Фрэнк уехал домой счастливым и по пути, как это свойственно удачливым влюбленным, тешил себя воспоминаниями о блестяще одержанной победе и, лишь свернув к грешемсберийской конюшне, впервые задумался, а что же делать теперь. Добиться, чтобы Мэри позволила ему на полминуты задержать три пальца в своей нежной ладони – это, конечно, замечательно, это, безусловно, достаточное свидетельство того, что одного из львов на своей дороге он одолел, но вот сказать, что со всеми его трудностями теперь покончено, никак нельзя. Каковы же будут его следующие шаги?

Та же самая мысль, разумеется, приходила в голову и Мэри – наряду со многими другими. С другой стороны, не Мэри предстояло предпринимать следующие шаги в этом деле. Она, по крайней мере, могла спокойно утешаться тем, что в настоящий момент никаких поступков, враждебных интересам Де Курси, от нее не ждали. Все, что она могла сделать, – это рассказать дяде то, что ему полагалось знать. Нелегкая задача, что и говорить, но вряд ли между нею и доктором Торном возникнут какие-то нелады или споры – ничего такого сверх заботливого беспокойства друг о друге. И еще один долг надлежало ей исполнить: Фрэнку следовало узнать правду о ее происхождении. «Это позволит ему взять обратно свои слова, если он сочтет нужным такой возможностью воспользоваться. Надо, чтобы возможность у него была», – сказала себе Мэри.

А вот Фрэнку предстояло сделать значительно больше. Он уже объявил Беатрис, что скрывать свою любовь не станет, и твердо вознамерился сдержать слово. Отец имел право на его безоговорочное доверие, и Фрэнк не собирался ему в этом праве отказывать. О том, чтобы немедленно жениться на бесприданнице без отцовского согласия, не шло и речи; вероятно, и с согласия отца это будет непросто. Но он, по крайней мере, скажет отцу правду, а потом уже подумает, что предпринять дальше. Приняв такое решение, Фрэнк поставил вороного в стойло и вошел в дом: дело было к обеду. После обеда они с отцом останутся наедине.

Да, после обеда они с отцом останутся наедине. Юноша торопливо переоделся, ведь звонок к обеду прозвучал, как раз когда он переступил порог дома. Он повторял про себя одно и то же снова и снова, но когда унесли мясные блюда и пудинги, а потом и сыр, когда перед Грешемом-старшим поставили графины с вином, пока леди Арабелла пила маленькими глоточками свой единственный бокал кларета, а сестры уплетали клубнику, его нетерпение поскорее переговорить с отцом слегка поумерилось.

Мать и сестры, впрочем, ничем ему не помогли – за столом они не задержались. С несвойственной ему услужливостью Фрэнк предложил матери второй бокал кларета. Однако леди Арабелла не только отличалась воздержанностью, но прямо сейчас очень сердилась на сына. Она подозревала, что он съездил-таки в Боксолл-Хилл, и выжидала только подходящего момента, чтобы допросить его со всей строгостью. И вот она покинула столовую вместе со всеми дочками.

– Хочу крыжовника – дай мне одну ягодку, побольше! – пискнула Нина, подныривая под руку брата.

Фрэнк охотно оделил бы ее дюжиной самых отборных ягод, пожелай она того, но, раздобыв одну, девочка вывернулась из-под братней руки и вприпрыжку убежала прочь.

Тем вечером сквайр пребывал в превосходном настроении, почему – сейчас уже не узнаешь. Может статься, он договорился об очередном займе, на какое-то время спрыснув каплей воды неутихающую пыльную бурю своих финансовых затруднений.

– Ну-с, Фрэнк, что ты нынче поделывал? Питер сказал мне, ты вороного брал, – промолвил сквайр, придвигая графин к сыну. – Послушай моего совета, мальчик мой, не гоняй его слишком по летним дорогам. У него ноги не выдержат, даром что крепкие.

– Мне сегодня понадобилось съездить по делам, сэр, так что, хочешь не хочешь, пришлось выбирать: либо старушка-кобылка, либо молодой жеребчик.

– А Бродягу-то ты чего не взял? – Так звали верховую лошадь, принадлежавшую самому сквайру, на которой тот объезжал фермы и время от времени наведывался в охотничьи урочища.

– Мне бы это и в голову не пришло, сэр.

