Сэр Луи Скэтчерд сообщил матери, что неважно себя чувствует, и по его прибытии в Боксолл-Хилл стало ясно, что недомогание свое он нимало не преувеличил. Баронет, несомненно, чувствовал себя очень, очень неважно. Со смерти отца с ним не единожды приключался приступ белой горячки, и он едва не отдал Богу душу.

В Боксолл-Хилле доктор Торн не упомянул об этом ни словом, но, конечно же, знал о состояния своего подопечного. Он дважды приезжал к нему в Лондон и дважды уговаривал его перебраться в деревню и поручить себя заботам матери. В последний раз доктор пригрозил ему всевозможными муками и бедами: муками скорого расставания с жизнью и со всеми ее радостями, и такими бедами, как нищета, если помянутое расставание с жизнью волею случая задержится. Тогда эти угрозы не возымели действия, и доктор пошел на компромисс и взял с сэра Луи обещание отправиться в Брайтон. Однако ж после очередного приступа болезни баронет наконец-то испугался, в Брайтон ехать передумал и, не уведомив доктора, поспешил в Боксолл-Хилл.

Мэри не увиделась с ним в день приезда, зато доктор увиделся. Он получил известие о визите молодого человека незадолго до того, как тот прибыл в усадьбу, и, зная, что помощь врача может понадобиться, поскакал прямиком в Боксолл-Хилл. Тяжкая то была повинность: тщетно пытаться помочь сыну, как некогда отцу, и под тем же кровом. Но доктор Торн понимал, что в силу многих причин обязан эту повинность исполнить. Он обещал сэру Роджеру сделать для его сына все возможное, более того, его тяготила мысль, что, если сэр Луи все-таки сведет себя в могилу, все состояние Скэтчердов унаследует его, доктора, родная племянница, Мэри Торн.

Доктор застал сэра Луи в плачевном состоянии и в прескверном расположении духа. Приверженный пьянству, как отец, он, однако ж, пьянствовал совсем иначе. Физические возможности отца и сына разительно отличались. То количество спиртного, что ежедневно поглощал отец, сожгло бы сына за неделю; между тем, хоть сын и был постоянно под мухой, выпитое им вряд ли серьезно повредило бы отцу.

– Вы заблуждаетесь… вы глубоко заблуждаетесь, – капризно протестовал сэр Луи, – это совсем не то, что вы думаете. Я за последнюю неделю и капли в рот не брал… буквально ни капли. Думается, это печень пошаливает.

Доктор Торн не нуждался в чужих подсказках, чтобы понять, что не так с его подопечным. Да, печень пошаливала: и печень, и голова, и желудок, и сердце. Все до одного органы тела были либо уже разрушены, либо постепенно разрушались. Отец убил себя с помощью бренди, сын, отличавшийся более утонченным вкусом, делал то же самое с помощью кюрасао, мараскина и вишневого ликера.

– Сэр Луи, – промолвил доктор (с молодым баронетом ему приходилось вести себя более церемонно, нежели с подрядчиком), – ваша судьба всецело в ваших руках: если вы не сможете удержаться от проклятой отравы, то от будущего вам ждать нечего, нечего, ровным счетом нечего!

Мэри предложила вернуться вместе с дядей в Грешемсбери, и сперва он склонялся к тому, чтобы и впрямь увезти племянницу с собою, но передумал из-за настойчивых просьб леди Скэтчерд. Кроме того, доктору не хотелось создавать впечатления, будто они оба считают, что присутствие хозяина делает дом неподобающим жилищем для людей добропорядочных. Так что доктор уехал к себе, а Мэри осталась, и леди Скэтчерд принялась обхаживать двух гостей.

На следующий день сэр Луи сумел-таки спуститься к позднему обеду, и ему представили Мэри. Молодой баронет прифрантился, и поскольку, будучи достаточно запуган – во всяком случае, на какое-то время, – воздерживался от возлияний, вознамерился проявить себя с самой лучшей стороны. Мать прислуживала ему, словно рабыня, но, по-видимому, скорее с рабским страхом, нежели с материнской любовью. Она хлопотала и суетилась, предупреждая каждое желание сына, и ее попытки по мере сил придать уюта вечерней гостиной несказанно его раздражали.

