Сэр Луи, оставшись один, был неприятно удивлен и несколько обескуражен, но сдаваться не собирался. Первым делом он попытался понять, из каких таких личных побуждений доктор Торн пытается помешать своей племяннице выйти замуж за богатого молодого баронета. Сэру Луи и на миг не приходило в голову, что возражения доктора связаны с ним самим. Может статься, доктор не желает, чтобы его племянница стала богаче, и знатнее, и во всех отношениях выше дяди? Или, чего доброго, опекун вознамерился не допустить женитьбы своего подопечного, потому что имеет корыстные виды на его состояние, которое получил в управление? В том, что какая-то причина есть, сэр Луи не сомневался ни минуты, но, как бы уж там ни было, он доктора одолеет. «Мне ли не знать, из какого теста сделаны девушки, – говорил себе он. – Баронеты-то на кустах, как смородина, не растут». И, утешаясь этой философией, сэр Луи твердо решился сделать предложение.

Он собирался попытать счастья перед обедом, но в тот день, когда состоялся их с доктором разговор, влюбленному помешало присутствие нежданного гостя. А чтобы объяснить этот нежданный визит, придется на несколько минут вернуться в Грешемсбери.

Приехав домой на летние каникулы, Фрэнк обнаружил, что Мэри снова упорхнула, и само ее отсутствие подлило масла в огонь его любви – возможно, даже больше, чем смогло бы ее присутствие. Ведь убегающую дичь охотник преследует куда азартнее. Более того, у леди Арабеллы был непримиримый недруг – решительно противостоящая ее интересам врагиня, в которой она некогда наивно видела надежнейшую союзницу. Фрэнк взял в привычку переписываться с мисс Данстейбл, и та в каждом письме настоятельно увещевала его оставаться верным своей любви и принесенным обетам. Юноша был твердо настроен блюсти верность и потому, обнаружив, что Мэри бежала прочь, надумал бежать вдогонку за нею.

Однако ж он решился на этот шаг не раньше, чем его в какой-то мере подтолкнули к тому язвительные предостережения и тяжеловесная ирония его матери. Мало того, что она выдворила Мэри из прихода и отравила жизнь доктора Торна, мало того, что она изводила мужа разглагольствованиями на вечную тему о том, что Фрэнку нужно жениться на деньгах, и смущала Беатрис, обличая коварство и двуличие ее подруги. Змею только поранили; чтобы ее убить, леди Арабелле необходимо было заставить Фрэнка окончательно и бесповоротно отречься от мисс Торн.

К этой задаче леди Арабелла и подступилась, но не то чтобы преуспела.

– Что ж, матушка, – откровенно заявил Фрэнк наконец, заливаясь краской, отчасти от стыда, отчасти от негодования, – раз вы на меня так давите, скажу вам прямо: я собираюсь рано или поздно жениться на Мэри, если…

– Ох, Фрэнк! Господи милосердный! Гадкий ты мальчишка! Ты это говоришь нарочно, чтобы свести меня с ума!

– …Если, – продолжал Фрэнк, пропуская мимо ушей материнские стенания, – если только она согласится.

– Согласится! – воскликнула леди Арабелла. – Ох, боже мой! – И, рухнув в угол дивана, уткнулась лицом в платочек.

– Да, матушка, если она согласится. А теперь, когда я рассказал вам все как есть, будет только честно, если я добавлю еще вот что: насколько я могу судить сейчас, у меня нет оснований надеяться на ее согласие.

– Ох, Фрэнк, да девчонка из кожи вон лезет, чтоб тебя заполучить, – заявила леди Арабелла, что было очень неосмотрительно с ее стороны.

– Нет, матушка, здесь вы к ней несправедливы, жестоко несправедливы.

– Неблагодарный, злой, гадкий мальчишка! Это я-то жестока!

– Я не говорю, что вы жестоки, но вы жестоко несправедливы к ней – крайне жестоко. Когда я говорил с ней об этом – а я с ней говорил, – она повела себя в точности так, как вы бы того желали, но совсем не так, как хотелось бы мне. Она нисколько меня не поощряла. Вы прогнали ее от себя, – вот теперь голос Фрэнка зазвучал резче, – однако она ничем этого не заслужила. Если тут и есть чья-либо вина, то только моя. Но давайте расставим все точки над i. Я намерен жениться на Мэри, если только смогу. – И, докончив свою речь – безусловно, не исполненную должного сыновнего почтения, – он повернулся уходить.

