вопрос ты должна ответить сама.

– Должна ли? – жалобно откликнулась она.

И просидела еще с полчаса, склонив голову на дядино плечо, но больше ни один из них к этой теме не возвращался. Оба смирились с приговором, вынесенным им обоим, и зажили дальше – еще крепче любя друг друга, чем прежде.

Доктор оказался так же слаб, как и его племянница – да что там, еще слабее. Мэри в страхе никак не могла решиться, как же ей следует поступить: послушаться сердца или диктата Грешемсбери. Но доктора терзали и другие сомнения – и едва не сводили с ума, когда он пытался прийти к какому-либо решению. Сейчас в его владении – как у доверительного собственника, понятное дело, – находились правоподтверждающие документы на усадьбу. Наследникам по завещанию сэра Роджера Скэтчерда принадлежала куда более значительная часть имения, нежели сквайру. Было более чем вероятно, что наследницей как раз и станет Мэри Торн. Доктор все больше и больше укреплялся в мысли, что никакими человеческими усилиями не удастся удержать сэра Луи на этом свете до двадцатипятилетнего возраста. Так благоразумно ли, честно ли со стороны доктора, хорошо ли по отношению к его другу сквайру, и к Фрэнку, и к своей собственной племяннице стремиться разлучить двух влюбленных, брак между которыми, по всей вероятности, окажется настолько уместным?

И однако ж доктор не мог себя заставить посодействовать этому браку. Самая мысль о том, чтобы ждать чьей-то смерти, внушала ему отвращение, тем более что сэр Луи Скэтчерд – человек, о смерти которого он задумывался, – был особо вверен его заботам. Опекун молодого человека не считал себя вправе поговорить о возможности такого исхода даже со сквайром. Так что доктор день за днем помалкивал – и никаких советов Мэри не давал.

Кроме того, у него были и свои неприятности, причем самого досадного свойства. Экипаж – или даже почтовая карета – доктора Филгрейва зачастила в Грешемсбери и то и дело встречалась с Торном на улицах, на проселочных дорогах и на большаках. Складывалось впечатление, будто доктор Филгрейв не может навестить своих пациентов в усадьбе, не показавшись своему поверженному противнику либо по пути туда, либо по возвращении. Одно это, вероятно, не сильно задело бы доктора, но ему было горько узнать, что доктор Филгрейв лечит сквайра от первых проявлений подагры и что милая Нина в этих неласковых руках страждет корью.

А затем однажды на глазах у всех к большому дому подкатил еще и старомодный фаэтон старомодного и замшелого доктора Сенчери, и стало понятно, что леди Арабелле нездоровится. Когда слово «нездоровится» произносилось многозначительно и вполголоса применительно к леди Арабелле, всегда подразумевалось что-то серьезное. Как, например, сейчас. Леди Арабелла не только расхворалась, но была не на шутку напугана. Даже ей стало казаться, что доктор Филгрейв ничего не понимает в ее болезни, что в своем диагнозе он не уверен, равно как и в себе самом – в отличие от доктора Торна. Да и могло ли быть иначе, памятуя, что последние десять лет недугами леди Арабеллы занимался доктор Торн!

Если умение с достоинством восседать в наемном экипаже и горделиво подниматься по широкому парадному крыльцу чего-то стоило, доктор Филгрейв мог бы чудеса свершать. В ходе первого своего визита он произвел на леди Арабеллу самое благоприятное впечатление всем своим видом, и только когда ее милость мало-помалу стала замечать, что хорошо знакомые ей симптомы не поддаются его врачеванию, она заподозрила, что внешность обманчива.

Спустя какое-то время доктор Филгрейв сам предложил пригласить доктора Сенчери.

– Не то чтобы я чего-то страшился, леди Арабелла, – заявил он и бессовестно солгал, потому что он и в самом деле страшился и за себя, и за нее. – Но у доктора Сенчери огромный опыт, а в нашем случае, когда речь идет о вашем драгоценном здоровье, не будет лишним перестраховаться.

И вот доктор Сенчери приехал и проковылял в покои ее милости. Он по большей части помалкивал, предоставив говорить своему ученому собрату – уж здесь-то доктор Филгрейв не знал себе равных. Но доктор Сенчери, хоть и не сказал почти ничего, но глядел озабоченно и никоим образом не утишил страхов леди Арабеллы. Наблюдая, как совещаются эти двое, она забеспокоилась, что совершила ошибку. Как ей прикажете чувствовать себя в безопасности, если у изголовья ее постели не дежурит доктор Торн! Ее милость уже поняла, что поступила крайне опрометчиво, указав ему на дверь.

– Ну что, доктор? – спросила она, как только доктор Сенчери уковылял вниз повидаться со сквайром.