Впрочем, сэр Луи, хоть материнская забота и действовала ему на нервы и вел он себя не лучшим образом, с мисс Торн был обходителен и любезен, более того, по прошествии недели сделался еще любезнее. Он гордился своей галантностью, а теперь внезапно обнаружил, что в унылом уединении Боксолл-Хилла есть отличная возможность ее проявить. Отдавая ему должное, надо признать, что сэр Луи, вероятно, и стал бы достойным человеком, если бы ему повстречалась девушка, способная его полюбить, раньше, чем подвернулась бутылка мараскина. То же можно сказать о многих заблудших повесах. К дурному привыкаешь быстро, а вот хорошее дается нелегко. Сколь многие злосчастные отцы с горечью порицают низменные вкусы сыновей, а сами пальцем не пошевелили того ради, чтобы приохотить ребенка к более возвышенным удовольствиям!

Сэр Луи, отчасти уповая на улыбки Мэри, отчасти запуганный угрозами доктора, какое-то время и впрямь держался в границах благопристойности. Он обычно не показывался на глаза Мэри до трех или четырех часов пополудни, а когда появлялся, бывал трезв и старался выставить себя в наилучшем свете. Его мать себя не помнила от радости и расхваливала его на все лады, и даже доктор, который теперь наезжал в Боксолл-Хилл чаще, чем когда-либо, преисполнился некоторой надежды.

До сих пор леди Скэтчерд – я не скажу, в разговорах, но скорее в монологах – постоянно превозносила до небес красоту и мужество Фрэнка Грешема. Она неумолчно твердила Мэри о бессчетных достоинствах молодого сквайра и особенно о его доблести в истории с мистером Моффатом. Мэри внимала ее славословиям не то чтобы без внимания, но отвечать особо не отвечала. Она отнюдь не возражала слушать, как нахваливают Фрэнка, – более того, захоти она только, она могла бы и сама кое-что к тому прибавить, но она не была готова довериться леди Скэтчерд, а Мэри немногое сумела бы сказать о Фрэнке Грешеме, не раскрыв при этом своего сердца. Потому леди Скэтчерд постепенно укрепилась в мысли, что ее любимец не нашел благоволения в глазах гостьи.

Поэтому теперь она сменила тему и, поскольку ее родной сын вел себя с таким беспримерным благонравием, бросила толковать о Фрэнке и принялась петь дифирамбы Луи. Он, конечно, в прошлом покуролесил малость, признавала мать, ну да с молодыми людьми оно бывает, но она искренне надеется, что мальчик наконец-то взялся за ум.

– Ему и сейчас случается глотнуть этих французских напитков поутру, – доверительно рассказывала леди Скэтчерд: она была слишком честна, чтобы лгать даже в собственных интересах. – Водится за ним такой грех, знаю, но это ж сущая ерунда, милая моя, это ж не то что весь день стакан за стаканом глушить; глядишь, со временем он совсем паинькой станет – не все сразу, верно, мисс Торн?

На эту тему Мэри уже не отмалчивалась. Она не могла поговорить о Фрэнке Грешеме, зато могла обнадежить мать единственного сына. Она охотно заверяла леди Скэтчерд, что сэр Луи еще очень молод и есть все основания верить, что он перевоспитается, что сейчас он, со всей очевидностью, ведет себя достойно и, конечно же, способен стать лучше. Так говорила Мэри, а мать принимала ее сочувствие за нечто большее.

В этом и, по-видимому, только в этом вопросе сэр Луи и леди Скэтчерд были заодно. Мэри обладала множеством достоинств, к которым баронет не остался равнодушен. Он не только отдавал должное ее красоте, и обаянию, и безупречным манерам; она еще и приходилась племянницей человеку, который в настоящий момент распоряжался его кошельком. Да, Мэри была бесприданницей. Но сэр Луи знал, что ее признают за леди, а он лелеял честолюбивую мечту, чтобы его «хозяйка» была леди не только по названию. Кроме того, Мэри очень нравилась матери – да и какой матери она бы не понравилась? Вот так вышло, что ничто не препятствовало мисс Торн стать второй леди Скэтчерд – ровным счетом ничто не препятствовало, если бы она того пожелала.

