Тут-то и начались в Грешемсбери семейные неурядицы, о которых мы упомянули выше. Выйдя от доктора, леди Арабелла решила: чего бы ей это ни стоило, отныне между нею и Торном идет война не на жизнь, а на смерть. Доктор оскорбил ее – во всяком случае, так она внушала себе самой и так собиралась объявить всем прочим, – и не пристало дщери семейства Де Курси допускать, чтобы какой-то приходской докторишка безнаказанно ее оскорблял! Она со всем подобающим достоинством объяснит мужу, что тот обязан защитить жену, решительно и бесповоротно порвав с грубияном-соседом, а что до младших членов семьи, она, воспользовавшись материнской властью, категорически запретит им общаться с Мэри Торн. Приняв такое решение, ее милость быстрым шагом вернулась в усадьбу.

А доктор, оставшись один, понял, что не очень доволен своей ролью в этой беседе. Он говорил не обдуманно, но в запальчивости и, как обычно бывает с людьми в таком случае, поостыв, поневоле признал, что поступил опрометчиво. Он судил себя, вероятно, слишком строго: ему казалось, что он обошелся с гостьей грубее, нежели на самом деле, и это его удручало, и однако ж негодование его не улеглось. Он злился на себя, но ничуть не меньше злился на леди Арабеллу. Жестокая, чванливая, вздорная гордячка, изуверски жестокая, иначе и не скажешь, – такой она виделась доктору Торну, но это его не оправдывало: ему никак не следовало забывать о снисходительности джентльмена к даме. Более того, Мэри была многим обязана доброте этой женщины, и доктор Торн считал, что за это ей следовало бы многое простить.

И доктор взволнованно расхаживал по комнате взад и вперед: он то винил себя в том, что так рассердился на леди Арабеллу, то снова распалялся гневом при мысли о ее недостойном поведении.

Одно он для себя решил сразу – нет нужды рассказывать Мэри о визите ее милости. Его любимицу и без того, по всей видимости, ждет немало горя: зачем его усугублять? Леди Арабелла, конечно же, не уймется, но стоит ли приближать неприятности, которые та, несомненно, способна причинить?

А леди Арабелла, возвратившись в усадьбу, времени зря не теряла. Войдя в дом, она распорядилась, чтобы мисс Беатрис, как только та вернется, немедленно прислали к ней, а также велела сразу же известить ее, когда сквайр окажется у себя.

– Беатрис, – заявила ее милость самым своим твердым и безапелляционным тоном, едва молодая леди предстала пред ее очи, – Беатрис, милочка, мне очень жаль тебя огорчать, но я убедительно прошу тебя прекратить всякое общение с семьей доктора Торна.

Беатрис стояла перед леди Арабеллой, запыхавшись, с капором в руках. Ей передали слова матери еще на пороге, и девушка тотчас же кинулась наверх, вообразив, что дело не терпит отлагательств.

– Ой, мама! – воскликнула она. – Да что такое случилось?

– Дорогая моя, – промолвила мать, – я не могу вдаваться в объяснения, но ты должна пообещать, что выполнишь мою просьбу.

– Не хочешь же ты сказать, что мне нельзя больше видеться с Мэри?

– Хочу, дорогая моя; тебе не следует с ней видеться, во всяком случае, какое-то время. Если я добавлю, что этого настоятельно требуют интересы твоего брата, я уверена, ты мне не откажешь.

Беатрис не ответила «нет», но и соглашаться не торопилась. Она стояла молча, прислонясь к углу дивана, и теребила завязки капора.

– Итак, Беатрис…

– Но, мама, я не понимаю.

Леди Арабелла только что уверяла, что вдаваться в объяснения не может, но теперь сочла необходимым объясниться.

– Доктор Торн открыто заявил мне, что считает брак с бедняжкой Фрэнком в высшей степени желательным для своей племянницы. После такой беспримерной наглости даже твой отец поймет, что с ним необходимо порвать.

– Доктор Торн! Ох, мамочка, ты, верно, его не так поняла.