– Мальчик мой, Бродяга всегда к твоим услугам, – ради всего святого, Фрэнк, плесни мне еще вина, – в любой момент к твоим услугам, следующий раз мне предстоит поездить только на сенокосе, а там сплошь трава.

– Спасибо вам, сэр. Что ж, пожалуй, в следующий раз прокачусь на Бродяге.

– Катайся сколько угодно, только очень, очень тебя прошу, побереги ноги вороного. Я и не ждал, что из него такой красавец получится, жаль было бы его испортить. Так где ты сегодня был-то?

– Что ж, отец, мне нужно с вами серьезно поговорить.

– Серьезно поговорить! – И жизнерадостная веселость в лице сквайра, который глядел еще жизнерадостнее и еще веселее благодаря притворному беспокойству за вороного, сменилась мрачной подавленностью, ставшей для него столь привычной из-за склок и невзгод. – Серьезно поговорить!

Такие слова на опыте сквайра обычно предвещали какие-то денежные затруднения. Он любил Фрэнка нежнейшей отцовской любовью. Он любил бы его при любых обстоятельствах, но, вне сомнения, он прочувствовал эту любовь тем сильнее, что Фрэнк всегда был хорошим сыном в отношении денег – не требовательным, как леди Арабелла, и не эгоистичным мотом, как племянник сквайра лорд Порлок. А теперь вот, по всей видимости, у Фрэнка возникли какие-то финансовые проблемы. Это первое, что пришло сквайру в голову.

– Что-нибудь случилось, Фрэнк? Нечасто тебе случается сказать что-то такое, что мне не было бы приятно услышать! – И при взгляде на сына сквайр на миг вновь посветлел лицом.

– Я ездил в Боксолл-Хилл, сэр.

Направление мыслей мистера Грешема мгновенно поменялось: страх перед сиюминутным неудобством сменился подлинным беспокойством за сына. Он, сквайр, не был причастен к изгнанию Мэри из своих владений, он с болью видел, что ее во второй раз вынудили покинуть дом, но до сих пор он не оспаривал необходимость разлучить сына с Мэри Торн. Увы! По его же собственной вине Фрэнку обязательно – просто обязательно нужно было жениться на деньгах!

– В Боксолл-Хилл, Фрэнк! Но благоразумно ли это? Более того, благородно ли это по отношению к мисс Торн, которую выгнало туда, посмотрим правде в глаза, твое собственное неблагоразумие?

– Отец, нам необходимо наконец объясниться.

– Налей себе вина, Фрэнк.

Юноша машинально наполнил свой бокал и передал отцу бутылку.

– Я бы не простил себе, если бы вздумал обманывать вас или что-то от вас утаивать.

– Верю, что это не в твоем характере, Фрэнк.

– Дело в том, сэр, что я твердо решил жениться на Мэри Торн – ну то есть со временем, – конечно, если она мне не откажет. До сих пор она мне решительно отказывала. Полагаю, теперь я вправе сказать, что добился ее согласия.

Сквайр потягивал кларет, не говоря ни слова. В его сыне ощущалась спокойная, мужественная, до поры сдержанная решимость, которой он не замечал прежде. С юридической точки зрения Фрэнк достиг совершеннолетия, с юридической точки зрения вступил во взрослую жизнь, когда ему исполнился двадцать один год. А природа, по всей видимости, отложила это торжество до двадцатидвухлетнего возраста. Природа нередко откладывает его и до гораздо более зрелых лет, а случается, что и вообще про него забывает.

Сквайр продолжал прихлебывать кларет; ему нужно было хорошенько обдумать дело со всех сторон, прежде чем отвечать на столь взвешенное заявление сына.

– Думаю, я вправе так сказать, – продолжал Фрэнк, пожалуй, с излишней скромностью. – Она настолько правдива, что, если бы не хотела за меня выходить, она честно так и ответила бы. Прав ли я, отец, полагая: в том, что касается Мэри лично, вы бы ее в качестве невестки не отвергли?

– Лично! – воскликнул сквайр, очень довольный: разговор повернулся так, что он мог высказаться начистоту. – О нет, против Мэри лично я бы возражать не стал, я люблю ее всем сердцем. Она хорошая девушка. Достойная во всех отношениях – ни минуты в этом не сомневаюсь. Она мне всегда нравилась, мне приятно было видеть ее в своем доме. Но…

– Отец, я знаю, что вы сейчас скажете. – Если так, то Фрэнк знал больше, нежели сам сквайр. – Такой брак неблагоразумен.