Прошло какое-то время – недели две или три, – прежде чем Мэри осознала, сколь блестящие виды перед ней открываются. Поначалу сэр Луи ее скорее побаивался и не выражал своего восхищения прямо и недвусмысленно. Он, безусловно, осыпал ее комплиментами, которые в устах кого-либо другого Мэри сочла бы отвратительными. Но от баронета с его низменными вкусами она многого и не ждала. Она решила про себя, что он просто пытается, согласно своим представлениям, вести себя по-джентльменски, и была готова многое простить ради леди Скэтчерд.

Первые его попытки были, пожалуй, не столько пылки, сколько нелепы. Ему еще слишком нездоровилось, при ходьбе он быстро уставал, и потому, отправляясь побродить пешком, Мэри была избавлена от его общества, но баронет держал в Боксолл-Хилле собственную лошадь, и доктор рекомендовал ему верховые прогулки. Мэри тоже ездила верхом – правда, только на ослике, – но сэр Луи счел, что учтивость обязывает его сопровождать гостью. Ослик Мэри оправдал все ожидания и оказался смирнее некуда – таким смирным, что не соглашался перейти даже на самую легкую рысцу, ежели не поддать ему сзади палкой. А вот скакун сэра Луи был совсем иного нрава, и баронету с трудом удавалось не обгонять свою любезную; несмотря на все старания, он обычно уносился так далеко вперед, что лишался приятства беседы.

Когда сэр Луи во второй раз предложил сопровождать Мэри, она попыталась отговориться. Она видела, что молодой баронет явно стыдится спутницы верхом на такой непритязательной животинке, а сама получила бы куда больше удовольствия от прогулки без него. Однако ж баронет был болен, его полагалось окружать заботой и ублажать, и Мэри не отказала ему прямо.

– Леди Скэтчерд, – заявил сэр Луи, когда та вышла за двери проводить отъезжающих (он всегда называл мать не иначе как «леди Скэтчерд»), – а почему бы вам не раздобыть лошадку для мисс Торн? Этот осел… ну, он… ну, в общем, не совсем… ну, словом, совсем никуда не годится. Он же еле тащится!

Леди Скэтчерд запротестовала: она-де преохотно купила бы для Мэри пони, если бы только гостья ей позволила.

– Ой, нет, леди Скэтчерд, ни в коем случае! Мне так нравится мой ослик – ужасно нравится!

– Так он же ноги едва волочит, – возразил сэр Луи. – Для такой всадницы, как вы, мисс Торн – а вы наездница хоть куда, – ну, сами понимаете, леди Скэтчерд, это прямо смешно, черт меня подери, одно слово, бред собачий.

И, сердито глянув на мать, он вскочил в седло и проехал вперед по аллее от дома.

– Мисс Торн, – заявил он, останавливаясь у ворот, – знай я, что мне так бесконечно посчастливится застать здесь вас, я б вам привез арабчика – краше в целом свете не сыщешь. Кобылка принадлежит моему другу Дженкинсу, но я б ее для вас за любую цену перекупил. Ей-богу! Кабы вас усадить на эту кобылку, я б на вас поставил против кого угодно – такой шикарной красотки во всем Гайд-парке не нашлось бы.

Об этом азартном пари, для Мэри, конечно же, весьма лестном, она так и не узнала: сэр Луи снова по нечаянности вырвался вперед, но придержал коня вовремя, чтобы услышать, как Мэри снова уверяет, будто души не чает в своем ослике.

– Эх, вы б только видели Дженкинсову кобылку, мисс Торн! Скажите только слово, и она окажется здесь еще до конца недели. Я за ценой не постою – любые деньги отдам. Ей-богу, то-то вы с ней будете славная парочка!

Баронет повторил щедрое предложение четырежды или пятижды, но всякий раз до Мэри доносились только отдельные слова и всякий раз баронет вырывался слишком далеко вперед, чтобы расслышать ответ Мэри. Наконец он вспомнил, что собирался заглянуть к кому-то из арендаторов, и ускакал прочь, предварительно извинившись перед своей спутницей:

– Вы ведь не возражаете, если я вас оставлю одну?..

– Ох, конечно же, не возражаю, ничуть не возражаю, сэр Луи. Я привыкла кататься в одиночестве.

– Я б и сам не хотел вас бросать, да только, как ни бьюсь, никак не могу подладиться под эту вашу ушастую скотину.

– Не обижайте моего любимца, сэр Луи.