– Дорогая моя, я вполне способна понять то, что мне говорят, тем более когда я настроена так серьезно, как при беседе с доктором Торном.

– Но, мама, я слишком хорошо знаю, что думает об этом сама Мэри.

– А я знаю, что думает об этом доктор Торн. Он-то, во всяком случае, говорил со всей откровенностью; нет ни малейших сомнений, что он напрямую высказал свои мысли; нет никаких причин усомниться в его словах. Разумеется, такой брак – предел его мечтаний.

– Мама, я уверена, тут какая-то ошибка.

– Очень хорошо, дорогая моя. Я знаю, что ты души не чаешь в этих Торнах и что ты вечно мне прекословишь, но изволь запомнить: когда я говорю тебе, что в дом доктора Торна ты больше ни ногой, будь добра мне повиноваться.

– Но, мамочка…

– Будь добра мне повиноваться, Беатрис. Хоть ты и взяла в привычку мне перечить, ты девочка послушная, верю, что ты не выйдешь из повиновения и на этот раз.

Леди Арабелла начала с того, что потребовала или попыталась вытребовать обещание, но, обнаружив, что дочь не спешит ничего обещать, предпочла не настаивать. Чего доброго, Беатрис наотрез откажется уважать материнскую власть, и что тогда прикажете делать?

Тут вошедший слуга сообщил, что сквайр у себя, и леди Арабелла очень удачно самоустранилась из дальнейшей беседы с дочерью.

– Я пойду переговорю с твоим отцом на ту же тему, и поверь, Беатрис, я ни за что не стала бы по доброй воле обсуждать с ним какие бы то ни было вопросы, касающиеся доктора Торна, без крайней необходимости.

Беатрис знала: это правда, и окончательно уверилась, что и в самом деле произошло нечто ужасное.

Пока леди Арабелла изливала мужу душу, сквайр безмолвствовал и, по всей видимости, слушал ее со всем вниманием. Она сочла нужным описать ему происшедшее гораздо подробнее, нежели в разговоре с дочерью, и, повествуя о своих скорбях, особенно подчеркивала, что ей нанесено личное оскорбление.

– После того, что случилось, – заявила она, с трудом сдерживая торжествующие нотки, – я очень надеюсь, мистер Грешем, что вы… вы…

– Я – что, дорогая?

– Вы по меньшей мере защитите меня от подобного обхождения в будущем.

– Неужто вы боитесь, что доктор Торн явится сюда оскорблять вас? Насколько я понимаю, он к усадьбе даже близко не подходит, разве что вы сами за ним пошлете.

– Нет, я не думаю, что доктор Торн еще когда-нибудь переступит порог Грешемсбери. Надеюсь, я раз и навсегда положила этому конец.

– Тогда от меня-то вы чего хотите?

Леди Арабелла помолчала с минуту, прежде чем ответить. Ей предстояла непростая игра; она знала – или полагала, будто знает, – что муж в глубине души предпочитает друга законной жене и что он постарается не заметить докторских провинностей. Потому ей следовало представить их в таком свете, чтобы закрыть на них глаза было никак нельзя.

– Полагаю, мистер Грешем, вы не желаете, чтобы Фрэнк женился на этой девчонке?

– Не думаю, что такое возможно, и я более чем уверен, что доктор Торн не станет этому потворствовать.

– Да говорю же вам, мистер Грешем, он сам сказал, что посодействует этому браку!

– Ох, да вы его просто не так поняли.

– Ну разумеется, я всегда все понимаю неправильно. Так и есть. Я была неправа, когда предостерегала вас, что от мерзкой псарни добра не жди: гончие вас до нищеты доведут.

– У меня с тех пор были и другие неприятности, куда более разорительные, нежели псарня, – вздохнул злосчастный сквайр.

– Ах да, конечно, я понимаю, о чем вы: безусловно, жена и дети обходятся недешево. Да только сейчас поздновато на это жаловаться.

– Дорогая, всегда слишком поздно жаловаться на беды, когда их уже не избежать. Так что незачем вспоминать о псарне.