– Не просто неблагоразумен, Фрэнк, боюсь, он невозможен.

– Невозможен! Нет, отец, ничего невозможного в нем нет.

– Этот брак невозможен, Фрэнк, в прямом смысле слова. На что вы будете жить? Что ты дашь своим детям? Ты же не захочешь, чтобы твоя жена нуждалась и бедствовала?

– Нет, конечно же, не захочу.

– Ты же не захочешь начинать жизнь, будучи обременен долгами, и к концу дней своих впасть в нищету? Боюсь, если ты сейчас женишься на Мэри Торн, именно такая судьба тебя, скорее всего, и ждет.

Фрэнк ухватился за слово «сейчас».

– Я не рассчитываю жениться сию минуту, отец, я понимаю, что это неблагоразумно. Но я дал слово, отец, и, конечно же, отступиться уже не могу. А теперь, когда я рассказал вам все как есть, что вы мне посоветуете?

Сквайр по-прежнему молчал, потягивая вино. Отцу не приходилось стыдиться такого сына; отцу не на что было гневаться, такого сына невозможно было не любить, но что прикажете ему отвечать? По правде сказать, сын далеко превосходил отца, его силе разума и духа сквайр противостоять никак не мог.

– А ты знаешь историю Мэри? – спросил наконец мистер Грешем. – Историю ее рождения?

– Ничего не знаю, – отвечал Фрэнк. – Я и не думал, что там есть какая-то история.

– Вот и она ничего не знает, во всяком случае, я так полагаю. Но теперь тебе следует услышать правду. Фрэнк, я все тебе расскажу – не для того, чтобы отвратить тебя от нее, хотя мне кажется, что до какой-то степени так оно и выйдет. Происхождение Мэри не таково, что пристало бы твоей жене и пошло бы на пользу твоим детям.

– Если так, отец, то мне следовало узнать об этом раньше. Почему же она росла здесь, среди нас?

– Ты прав, Фрэнк. Вина целиком на мне: на мне и на твоей матери. Так сложились обстоятельства много лет назад, когда никому из нас и в голову прийти не могло, к чему все это приведет. Но я расскажу тебе ее историю. И, Фрэнк, помни вот что: я тебе открою правду по секрету, и ее должно сохранить в секрете от всего мира, за исключением одного-единственного человека: ты волен сообщить об этом разговоре доктору. Более того, я сам ему скажу, если когда-либо возникнет необходимость нам с ним обсудить эту помолвку.

И сквайр поведал сыну правду о рождении Мэри, от начала и до конца, – читателю она уже известна.

Фрэнк в замешательстве молчал: он, как и все Грешемы, придавал большое значение чистоте крови. Он заявил матери, что ненавидит деньги и ненавидит имение, но даже в ходе жаркого спора с нею он поостерегся бы утверждать, будто ненавидит свиток с генеалогическим древом. Он высоко ставил свою родословную, хотя говорил о ней редко: юноши из хорошей семьи о родословной обычно не распространяются. Это достояние, которым достаточно просто обладать. Тому, у кого оно есть, нет нужды похваляться или выставлять его напоказ всему миру. Но тем выше он родословную ценит. Прежде Фрэнк считал Мэри черенком от древа Уллаторнов, не то чтобы цветущей веткой – только что отделенным от материнского растения привоем, и все-таки побегом, в котором струится все та же чистейшая живица, что и в почтенном древесном стволе. Потому, выслушав ее настоящую историю, потрясенный Фрэнк какое-то время сидел, не говоря ни слова.

– Печальная повесть, что и говорить, – промолвил отец.

– Еще бы не печальная, – откликнулся Фрэнк, поднимаясь со стула. Теперь он стоял, опершись на его спинку. – Бедная Мэри, бедная, бедная Мэри! Ей ведь придется рано или поздно узнать горькую истину.

– Боюсь, что так, Фрэнк.

И снова повисло тяжелое молчание.

– Мне, отец, поздно об этом рассказывать: для меня уже ничего не изменится. Более того, – добавил юноша со вздохом – но находя облегчение в этом самом вздохе, – для меня ничего не изменилось бы, даже знай я правду с самого начала.

– Мне следовало рассказать тебе раньше, – промолвил отец, – конечно же, следовало.

– Это все равно не помогло бы, – возразил Фрэнк. – Ах, сэр, скажите мне вот что: кем были родители мисс Данстейбл? А семья этого мерзавца Моффата?