– Фрэнк, – воскликнула его мать, порывисто поднимаясь с дивана в последней попытке образумить бунтаря, – Фрэнк, или ты хочешь, чтобы я умерла от разбитого сердца?

– Вы сами знаете, матушка, мне хотелось бы сделать вас счастливой, если это в моих силах.

– Если ты хочешь снова видеть меня счастливой, если ты не хочешь, чтобы я, сокрушенная горем, у тебя на глазах сошла в могилу, ты должен отказаться от этой безумной мысли, Фрэнк. – Тут выплеснулась вся энергия леди Арабеллы. – Фрэнк, тебе остается только один путь. Ты ДОЛЖЕН жениться на деньгах. – И леди Арабелла встала пред своим сыном, как могла бы встать леди Макбет, если бы только у леди Макбет был сын в возрасте Фрэнка.

– На мисс Данстейбл, полагаю, – презрительно бросил Фрэнк. – Нет, мама, я уже один раз таким образом выставил себя ослом и хуже чем ослом, и повторять своей ошибки не стану. Я ненавижу деньги.

– Ох, Фрэнк!

– Ненавижу деньги.

– Но, Фрэнк, а как же имение?

– Ненавижу имение – во всяком случае, точно возненавижу, если от меня потребуют выкупать его такой ценой. Имение принадлежит моему отцу.

– Ох, нет, Фрэнк, нет, уже не принадлежит.

– Принадлежит – в том смысле, что я имею в виду. Отец волен распорядиться им как пожелает: от меня он ни словечка жалобы не услышит. Я готов хоть завтра выбрать себе профессию. Я стану юристом, или доктором, или инженером, не важно кем. – В порыве энтузиазма Фрэнк, по всей видимости, упустил из виду кое-какие первоначальные трудности. – Или возьму у отца ферму и так стану зарабатывать себе на хлеб, но, матушка, никогда больше не говорите мне о женитьбе на деньгах. – И с этими словами Фрэнк вышел из комнаты.

Стоит напомнить, что, когда Фрэнка впервые представили читателю, ему было двадцать один; теперь ему исполнилось двадцать два. Кое-кто сказал бы, что за прошедший год его характер разительно изменился. В этом возрасте год и впрямь много значит; однако ж переменился не характер юноши, а его чувства.

Расставшись с матерью, Фрэнк тут же приказал заседлать вороного; он собрался немедленно ехать в Боксолл-Хилл. Он сам спустился в конюшню отдать распоряжения, а вернувшись за перчатками и хлыстом, столкнулся в коридоре с Беатрис.

– Беатрис, – промолвил он, – зайди-ка ко мне. – И сестра последовала за ним в его комнату. – Я больше терпеть не намерен; я еду в Боксолл-Хилл.

– Ох, Фрэнк! Что за безрассудство!

– Ты-то, во всяком случае, Мэри не враг. Мне верится, что ты ей сочувствуешь, поэтому тебе и рассказываю. Передать ей что-нибудь от тебя?

– О да, передавай от меня самый-самый горячий привет, ну то есть, если ты с ней все-таки увидишься, но, Фрэнк, ты ведешь себя глупо, очень глупо, и она ужасно расстроится.

– Не говори никому, то есть пока что не говори, не то чтоб я собирался что-то скрывать. Я расскажу отцу все как есть. А теперь я поехал! – И, не обращая внимания на все сестринские возражения, он сбежал по лестнице вниз и вскоре уже сидел в седле.

Фрэнк направил коня по дороге к Боксолл-Хиллу, но ехал он неспешно, не весело и беспечно, как пристало счастливому влюбленному, а скорее задумчиво и не без робости, то и дело задаваясь вопросом, не лучше ли ему повернуть назад – не из страха перед матерью и не из соображений благоразумия, не потому, что многажды повторяемое наставление жениться на деньгах возымело-таки действие, нет, не в силу какой-либо из этих причин, но потому, что не знал, как примет его Мэри.