– Черт бы подрал мою мамашу, – заявил сэр Луи, который, даже когда вел себя примерно, не вполне отказался от привычной манеры речи. – Раз уж ей свезло залучить в гости такую девушку, как вы, могла бы раздобыть для нее приличную лошадку, на которой выехать за ворота не стыдно, ну да я этим сам займусь, как только чутка окрепну, ей-богу, займусь. – И с этими словами сэр Луи пустил коня рысью, оставив Мэри с ее осликом в покое.

Сэр Луи жил прилично и воздерживался от хереса уже довольно долго по его меркам, что не замедлило благотворно сказаться на его здоровье. Никто не радовался этому чистосердечнее доктора. Ведь порадоваться этому обстоятельству было для него делом принципа. Он то и дело напоминал себе, что в создавшихся обстоятельствах просто обязан испытывать радость при виде любого свидетельства перевоспитания баронета. Не сделать этого означало все равно что пожелать юноше смерти, чтобы Мэри унаследовала его богатство, и потому доктор изо всех сил надеялся и боролся за то, чтобы сэр Луи выжил и вступил во владение своей законной собственностью. Задача, впрочем, оказалась не из простых: по мере того как здоровье сэра Луи шло на поправку, он все больше выводил доктора из себя и внушал ему все большее отвращение.

В худшие моменты разгульного беспутства ему было стыдно обращаться к опекуну за деньгами, а во время тяжелых приступов болезни он из страха терпеливо сносил зависимость от доктора, но сейчас стыдиться ему было нечего – и терпение его было на исходе.

– Доктор, – заявил сэр Луи однажды в Боксолл-Хилле, – так как там насчет правоустанавливающих документов на Грешемсбери?

– О, это все будет надлежащим образом улажено между моим и вашим поверенными.

– Ах, ну да, конечно, законники, безусловно, все уладят – уладят, выставив изрядный счет, понятное дело. Но Финни говорит, – (Финни был поверенным сэра Луи), – что в этом деле у меня на карту поставлено слишком много: восемьдесят тысяч фунтов – это вам не шутка. Не всякий сумеет по первому требованию взять да и выложить восемьдесят тысяч фунтов, и мне хотелось бы знать, как обстоят дела. Я ведь имею полное право спросить, так, доктор?

– Правоустанавливающие документы на значительную часть грешемсберийского имения будут присовокуплены к закладным до конца следующего месяца.

– А, тогда все в порядке. Я предпочитаю знать о таких вещах: хоть мой папаша и составил самое что ни есть распро-клятое завещание, это ведь не повод, чтобы мне не следить, что происходит.

– Вы будете знать все, что знаю я, сэр Луи.

– Так я к чему веду, доктор: что мы по поводу денег-то делать будем?

– По поводу денег?

– Ну да, денег! Деньги-денежки! Аржаны! Чистоган! «Набей кошель деньгами и шикуй», – так, доктор? Не то чтоб я собирался шиковать-то. Ну нет, я угомониться решил: покуролесил и хватит!

– От души этому рад, – отозвался доктор.

– Да уж, не собираюсь я уступать место своей заморской родне, дудки! Я ведь вскорости совсем поправлюсь, доктор, правда?

– «Совсем поправиться», сэр Луи, это дело небыстрое. Но я очень надеюсь, что при разумном, воздержанном образе жизни вы со временем и впрямь окончательно выздоровеете. Однако ж не след вам по утрам пить эту вашу дрянь.

– Пить дрянь по утрам! Это, небось, мамаша наболтала! Это все ее милость, не иначе! Ее хлебом не корми, дай языком почесать! Вы ей, доктор, не верьте. Во всем Барсетшире не найдется такого паиньки, как я: хожу на поводу, и ни шагу в сторону!

Доктор был вынужден признать, что некоторые улучшения и впрямь наметились.

– А теперь, доктор, как там насчет денег, а?

Доктор Торн, как многие другие опекуны в сходных обстоятельствах, принялся объяснять, что сэр Луи уже получил достаточную сумму, и пообещал было, что в случае хорошего поведения тот получит еще больше, как вдруг сэр Луи перебил его на полуслове:

– Так вот, доктор, послушайте, я вам что скажу, у меня для вас новости – ох, то-то вы удивитесь!

Доктор широко открыл глаза и сделал вид, как будто и впрямь предвкушает некий сюрприз.

– Сейчас вы услышите такое, от чего у вас глаза на лоб полезут – узнаете нечто к вашей вящей выгоде, как в газетных объявлениях пишут.