– Я и не собираюсь говорить о псарне, мистер Грешем.

– Равно как и я.

– Но, надеюсь, вы не сочтете меня назойливой, если я все-таки спрошу, что вы собираетесь предпринять по поводу доктору Торна.

– Предпринять?

– Да, я полагаю, вы что-нибудь да предпримете; вы же не хотите, чтобы ваш сын женился на такой особе, как Мэри Торн.

– Что касается самой девушки, – заявил сквайр, багровея, – думаю, что Фрэнку лучшей невесты не найти. Ни слова дурного о Мэри не скажу. Однако Фрэнк не может себе позволить такой брак. Это его разорит.

– Разумеется, разорит, разорит подчистую, и как ему тогда смотреть людям в глаза? Поэтому я и спрашиваю: что вы намерены делать?

Сквайр был сыт по горло. Он не собирался ничего делать и не верил жениным жалобам на провинности доктора Торна. Но он понятия не имел, как выпроводить супругу из комнаты. Она снова и снова задавала ему один и тот же вопрос и каждый раз подчеркивала чудовищность оскорбления, которому подверглась лично, так что наконец сквайр был вынужден спросить ее, чего она от него хочет.

– Что ж, мистер Грешем, раз уж вы меня спрашиваете, я вам так скажу: мне кажется, вам следует воздержаться от какого бы то ни было общения с доктором Торном.

– То есть вообще перестать с ним общаться?

– Да.

– О чем вы? Здесь ему от дома отказано, а мне теперь и в гости к нему заглянуть нельзя?

– Да, я со всей определенностью считаю, что вам не следует больше бывать у доктора Торна.

– Чушь, дорогая, полная и несусветная чушь.

– Чушь! Мистер Грешем, это не чушь. Раз вы заговорили в таком тоне, я вынуждена высказаться со всей откровенностью. Я пытаюсь исполнить свой долг перед сыном. Как вы справедливо заметили, такой брак обернется для него полным разорением. Когда я обнаружила, что молодые люди во всеуслышание заявляют, что влюблены друг в друга, обмениваются клятвами и все такое, да, я поняла, что пора вмешаться. Однако я, вопреки всем вашим обвинениям, не выгоняла Торнов из Грешемсбери. Самым мягким и деликатным образом…

– Ну-ну-ну… знаю, все знаю. Как бы то ни было, они больше здесь не появляются, и этого довольно. Я не жалуюсь, но, конечно же, этого вполне довольно.

– Довольно! Мистер Грешем! Нет, этого не довольно. Я вижу, что, несмотря на все случившееся, две семьи продолжают тесно общаться, что бедняжке Беатрис, которая совсем юна и не так благоразумна, как хотелось бы, навязали роль посредницы, а когда я обращаюсь к доктору, надеясь, что он поможет мне положить этому конец, он не только объявляет мне, что намерен поощрять Мэри в ее происках, но оскорбляет меня в лицо, высмеивает меня за то, что я дочь графа, и приказывает мне – да, вот так прямо и приказывает – убраться из его дома.

При том, что мне немного стыдно за нашего сквайра, не премину заметить, что в первое мгновение мистер Грешем испытал зависть – зависть и сожаление из-за того, что сам не в состоянии последовать примеру доктора. Не то чтобы он мечтал совсем выгнать жену из дома, но он бы весьма порадовался власти выдворить ее из своей комнаты. Однако сделать этого он не мог и вынужден был ответить по возможности кротко:

– Это наверняка какое-то недоразумение, дорогая моя. Он никак не мог такого сказать.

– О, разумеется, мистер Грешем. Это все, конечно же, только недоразумение. А когда обнаружится, что ваш сын женился на Мэри Торн, это тоже будет просто недоразумение.

– Дорогая моя, я не могу ни с того ни с сего взять да и поссориться с доктором Торном. – Сквайр сказал правду: он не смог бы поссориться с доктором Торном, даже если бы этого и хотел.