По правде сказать, о своих видах на будущее Фрэнк сколько-то задумывался. Он с пафосом заявил матери, что ненавидит деньги и имение тоже ненавидит. Материнским нескончаемым суетным заботам о такого рода вещах было просто необходимо противопоставить немного пафоса. На самом же деле Фрэнк имение отнюдь не ненавидел и уж тем более не ненавидел положение английского помещика. Тем не менее в ушах его звучали красноречивые доводы мисс Данстейбл. Ибо мисс Данстейбл обладала своеобразным красноречием, даже в письмах. «Только не позволяйте разубедить вас в ваших собственных, истинных, честных чувствах, – писала она. – Не сомневаюсь, что Грешемсбери – чудесная усадьба, надеюсь однажды увидеть ее своими глазами, но все ее зеленые холмы вместе взятые не стоят жара вашего сердца. Вот оно, ваше настоящее имение – ваше и только ваше, ваше и вашей избранницы, пусть к ростовщикам отправится все что угодно, только не это. Не вздумайте прозакладывать этот великий дар, мистер Грешем».

– Нет, – храбро молвил Фрэнк, пуская коня рысью, – этот дар я ни за что не заложу. Пусть делают с имением все что угодно, но мое сердце принадлежит мне и только мне.

Вот так, вслух разговаривая сам с собою, он завернул за поворот дороги – и едва не столкнулся с доктором.

– Ба, доктор! Это никак вы? – промолвил юноша, изрядно раздосадованный.

– Что! Фрэнк! Вот уж не ждал вас тут встретить, – откликнулся доктор Торн столь же недовольно.

До Боксолл-Хилла оставалось не больше мили, так что доктор, конечно же, не мог не догадываться, куда Фрэнк держит путь. После возвращения Фрэнка из Кембриджа они несколько раз встречались и в деревне, и у доктора дома, но между ними не было произнесено ни слова о Мэри сверх того, чего требовала простая вежливость. Оба они питали друг к другу самые теплые чувства и мечтали поговорить по душам, но ни тот, ни другой так и не собрались с духом.

Вот и сейчас этим двоим не достало решимости высказаться начистоту.

– Да я тут собрался леди Скэтчерд навестить, – проговорил Фрэнк, краснея до ушей. – Я ведь застану обеих дам дома?

– Да, леди Скэтчерд у себя, но там и сэр Луи – ему нездоровится, не знаю, захотите ли вы с ним встречаться.

– Ах, вот как! Ну что ж, я ничего против не имею – он, надеюсь, не кусается? – с деланым смешком откликнулся Фрэнк.

В глубине души доктору отчаянно хотелось попросить Фрэнка вернуться вместе с ним, не ехать дальше, не накалять обстановку еще больше, не делать того, что посеет рознь между сквайром и его старым другом. Но у доктора опять не хватило смелости. Он так и не смог заставить себя обвинить Фрэнка в том, что тот любит его племянницу. И вот, обменявшись еще несколькими незначащими словами – каждый, произнося эти слова, знал и сам, что они ровным счетом ничего не значат, – эти двое разъехались в разные стороны.

Между тем доктор невольно сравнивал про себя Луи Скэтчерда и Фрэнка Грешема, так же, как некогда Гамлет – короля мертвого и живого. Сравнишь ли их – Гиперион с сатиром! Невозможно, чтобы Мэри полюбила первого из них, но как же ей не полюбить второго? Поначалу признание Фрэнка было, вероятно, не более чем мальчишеским сумасбродством, но если теперь этот сиюминутный порыв перерос в благородную, бескорыстную любовь, как прикажете Мэри остаться равнодушной? Чего еще желать ее сердцу – что может быть дороже, лучше, прекраснее, богаче такой любви? Разве внешне Фрэнк не воплощает в себе все то, что девушкам мило? Разве его характер, и нрав, и образ мыслей, и познания, и таланты не таковы, чтобы пленять женщин? Никак невозможно, чтобы Мэри осталась к нему безразлична!

Так размышлял доктор по дороге – и знание человеческой натуры его не подвело. Ах! Мэри никак, никоим образом не могла остаться безразлична. Она и не была безразлична с тех пор, как Фрэнк впервые обратился к ней с полушутливым признанием. Такие моменты куда важнее для женщин, нежели для мужчин, куда важнее для девушек, нежели для мальчишек. Когда Фрэнк впервые сказал ей, что любит ее, – нет, за много месяцев до того, когда еще только посмотрел на нее с любовью, сердце Мэри вняло шепоту и распознало взгляд, при том что сама девушка до поры не поняла, что происходит, и твердо решилась дать отпор его ухаживаниям. Когда же она услышала, как Фрэнк нежничает с Пейшенс Ориэл, в уголке ее глаза набухла ненавистная, неудержимая слезинка. Когда же Фрэнк горячо и пылко сжал ручку, поданную ему просто в знак дружбы, сердце девушки простило ему это предательство, нет, почти преисполнилось благодарности еще до того, как ее глаза или ее слова успели упрекнуть его. Когда до слуха Мэри дошла молва о его ухаживании за мисс Данстейбл, когда она услышала о баснословном богатстве мисс Данстейбл, девушка зарыдала, зарыдала вслух у себя в спальне – зарыдала, как объяснила она сама себе, при мысли о том, что Фрэнк оказался таким корыстолюбцем, однако ж на самом-то деле она оплакивала его вероломство. А потом, когда наконец-то открылось, что молва лжет, когда обнаружилось, что ее изгнали из Грешемсбери из-за Фрэнка, когда она была вынуждена укрыться у своей подруги Пейшенс, как же могла она не любить его за то, что он так бескорыстен? Как могла она не любить его за то, что он ей верен?