– О, все будет хорошо, леди Арабелла, вы поправитесь, и очень скоро. Но надо соблюдать осторожность, предельную осторожность; я рад, что здесь с нами доктор Сенчери, очень рад, но менять в лечении ничего не нужно, почти ничего или даже совсем ничего.

Доктор Сенчери и сквайр обменялись всего-то несколькими словами, но даже эти несколько слов изрядно встревожили мистера Грешема. Когда доктор Филгрейв сошел по парадной лестнице, внизу уже ждал слуга, чтобы попросить его тоже зайти к сквайру. А надо сказать, что между сквайром и доктором Филгрейвом особой сердечности никогда не было, хотя мистер Грешем согласился-таки принять из его рук профилактическую пилюлю, и коротышка-доктор, надувшись пуще обычного, проследовал за слугой.

– Доктор Филгрейв, – заявил сквайр без околичностей, – я боюсь, леди Арабелла в опасности, так?

– Нет-нет, надеюсь, никакая опасность ей не угрожает, мистер Грешем. Я совершенно уверен, что имею право выразить надежду: она, конечно же, вне опасности. Вне всякого сомнения, состояние ее весьма серьезно… довольно-таки серьезно… как вам, вероятно, уже рассказал доктор Сенчери. – И доктор Филгрейв поклонился старику, тихо угнездившемуся в кресле.

– Что ж, доктор, у меня нет оснований усомниться в вашем врачебном мнении.

Доктор Филгрейв поклонился – едва заметно, очень холодно и чопорно кивнул головой. Ему тоже казалось, что у мистера Грешема нет ровным счетом никаких оснований ставить его слова под сомнение.

– Я в нем и не сомневаюсь.

Доктор поклонился – самую малость менее чопорно.

– Но, доктор, мне кажется, необходимо что-то делать.

На сей раз доктор поклонился только глазами и губами. Глаза он на миг прикрыл, губы сжал, а затем чинно потер руки – одну поверх другой.

– Боюсь, доктор Филгрейв, вы с моим другом Торном не то чтобы лучшие друзья.

– Нет, мистер Грешем, нет, я не стал бы утверждать, что мы в дружбе.

– Что ж, мне очень жаль…

– Пожалуй, мистер Грешем, нам нет нужды обсуждать эту тему; обстоятельства сложились так, что…

– Я ничего не собираюсь обсуждать, доктор Филгрейв, я говорю, что мне очень жаль, поскольку благоразумие настоятельно требует, чтобы доктор Торн снова взял на себя заботу о здоровье леди Арабеллы. Так вот, если вы не возражаете с ним встретиться…

– Мистер Грешем, я прошу прощения, я нижайше прошу прощения, но – увольте. В моих глазах доктор Торн…

– Но, доктор Филгрейв…

– Мистер Грешем, вы уж меня извините, извините, будьте так добры. Все остальное, что я только могу сделать для леди Арабеллы, я с радостью сделаю, но после того, что случилось, я не могу встретиться с доктором Торном – никак не могу. Даже не просите меня, мистер Грешем. И, мистер Грешем, – продолжал доктор, – со слов леди Арабеллы я так понял, что его – то есть доктора Торна – поведение по отношению к ее милости было таким… я бы сказал, таким вопиющим – что… что… что… разумеется, мистер Грешем, вам виднее, но мне казалось, леди Арабелла сама не желает больше видеть доктора Торна. – И доктор Филгрейв напустил на себя важный, исполненный достоинства, неприступный вид.

Больше сквайр вопросов не задавал. Ничто не наводило его на мысль, что леди Арабелла примет доктора Торна, если тот и вернется, и мистер Грешем видел, что бесполезно и пытаться переломить злопамятность такого крепколобого упрямца, как стоящий перед ним коротышка-Гален. Обсудили и другие предложения и, наконец, решили, что следует послать в Лондон за помощью в лице великого сэра Омикрона Пи.

Явился сэр Омикрон; доктора Филгрейв и Сенчери его уже ждали. Когда все трое собрались в комнате леди Арабеллы, у бедной женщины едва не оборвалось сердце – и неудивительно, при виде такого консилиума! Если бы она только могла поступиться честью, бескомпромиссностью и высокими принципами Де Курси и снова послать за доктором Торном! Ох, Фрэнк! Фрэнк! На какие страдания твое непокорство обрекло твою мать!

Сэр Омикрон и меньшие провинциальные светила посовещались, и меньшие светила отправились обратно в Барчестер и Сильвербридж, а сэр Омикрон остался наслаждаться гостеприимством Грешемсбери.