– Тогда извольте принять к сведению, что с ним поссорюсь я. И, мистер Грешем, я не ждала от вас особой помощи, но мне казалось, вы выкажете чуть больше недовольства, услыхав, как дурно со мною обошлись. Что ж, я и сама умею за себя постоять, и я буду продолжать делать все, что в моих силах, дабы защитить Фрэнка от коварных интриг.

С этими словами ее милость поднялась и выплыла из комнаты, преуспев в своем намерении испортить жизнь всем нашим грешемсберийским друзьям. Сквайру легко было уверять, что он не станет ссориться с доктором Торном; конечно же, он с другом и не поссорился. Но ему и самому не хотелось, чтобы его сын женился на Мэри Торн, и, как капля точит камень, так постоянное брюзжание жены заронило некоторые опасения и в его голову. Что до Беатрис, хоть она и не обещала порвать с Мэри, она не была готова бросить вызов материнской власти, так что и Беатрис пришлось несладко.

Доктор Торн ничего не рассказал племяннице, и отсутствие Беатрис глубоко ее озадачило бы, не получи она вестей о событиях в Грешемсбери через Пейшенс Ориэл. Беатрис и Пейшенс обсудили дело во всех подробностях и договорились, что Мэри лучше узнать об ужесточившихся требованиях грешемсберийской тиранки на ее счет, чтобы девушка понимала: Беатрис избегает ее не по своей воле. А Пейшенс теперь приходилось делить свое время между двумя подругами: сегодня она прогуливалась и беседовала с Беатрис, а завтра – с Мэри. Так обстояли дела в Грешемсбери, так оно продолжалось какое-то время – неприятно, что и говорить.

Минули май и июнь – очень неприятные, очень неуютные. Беатрис и Мэри время от времени встречались за чаем в доме священника и в иных местах, где обыкновенно собиралось провинциальное общество, но более не велось доверительно-душераздирающих задушевных бесед, никто больше не произносил шепотом имя Фрэнка, никто больше не ронял сладостных намеков на недозволительность страсти, которая, на взгляд Беатрис, сулила бы столько радости, будь она дозволительна.

Сквайр с доктором тоже постоянно встречались: к несчастью, слишком много вопросов им необходимо было обсудить. Луи-Филипп – или сэр Луи, как нам теперь следует его называть, – хотя до поры и не обладал правом распоряжаться собственностью, отлично сознавал все свои будущие привилегии и то и дело указывал опекуну, каким образом, по его представлениям, можно извлечь наибольшую выгоду. Понятия молодого баронета о хорошем тоне не отличались особой утонченностью, и он безо всякого стеснения заявлял доктору Торну, что его, доктора, дружба с мистером Грешемом не должна мешать его, баронета, интересам. У сэра Луи имелся и собственный поверенный, который давал доктору Торну понять, что, по его мнению, сумма, одолженная под залог имения мистера Грешема, слишком велика, и оставлять заем на прежних условиях невозможно: либо заемщик передаст кредитору правоустанавливающие документы на Грешемсбери, либо заложенное имущество перейдет к заимодавцу. Вот почему деревня Грешемсбери все больше погружалась в уныние.

Фрэнка ждали домой в начале июля. Насколько же чудовищно приезды и отъезды «бедняжки Фрэнка» осложняли жизнь всем дамам и некоторым джентльменам Грешемсбери! И однако ж не Фрэнк был в том виноват. Он бы только порадовался, если бы все осталось по-старому. Но нет, о возврате к прошлому не могло быть и речи. Под Рождество мисс Ориэл согласилась отправиться в ссылку, чтобы увезти Мэри подальше от молодого паши, и на алтарь этой договоренности были принесены все зимние увеселения бедняги доктора, а теперь вот заговорили о том, чтобы измыслить какой-нибудь сходный план и на лето.