Нет, ей никак невозможно было не полюбить его. Разве он не лучший, не прекраснейший из всех мужчин, которых ей когда-либо доводилось или доведется увидеть? Лучше и прекраснее него она вряд ли встретит в своей жизни, сказала бы Мэри, если бы осмелилась признаться в своих чувствах себе самой. А теперь, когда она узнала, как он ей верен, как решительно противостоит отцу, матери и сестрам, разве не сочла бы она достоинством то, что в их глазах было таким серьезным проступком? Когда Беатрис с притворно-строгим видом – пусть в глазах у нее и сияла сестринская нежность – очень серьезно рассуждала о страстной любви Фрэнка как о страшном несчастье – несчастье для них всех, включая и саму Мэри, как могла Мэри не любить его? «Беатрис – его сестра, иначе бы она никогда такого не сказала, – твердила себе девушка, – не будь она его сестрой, она бы понимала ценность такой любви». О да! Мэри и впрямь любила Фрэнка – любила всем сердцем, всеми силами души, а душа ее обладала великой силой. И теперь, во время одиноких прогулок пешком или верхом на ослике в Боксолл-Хилле, девушка исподволь, мало-помалу, начинала признавать про себя правду.

А теперь, когда глаза у нее открылись, как же ей следовало поступить? Что ей делать и как ей быть, если ее возлюбленный станет упорствовать в своей любви? И ах! что ей делать и как ей быть, если не станет? Возможно ли, что ее ждет счастье? Нет же, разве не ясно как божий день, что, как бы ни сложилось дело, счастье ей заказано? Как бы она ни любила Фрэнка Грешема, она никогда не согласится стать его женой, если сквайр не приветит в ней невестку. Сквайр – сама доброта, само великодушие. А ведь есть еще и леди Арабелла! При мысли о леди Арабелле чело девушки омрачилось. Какое право имеет леди Арабелла отнимать у нее сердечную радость? Кто такая эта леди Арабелла, чтобы ей, Мэри Торн, робеть перед нею? Если бы на пути ее стояла только леди Арабелла – леди Арабелла при поддержке всего легиона Де Курси, Мэри потребовала бы Фрэнка себе в мужья пред ними всеми, ни секунды не колеблясь и нимало не стыдясь. Посему всякий раз, как девушка падала духом, она набиралась сил, думая о леди Арабелле.

– С вашего позволения, миледи, тута молодой сквеир Грешем пожаловали, – сообщил один из неотесанных слуг в Боксолл-Хилле, приоткрывая дверь в маленькую гостиную леди Скэтчерд, где ее милость коротала время, разворачивая, перебирая, складывая и перекладывая стопки столового и постельного белья, которое хранилось на полках в огромном шкафу с единственной целью чем-то ее занять.

Леди Скэтчерд с широким стеганым покрывалом в руках оглянулась через плечо: Фрэнк уже вошел в комнату. Покрывало полетело на пол, а вместо этого полезного в хозяйстве предмета в объятиях ее милости тут же оказался Фрэнк.

– Ох, боже мой, мастер Фрэнк! Ох, мастер Фрэнк! – воскликнула леди Скэтчерд вне себя от радости и принялась тормошить, обнимать и целовать гостя так, как никогда не целовала и не обнимала родного сына с тех пор, как он впервые выпорхнул из родительского гнезда.

Фрэнк терпеливо сносил ее ласки.

– Но, леди Скэтчерд, – весело смеялся он, – что люди-то скажут? Вы позабыли, что я уже вырос!

И он пригнул голову, а она снова коснулась губами его лба.