– Нечто к моей выгоде? – переспросил доктор.

– Ну, я надеюсь. Доктор, а что вы скажете, если я возьму да и женюсь?

– Я буду очень счастлив об этом узнать – так счастлив, что и словами не выразишь, – то есть, конечно, если вы сделаете достойный выбор. Это была заветная мечта вашего отца – чтобы вы женились как можно раньше.

– Отцовская воля для меня закон, – заявил молодой лицемер. – Но ведь если я женюсь, мне понадобится приличный доход, чтоб семью содержать, так, доктор?

Доктор, безусловно, подозревал, что его непростой протеже хочет обзавестись женой ради дохода, а не доходом ради жены. Но, как бы уж там ни было, женитьба, скорее всего, пойдет ему на пользу. Посему доктор без колебаний заверил баронета, что если тот сделает удачную партию, то может рассчитывать на доход, достаточный, чтобы содержать новую леди Скэтчерд достойным образом.

– А что до удачной партии, – продолжал сэр Луи, – уж вы-то, я полагаю, мой выбор оспаривать не станете.

– Не стану, значит? – улыбнулся доктор.

– Ну, во всяком случае, возражать не будете – уж небось, как говорят янки. Что вы думаете о мисс Мэри Торн?

В защиту сэра Луи нужно сказать, что он, вероятно, даже не представлял себе, как близкие ценят таких молодых леди, как Мэри Торн. Он и не догадывался, что ее дядя видит в Мэри великое сокровище, какого едва ли достоин хоть один мужчина: много дороже серебра и злата, баронетских доходов в восемь или десять тысяч годовых и любой другой монеты, что в ходу на мировых рынках. Сэр Луи был богатым баронетом, а Мэри – бесприданницей. По представлениям сэра Луи, он предлагал все, а взамен не просил ничего. Он, конечно, знал, что девушки имеют обыкновение скромничать и жеманничать и за ними полагается немного поухаживать – дарить подарки, говорить комплименты, а то и целовать. Комплиментов он, как ему казалось, наговорил достаточно, и считал, что восприняты они благосклонно. А все прочее воспоследует – скажем, арабская кобылка, – а вместе с ней, глядишь, и поцелуй-другой сорвать удастся, и тогда все трудности благополучно уладятся.

Но он и думать не думал, что дядя может воспротивиться. Да с какой бы стати-то? Разве он, сэр Луи, не баронет, разве вот-вот не получит десять тысяч годовых? У него же есть все, о чем мечтают отцы для дочерей-бесприданниц, а дяди – для безденежных племянниц? Разве не имеет он полного права заявить доктору, что намерен сообщить ему кое-что к вящей его выгоде?

И однако ж, глядя правде в глаза, доктор, впервые услышав благую весть, не то чтобы возликовал. Нет, со всей определенностью, не возликовал. Напротив, даже сэр Луи видел, что к удивлению его опекуна радость совсем не примешивается.

Что за вопрос ему задали! Что он думает насчет брака между Мэри Торн – его ненаглядной Мэри – и сэром Луи Скэтчердом! Между альфой всего алфавита и тем, кого доктор никак не мог не считать омегой! Подумать только! Да для него это все равно как если бы у алтаря встали рядом волк и ягненок. Будь сэр Луи готтентотом или эскимосом, доктор вряд ли сильнее удивился бы такому предложению! Сэр Луи и Мэри принадлежали к совершенно разным классам; доктор даже помыслить не мог о том, чтобы они влюбились друг в друга. «Что вы думаете о мисс Мэри Торн?» – спросил баронет, и доктор, вместо того чтобы тут же ответить ему с радостной готовностью, молчал, онемев от изумления.

– Что ж, разве из нее хорошей жены не получится? – пробурчал сэр Луи. Тон его ясно выражал недовольство тем, что опекун так явно не одобрил его выбора. – Я-то думал, вы света не взвидите от восторга.

– Мэри Торн! – воскликнул доктор наконец. – Сэр Луи, а вы об этом уже говорили с моей племянницей?

– Ну тут как, и да и нет, вроде бы и не говорил, и однако ж говорил в некотором роде.

– Я вас не понимаю.

– Ну, видите ли, я пока еще не то чтобы выложил ей напрямую все как есть, но обхаживать – обхаживал вовсю. И если она себе на уме, как мне кажется, так давно уж смекнула, к чему я веду.