Пожалуй, со стороны Фрэнка это было жестоко. Однако ж сквайр на вопрос не ответил.

– Я счел нужным тебе все рассказать, – промолвил он. – А уж ты толкуй как хочешь. Мне нет нужды говорить тебе, что подумает твоя матушка.

– А что она думала о происхождении мисс Данстейбл? – осведомился Фрэнк резче прежнего. – Нет, сэр, – продолжал он, еще немного помолчав. – Все это ничего не изменит, во всяком случае, сейчас. От того, что я узнал, моя любовь не убудет, даже если бы горькая правда могла ее предотвратить. Нет, даже если бы любовь и убыла – а на самом деле не убудет, ни за что не убудет, – но если бы убыла, помолвку все равно не расторгнуть. А я помолвлен с Мэри Торн.

И юноша снова обратился к отцу за советом. Беседовали они долго – так долго, что все планы леди Арабеллы пошли прахом. Она-то собиралась со всей суровостью призвать сына к ответу тем же вечером, для чего угнездилась в малой гостиной, которая прежде использовалась для той же цели самой августейшей графиней. Обосновавшись там, ее милость велела Августе, и Беатрис, и близнецам попросить Фрэнка зайти к ней, как только он выйдет из столовой. Бедная леди! Там прождала она до десяти часов – оставшись без чая. Сквайр отнюдь не был Синей Бородой, но он успешно довел до сведения всех своих домочадцев, что не позволит жене докучать ему посланиями в послеобеденный час, который он, даже не будучи пьяницей, ценил и любил.

Поскольку теперь нам предстоит пропустить целых двенадцать месяцев, срок достаточно долгий, необходимо вкратце – буквально в нескольких словах – пересказать суть этой долгой беседы. Отец рассудил, что отговаривать сына от намеченного брака бесполезно, более того, даже не попытался его переубедить. Он объяснил сыну, что жениться прямо сейчас ему невозможно, и напомнил, что Фрэнк еще очень молод.

– Сэр, вы женились, когда вам еще двадцати одного не было, – возразил Фрэнк.

«Да, и пожалел об этом еще до того, как мне исполнилось двадцать два». Этого сквайр вслух не сказал.

Он предположил, что Мэри нужно дать время выяснить, что думает на этот счет ее дядя, и под конец заставил Фрэнка пообещать, что в октябре, получив университетский диплом, он на несколько месяцев съездит за границу и вернется в Грешемсбери не раньше, чем ему исполнится двадцать три.

«Глядишь, он ее позабудет», – сказал себе отец, заключив договор с сыном.

«Он надеется, я ее позабуду, – одновременно сказал себе Фрэнк, – да только он меня плохо знает».

Когда леди Арабелла добралась наконец до сына, оказалось, что время поучений миновало. Фрэнк хладнокровно сообщил матери о своих планах; когда же она поняла, что происходит и что случилось в Боксолл-Хилле, она никак не могла осудить сквайра за принятые им меры. И она тоже твердила себе, даже более убежденно, нежели сквайр, что Фрэнк позабудет о Мэри еще до конца года. «Лорд Бакиш сейчас состоит при после в Париже, – торжествующе сказала себе она (лорд Бакиш приходился ей племянником). – Он познакомит Фрэнка с великосветскими красавицами. В обществе лорда Бакиша он очень скоро позабудет Мэри Торн».

Но, несмотря ни на что, леди Арабелла еще больше укрепилась в намерении сжить Торнов со свету. Теперь ей ничто не мешало, ведь доктор Филгрейв вновь утвердился в Грешемсбери как ее лечащий врач.

Фрэнк еще один только раз ненадолго наведался в Боксолл-Хилл и один раз переговорил с доктором Торном. Мэри рассказала ему все, что знала о печальной истории своего рождения, и ответом ей был только поцелуй – поцелуй, которого никак невозможно было избежать, первый и единственный, в котором губы их соприкоснулись. А затем Фрэнк уехал.

Доктор поведал юноше всю историю как есть.

– Да, – сказал Фрэнк, – я уже все знаю. Милая Мэри, милая, любимая Мэри! Доктор, даже не пытайтесь внушить себе, будто я ее забуду.

И Фрэнк простился и с доктором – более того, простился и с Грешемсбери, и уехал прочь, и пробыл в изгнании весь назначенный ему срок – а именно год и день.