– И дела мне нету до того, кто и что скажет, – отрезала ее милость, словно бы возвращаясь в добрые старые времена. – Я уж своего мальчика расцелую, и никто мне не указ. Ох, мастер Фрэнк, какой же вы добрый, что заехали навестить старуху! Радость-то какая для моих бедных глаз! Я ж с тех пор, как мы в последний раз виделись, все глаза повыплакала. – И она утерла слезу краем передника.

– Да, – промолвил Фрэнк, попытавшись мягко высвободиться из ее объятий, но безуспешно, – да, вы понесли тяжкую утрату, леди Скэтчерд. Я так сочувствую вашему горю!

– У вас всегда было доброе, мягкое сердце, мастер Фрэнк, кому и знать, как не мне. Благослови вас Господь! Как же вы выросли, прямо красавец-мужчина! Ох, Боже ты мой! А ведь кажется, я вас только вчера на руках качала. – И она, чуть отстранив юношу от себя, всмотрелась в его лицо.

– Ну как? Все в порядке? Боюсь, теперь, когда я бакенбарды отпустил, вы б меня и не узнали?

– Не узнать вас? Да я б вас по одной только пятке и то сразу признала бы! А волос-то какой густой, прямо целая шапка, а потемнел-то как! Да только как прежде кудри уж не вьются. – Леди Скэтчерд погладила гостя по волосам, заглянула в его глаза, потрепала по щеке. – Вы, мастер Фрэнк, небось думаете, вот ведь старая дура: знаю, знаю, ну и думайте себе на здоровье. Проживи я еще лет двадцать, вы все равно всегда будете моим милым, ненаглядным мальчиком, так себе на носу и зарубите.

Мало-помалу – очень нескоро! – Фрэнку удалось-таки сменить тему беседы и побудить леди Скэтчерд заговорить о чем-либо помимо его младенческих совершенств. Упомянув о ее гостье, Фрэнк изобразил равнодушие, которое не обмануло бы никого, кроме леди Скэтчерд, но ее-то провести удалось, и только тогда, словно невзначай, юноша поинтересовался, где Мэри.

– Да вот только что на ослике поехала покататься – должна быть где-то неподалеку. Она чуть не каждый день верхом прогуливается. Но вы ведь к обеду-то останетесь? А? Оставайтесь, мастер Фрэнк, сделайте такую божескую милость.

Но мастер Фрэнк с благодарностью отклонил приглашение. Он не был готов брать на себя обязательство сесть за один стол с Мэри. Как знать, в каком настроении по отношению друг к другу они оба вернутся к обеду? Так что он сказал, что пойдет пройдется и, может статься, отыщет мисс Торн, и что до отъезда еще заглянет в дом попрощаться.

Леди Скэтчерд принялась извиняться за сэра Луи. Ему нездоровится, доктор с ним все утро просидел, и больной еще не выходил из спальни.

Фрэнк охотно удовлетворился ее извинениями и поспешил на лужайку. Садовник, к которому он обратился, предложил пойти за мисс Торн вместе с ним. Однако юноша отказался от помощи и отправился на поиски Мэри сам, выспросив про ее любимые уголки и тропки. Направили его туда, куда нужно: прошагав минут двадцать, он разглядел сквозь деревья на зеленой поляне ярдах в двухстах мелькающие ослиные ноги. На этом-то ослике, вне всякого сомнения, и ехала мисс Торн.

Ослик приближался к нему – не то чтобы по прямой, но, во всяком случае, рысил в его сторону, так что Мэри непременно заметила бы юношу, если бы он подождал немного, не трогаясь с места. Фрэнк остановился как вкопанный, и очень скоро, появившись из-за деревьев, Мэри увидела его прямо перед собою.

Сердце у нее дрогнуло, но девушка держала себя в руках и внешне ничем не выдала своих чувств. Она не рухнула со спины ослика, не вскрикнула, не расплакалась. Она всего лишь воскликнула: «Мистер Грешем!» – тоном, в котором звучало вполне понятное удивление.

– Да, мистер Грешем, собственной персоной! – отозвался Фрэнк с деланым смешком, однако ж ему скрывать чувства удавалось куда хуже. – Я наконец-то доехал засвидетельствовать вам свое почтение. Вы, должно быть, сочли меня ужасно невежливым, раз я не сделал этого раньше.

О нет, ничего подобного. Она вовсе не считает его невежливым. Она уехала в Боксолл-Хилл – подальше, с глаз долой, и, конечно же, на такого рода церемонии никоим образом не рассчитывала.