– Надо бы вам вернуть доктора Торна, мистер Грешем, – посоветовал сэр Омикрон, понизив голос почти до шепота, когда они остались одни. – Доктор Филгрейв – прекрасный человек, и доктор Сенчери тоже… не сомневаюсь, что и он человек весьма достойный. Но Торн знает ее милость давным-давно.

И на следующее утро уехал и сэр Омикрон.

А затем последовала бурная сцена между сквайром и ее милостью. Когда сквайр согласился-таки наконец принять злополучную пилюлю, леди Арабелла поздравила себя со стратегическим успехом. Вплоть до того дня ее милость тщетно пыталась внести разлад между мужем и ее заклятым врагом: вбить между ними клин, так сказать. Пилюля как раз и явилась тем самым клином в руках леди Арабеллы. Пилюля просто не могла не сработать. Леди Арабелла отлично знала, как извлечь из пилюли наибольшую выгоду: как огласить по всему Грешемсбери, что сквайр доверил свой подагрический палец доктору Филгрейву, как довести до сведения всей округи – особенно же до скромного домика на углу улицы, – что теперь вся семья живет по предписаниям Филгрейва. Доктор Торн в самом деле об этом прослышал и в самом деле был глубоко уязвлен. Он-то всегда выручал сквайра, как водится между друзьями, и теперь полагал, что тому следовало бы поддержать его более решительно.

«В конце концов, – говорил себе доктор, – может, оно и к лучшему – может, мне стоило бы вообще отсюда уехать». Тут он вспомнил о сэре Роджере с его завещанием и о Мэри с ее возлюбленным. А затем – об истории рождения Мэри и о своих собственных абстрактных теориях касательно чистоты крови. Так умножались его беды, и выхода из создавшейся ситуации он не видел – ни проблеска света во тьме!

Вот каким образом леди Арабелла вбила-таки желанный клин. Как она торжествовала бы и радовалась, если бы усиливающиеся страхи и сомнения в отношении себя самой не умеряли ее торжество и не сводили на нет всю ее радость! До сих пор она ни с кем еще не поделилась тайными сожалениями о том, что прогнала прочь друга. Она и себе-то до поры не признавалась в том, что сожалеет о Торне, но она была встревожена, напугана и подавлена.

– Дорогая моя, – промолвил сквайр, усаживаясь у ее постели, – я хочу сообщить, что сказал сэр Омикрон перед отъездом.

– И что же? – Ее милость встревоженно приподнялась на подушках.

– Белл, не знаю, как ты это воспримешь, но мне кажется, это очень хорошие новости. – А сквайр называл жену Белл, только когда пытался к ней подольститься.

– И что же? – повторила она. Леди Арабелла отнюдь не была настроена явить благосклонность – и фамильярничать с мужем не стала.

– Сэр Омикрон говорит, тебе надо вернуть Торна, и, клянусь честью, я с ним совершенно согласен. Торн – умница, большой умница, никто этого отрицать не станет, и кроме того, сама знаешь…

– А почему сэр Омикрон мне этого не сказал? – вскинулась ее милость. Все ее сожаления о докторе Торне, как ни странно, развеялись благодаря заступничеству супруга.

– Наверное, он подумал, что лучше сказать мне, – резко ответил сквайр.

– Ему следовало поговорить со мной, – заявила леди Арабелла. Она не то чтобы сомневалась в словах мужа, но считала, что тот вполне способен подвести сэра Омикрона к тому, чтобы лондонский доктор высказал такое мнение. – Доктор Торн повел себя со мною так грубо, так безобразно! И к тому же, как я понимаю, всячески поощряет эту девчонку…

– Белл, послушай, ты неправа…

– Конечно, неправа; я всегда неправа!

– Ты неправа в том, что смешиваешь две совершенно разные вещи: доктора Торна в качестве знакомого и доктора Торна в качестве доктора.

– Видеть его здесь не могу, а уж тем более в одной комнате со мной! Как можно свободно и доверительно беседовать с врачом, если смотришь на него как на заклятого врага? – И леди Арабелла, расчувствовавшись, едва не залилась слезами.

– Дорогая моя, ты же понимаешь, как я за тебя переживаю.

Леди Арабелла шмыгнула носом, то ли не слишком красноречиво выражая супругу признательность за его заботу, то ли иронично высмеивая его лицемерие.

– Поэтому я, не теряя ни минуты, передал тебе слова сэра Омикрона. «Надо вернуть доктора Торна», вот так он в точности и сказал. Обдумай его совет на досуге, родная. И помни вот о чем, Белл: если мы хотим, чтобы польза была, времени терять нельзя.

И сквайр вышел из комнаты, а леди Арабелла осталась одна во власти бессчетных сомнений.