«Себе на уме»! Мэри Торн, его Мэри Торн – «себе на уме»! Что за отвратительное выражение!

– Сэр Луи, мне кажется, вы здесь глубоко ошибаетесь. Мне кажется, вы обнаружите, что Мэри отнюдь не склонна воспользоваться весомыми преимуществами – а они действительно весомы, – которые вы можете предложить своей невесте. Послушайте моего совета, не думайте больше о Мэри. Она вам не подходит.

– Не подходит! А мне вот кажется, что подходит как нельзя лучше. Вы хотите сказать, у нее нет денег?

– Нет, я не это хотел сказать. Для вас совершенно не важно, есть у вашей жены деньги или нет. Вам незачем искать богатое приданое. Но вам нужна такая, чтобы больше подходила вам по характеру и предпочтениям. Я совершенно уверен, что моя племянница вам откажет.

Эти последние слова доктор произнес с особым нажимом. Он пытался внушить баронету, что это дело совершенно безнадежное, и по возможности убедить его раз и навсегда отказаться от своей затеи. Но он плохо знал сэра Луи: он был о юнце слишком низкого мнения и недооценивал силу его характера. Сэр Луи и впрямь полюбил Мэри Торн – на свой лад, конечно, и не желал верить, что Мэри не отвечает или, во всяком случае, не ответит вскорости на его страсть. Более того, он был в достаточной мере упрям (вероятно, следовало бы сказать, тверд, ведь на сей раз в его устремлениях не было ничего дурного) и сразу же вознамерился добиться успеха, невзирая на несговорчивого дядю.

– А если она согласится, согласитесь ли вы? – не отступался баронет.

– Она не согласится – это невозможно, – отрезал доктор.

– Невозможно! Ничего невозможного в этом не вижу. Но если все-таки согласится?

– Не согласится.

– Хорошо же, это мы еще посмотрим. Просто скажите мне вот что: если согласится она, дадите ли свое согласие и вы?

– Да раньше звезды с небес попа́дают. Это все глупость несусветная. Откажитесь от этой затеи, друг мой, поверьте мне, она принесет вам одни несчастья. – И доктор мягко положил руку на плечо юноши. – Моя племянница не примет, не сможет принять вашего предложения.

– Не примет! Не сможет принять! – повторил баронет, перебирая в уме все причины, которые, по его предположениям, могли бы заставить доктора так враждебно отнестись к его исканиям, и стряхивая с плеча его руку. – Не примет! Не сможет принять! Довольно, доктор, ответьте на мой вопрос честь по чести. Если она согласится стать моей женой в радости и в горе, вы ведь возражать против этого брака не станете, правда?

– Но она не согласится; избавьте себя и ее лишней боли, не вынуждайте ее вам отказывать!

– О, что до этого, я готов рискнуть – как любой другой. А что до нее, да черт меня раздери, доктор, вы пытаетесь убедить меня, что для молодой леди так уж неприятно видеть у своих ног баронета с десятью тысячами годового дохода, тем более что баронет этот не слишком стар и не то чтобы безобразен? Доктор, вы меня уж совсем за простака держите!

– Видимо, ей все-таки придется через это пройти, – задумчиво проговорил доктор.

– Но, доктор Торн, я ждал от вас более благожелательного ответа, учитывая все, что вы мне рассказывали о тесной дружбе с моим отцом. Я полагал, вы хотя бы соизволите ответить мне на заданный вопрос.

Но именно на этот вопрос доктор отвечать не хотел. Если Мэри почему-то пожелает выйти замуж за этого одиозного человека – если такое вообще возможно вообразить, – он, безусловно, не сможет не изъявить согласия, какое бы бесконечное отвращение ни внушал ему выбор племянницы. Но он не собирался давать сэру Луи повода заверить Мэри, что ее дядя одобряет такой одиозный брак.

– Я не скажу, что одобрю этот брак в каком бы то ни было случае, сэр Луи. Я не могу заставить себя сказать, что его одобрю, я знаю, что в таком браке вы оба будете несчастны. Но в этом вопросе моя племянница будет решать сама.

– А как насчет деньжат, доктор?

– Если вы женитесь на достойной женщине, вы не будете нуждаться в средствах на то, чтобы содержать жену достойным образом. – И с этими словами доктор ушел прочь, предоставив сэру Луи предаваться раздумьям.