Едва слова эти сорвались у нее с языка, Мэри едва не вспыхнула – в них прозвучала резкая правда. Однако ж девушку застали врасплох, и она не знала, как преподнести правду иначе как резко.

– С глаз долой! – повторил Фрэнк. – А зачем бы вам уезжать с глаз долой?

– О, на то были свои причины, – рассмеялась она. – Что, если я с дядей в пух и прах разругалась?

Но в эту минуту Фрэнк не был настроен изощряться в остроумии. Ни одного легкомысленного слова не приходило ему в голову. Он никак не мог ответить в шутливом ключе, так что просто смолчал – и пошел дальше.

– Надеюсь, в Грешемсбери все благополучно, – обронила Мэри. – Как поживает Беатрис? Здорова ли она?

– Совершенно здорова, – заверил Фрэнк.

– А Пейшенс?

– Кто, мисс Ориэл? Да, полагаю, с ней все в порядке. Я ее уже пару дней не видел.

Почему бы это Мэри зарделась от радости, когда Фрэнк с таким равнодушием отозвался о здоровье мисс Ориэл?

– А мне казалось, вы с ней такие близкие друзья, – промолвила Мэри.

– Что? С кем? С мисс Ориэл? Да, конечно, так и есть! Она мне ужасно нравится, вот и Беатрис в ней тоже души не чает.

Юноша прошел еще шагов шесть молча, собираясь с духом для решительного объяснения. И вот, наконец, собрался – и очертя голову ринулся в атаку.

– Мэри! – проговорил он, кладя руку на шею ослика и нежно заглядывая в лицо всаднице. Да, глядел он нежно, и чуткий слух Мэри тотчас же распознал, что голос его звучит мягче обычного. – Мэри, ты помнишь нашу последнюю встречу?

Да, Мэри отлично все помнила: в тот самый раз Фрэнк вероломно задержал ее руку в своей, в тот самый день, когда он по закону стал совершеннолетним, когда нарушил все приличия в глазах чопорного клана Де Курси, сделав предложение Мэри в присутствии Августы. Мэри помнила все до последней мелочи, но как прикажете признаваться в этом вслух?

– Кажется, это было на вашем дне рождения, – обронила она.

– Да, на моем дне рождения. Не знаю, помнишь ли ты, что я тебе тогда сказал?

– Я помню, что вы повели себя очень глупо, мистер Грешем.

– Мэри, я пришел повторить свое сумасбродство – ну то есть если поступок мой и впрямь заслуживает такого названия. Тогда я сказал, что люблю тебя, и, наверное, сказал неуклюже, по-мальчишески. Возможно, я и сейчас говорю так же нескладно, но ты, во всяком случае, должна мне поверить, убедившись, что за год чувства мои не переменились.

Мэри вовсе не казалось, что он изъясняется нескладно, и, конечно же, она ему верила. Но что ему ответить? Она еще не разобралась, какой ответ ему дать, если он снова попросит ее руки. До сих пор она от него убегала, поскольку не могла допустить, чтобы ее обвинили в неделикатности: она, мол, сама ему навязывается. Когда Фрэнк впервые заговорил о своей любви, она его сурово выбранила, поскольку сочла его слова мальчишеским вздором. Она приучила себя подчиняться грешемсберийским доктринам. Но есть ли причина – настоящая причина, причина подлинная и справедливая, – в силу которой она не подходит в жены Фрэнку Грешему, да хоть бы и будущему Фрэнсису Ньюболду Грешему из Грешемсбери?

Он родовит – и родовитостью не уступит любому английскому джентльмену. А она низкого происхождения, настолько низкого, насколько это возможно для леди. Достаточно ли это веское препятствие к браку? В глубине души Мэри понимала: еще год назад, до того, как ей стало известно то немногое, что она знала теперь из своей истории, она бы ответила утвердительно. Неужто она пойдет на поводу у собственных чувств, навязав любимому недостойный брак? Но тут в ней снова заговорил здравый смысл. В конце концов, что такое эта кровь, о которой она привыкла столько думать? Была бы она, Мэри, более честна, более достойна украсить собою домашний очаг порядочного человека, если бы уродилась законным потомком двух десятков законных герцогинь? Разве не первейший ее долг – думать о нем, о том, как сделать его счастливым? А потом еще о дяде и о его одобрении? А потом еще и о себе – что больше пристало ее скромности, ее чувству чести? Правильно ли принести в жертву счастье двоих людей во имя умозрительной любви к чистоте крови?

Так Мэри спорила и рассуждала сама с собою – не сейчас, нет, когда она сидела в седле, а рука Фрэнка покоилась прямо перед нею на шее послушного ослика, но прежде, не раз и не два, пока она чинно проезжала через здешнюю рощицу. Она судила и рядила, но в итоге так ни к чему и не пришла. Самые противоречивые мысли теснились в ее голове, не давая определиться. Стоило ей подумать о сквайре, и Мэри говорила себе, что отвергнет Фрэнка, и тут же вспоминала леди Арабеллу – и уже готова была ответить юноше согласием. Все ее решения были исполнены нерешительности, и потому, когда Фрэнк вдруг появился перед нею собственной персоной – душа нараспашку, готовый вручить ей сердце, – она не знала, что ему ответить. Вот так вышло, что Мэри, как многие другие девушки в сходных обстоятельствах, положилась на волю случая.

– Ты, во всяком случае, должна мне поверить, убедившись, что за год чувства мои не переменились, – сказал Фрэнк.

– За год вы должны были бы поумнеть, – возразила она. – К этому времени вам следовало бы уже понять, мистер Грешем, что мы с вами птицы разного полета, и судьба у нас разная, и разное общественное положение. Разве ваши отец и мать одобрили бы, что вы поехали сюда повидаться со мною?

Произнося эти исполненные благоразумия слова, Мэри и сама чувствовала, что они «жалки, плоски и бесплодны». А еще она чувствовала, что правды в них нет, что идут они не от сердца, что Фрэнк таких слов от нее не заслужил, и устыдилась сама себя.

– Я надеюсь, отец меня одобрит, – заявил Фрэнк. – А что не одобрит мать, этой беде я помочь не в силах, но здесь я отказываюсь прислушиваться к отцу или к матери: этот вопрос слишком важен для меня лично. Мэри, если ты скажешь, что не хочешь или не можешь ответить мне взаимностью, я тотчас уеду – не только отсюда, но вообще из Грешемсбери. Мое присутствие не должно лишать тебя всего того, что тебе дорого. Если ты искренне и правдиво скажешь, что я для тебя ничего не значу и никогда ничего значить не буду, тогда я заверю матушку, что ей нет нужды беспокоиться на мой счет, и уеду куда-нибудь, и переживу этот удар как смогу.

Бедный юноша дошел до этой фразы, не поднимая глаз от ослиных ушей, и голос его звучал так безнадежно, что настрой его передался и Мэри, и в сердце у нее тоже не осталось и тени надежды. Фрэнк на мгновение умолк и, вскинув взгляд, всмотрелся в лицо девушки, и произнес еще одно только слово. «Но…» – промолвил он и прервался. Этим «но» все было сказано. Так поступит он, если Мэри заявит, что ей нет до него дела. Однако ж если он не услышит от нее ничего подобного, тогда он готов будет ослушаться отца и мать, тогда он намерен твердо стоять на своем, тогда он храбро бросит вызов всем препятствиям и, конечно же, в конце концов их преодолеет. Бедняжка Мэри! Тем самым бремя ответственности переложили на ее плечи. Ей всего-то и надо было, что сказать, будто Фрэнк ей безразличен, вот и все.

Но даже если бы от этого зависела «кровь Говардов», Мэри никогда не сумела бы заставить себя изречь такую вопиющую ложь. Это он-то ей безразличен? Он, что идет рядом с ее осликом и так искренне и жарко говорит о своей любви к ней! Разве он для нее не все равно что божество, сошедшее с небес, дабы одарить ее блаженством? Разве солнце не одевает его ореолом, как сияющего ангела? Безразличен ей! Если бы только она могла сказать чистую, незамутненную правду, она бы поведала о своем «безразличии» так красочно, что Фрэнк поразился бы до глубины души. А так, как есть, проще было смолчать. Девушка закусила губу, чтобы не разрыдаться. Она изо всех сил старалась унять дрожь в руках и ногах, да только тщетно. Она покачнулась в седле и едва не упала; она многое отдала бы, чтобы стоять сейчас на земле.

«Si la jeunesse savait…»[8] Сколько глубокого смысла заключено в старой лукавой французской пословице! Если бы Фрэнк лучше понимал мысли женщины – то есть будь ему сорок два, а не двадцать два, – он был бы уверен в успехе: молчание Мэри сообщило бы ему все, что он так хотел узнать. Но, с другой стороны, будь ему сорок два, а не двадцать два, он вряд ли с такой готовностью рисковал бы земельными угодьями Грешемсбери ради улыбок Мэри Торн.

– Если у тебя не найдется для меня ни слова утешения, я уеду, – промолвил Фрэнк сокрушенно. – Я твердо решился сказать тебе все, вот и приехал. Я предупредил леди Скэтчерд, что не останусь – даже к обеду.

– Я не думала, что вы так торопитесь, – еле слышно шепнула Мэри.

Юноша внезапно остановился и, натянув повод, удержал на месте и ослика. Тот возражать не стал и прелюбезно застыл как вкопанный.

– Мэри, Мэри! – воскликнул Фрэнк, обнимая колени всадницы и уткнувшись лицом в складки ее юбки. – Мэри, ты всегда была честна и правдива, так скажи правду сейчас. Я люблю тебя всем сердцем. Ты станешь моей женой?

Но Мэри по-прежнему не произнесла ни слова. Она уже не закусывала губу – куда там! Теперь все ее силы уходили на то, чтобы сдержать слезы и не закапать ими лицо возлюбленного. Девушка молчала. Она уже не могла отчитать Фрэнка и отослать его прочь, но и поощрить не могла. Она просто сидела верхом на ослике, вся дрожала, плакала и больше всего хотела снова оказаться на твердой земле. А вот Фрэнку ослик в целом очень даже нравился. Благодаря ослику ему повезло приобнять девушку так, как никогда не удалось бы, если бы они с Мэри стояли на ногах. Что до ослика, тот был спокоен и всем доволен и, судя по его виду, не только сознавал, но и всецело одобрял то, что происходило позади его ушей.

– Мэри, уж хоть на одно-то слово я имею право; скажи: «Уходи», и я тотчас же тебя оставлю.

Но Мэри не сказала: «Уходи». Возможно, она и сказала бы, если бы смогла, но прямо сейчас она словно онемела. Вот что бывает, если вовремя не принять решения насчет того, как лучше и разумнее поступить.

– Одно слово, Мэри, одно только словечко. Ну полно, если говорить не хочешь, вот тебе моя рука. Если ты ее примешь, пусть лежит в твоей, если нет, оттолкни ее. – С этими словами Фрэнк вложил-таки в ее ладонь самые кончики пальцев – там они и остались безвозбранно. «La jeunesse» получила свой урок: случается, что опыт приходит и в молодые годы – если хорошенько расстараться.

На самом-то деле у Мэри просто недостало сил оттолкнуть его пальцы.

– Любимая, ты моя, моя! – воскликнул Фрэнк, бессовестно злоупотребляя этим невольным свидетельством уступчивости. – Жизнь моя, моя ненаглядная, моя, моя Мэри!

И он сжал ее кисть и поднес к губам, не успела девушка попытаться уберечь руку от подобного обращения.

– Мэри, посмотри на меня, скажи хоть словечко.

Послышался глубокий вздох, а затем и одно-единственное долгожданное слово, точнее, целых два:

– О, Фрэнк!..

– Мистер Грешем, надеюсь, я имею честь застать вас в добром здравии, – раздался голос у самого его уха. – Добро пожаловать в Боксолл-Хилл.

Фрэнк обернулся, а в следующий миг уже обменивался рукопожатиями с сэром Луи Скэтчердом.

Фрэнк так и не узнал, как Мэри удалось справиться с замешательством: он и со своим-то совладал не сразу. Вынужденно оставив Мэри, он быстро-быстро заговорил с сэром Луи. Сэр Луи, не оглянувшись на мисс Торн, вместе с мистером Грешемом зашагал обратно к дому: настроение у него резко испортилось, однако ж он все еще пытался изображать блестящего джентльмена. Мэри, радуясь избавлению, так и осталась сидеть верхом на ослике, а ослик, заметив, что двое джентльменов направляются в усадьбу, потрусил следом за ними – за компанию и ради уютного стойла.

Фрэнк задержался в доме не более трех минут, еще раз поцеловал леди Скэтчерд, был трижды расцелован в ответ и, к неописуемому отвращению сэра Луи, пожал (без особого тепла) руку молодому баронету и на краткий миг ощутил тепло девичьей ладони в своей. А еще поймал прощальный теплый взгляд Мэри – и уехал домой счастливым.