Не следует полагать, будто Мэри или доктору отдавали какие-то распоряжения на сей счет. Предложение исходило от них самих, и Торны поделились этой мыслью только с Пейшенс. Но Пейшенс, конечно же, все рассказала Беатрис, а Беатрис торжествующе передала ее слова матери, надеясь тем самым убедить драконицу в невиновности Мэри. Увы! Драконицы не готовы поверить в чью-либо невиновность. Леди Арабелла охотно соглашалась с тем, что приличия требуют отослать Мэри прочь – не важно куда, – чтобы она не попадалась на глаза «бедняжке Фрэнку», но это ничуть не мешало ей во всеуслышание жаловаться на коварные интриги «этих Торнов». Более того, в отсутствие Мэри она и вовсе не стеснялась в речах.

Имение Боксолл-Хилл, включая дом и мебель, перешло к сыну подрядчика, причем оговаривалось, что на настоящий момент распоряжаться собственностью он не имеет права, но может жить в доме, буде того пожелает. Таким образом, если бы леди Скэтчерд не осталась в Боксолл-Хилле с разрешения сына, ей пришлось бы подыскивать себе другую крышу над головой. При таком положении дел доктор был вынужден выступить посредником между матерью и сыном. Сэр Луи и впрямь хотел наслаждаться удобствами загородного дома и, вероятно, считал за честь владеть таковым, но вовсе не хотел тратиться на его содержание. Он соглашался позволить матери жить в доме, но за определенную компенсацию. После долгих споров и препирательств договорились об условиях, и несколько недель спустя после смерти мужа леди Скэтчерд оказалась под кровом Боксолл-Хилла в одиночестве – одна, если говорить об обществе в обычном смысле этого слова, но не одна в том, что непосредственно касалось ее милости, ведь верная Ханна по-прежнему оставалась при ней.

Доктор, конечно же, частенько бывал в Боксолл-Хилле, и всякий раз леди Скэтчерд настоятельно уговаривала его привезти в гости племянницу. Надо сказать, что леди Скэтчерд представлялась неподходящей компанией для Мэри Торн, и хотя Мэри частенько просилась поехать в Боксолл-Хилл вместе с доктором, тому по ряду соображений до сих пор приходилось отвечать «нет». Впрочем, было в леди Скэтчерд что-то такое – безыскусная честность и прямота, полное отсутствие тщеславия и по-женски безоговорочное доверие к доктору как к другу, – что постепенно завоевало его сердце. Потому, когда дядя с племянницей решили, что девушке стоило бы снова на время покинуть Грешемсбери, они, хорошенько все обдумав, сошлись на том, что Мэри отправится погостить в Боксолл-Хилл.

Вот в Боксолл-Хилл она и уехала, и приняли ее там словно принцессу. Мэри была привычна к обществу знатных дам и не испытывала трепета в присутствии титулованных особ, но приготовилась проявлять особую уступчивость и кротость по отношению к леди Скэтчерд. Хозяйка дома не так давно овдовела, роду была невысокого, и дядя хорошо о ней отзывался; в силу всех этих причин Мэри твердо вознамерилась выказать ей уважение и вести себя сколь можно более предупредительно и услужливо. Но, обосновавшись в доме, девушка поняла, что ей это вряд ли удастся. Леди Скэтчерд обходилась с ней так, как жена фермера могла бы обходиться с какой-нибудь выздоравливающей молодой леди, которую отправили в деревню подышать свежим воздухом и вверили заботам хозяйки на неделю-другую. В присутствии гостьи ее милость даже за обеденным столом усидеть спокойно не могла. Она с ног сбилась, стараясь угодить Мэри. Леди Скэтчерд едва ли не со слезами на глазах умоляла девушку сказать, какие кушанья и напитки та предпочитает, и пришла в отчаяние, когда Мэри заявила, что ей все равно, ей все по нраву и в еде она неприхотлива.

– Как насчет жареной птицы, мисс Торн?

– С удовольствием, леди Скэтчерд.

– С хлебным соусом?

– С хлебным соусом, да! Да, я очень люблю хлебный соус, – и бедняжка Мэри изо всех сил пыталась выказать хоть немного интереса.

– И еще колбаски? Мы тут свою колбасу делаем, мисс Торн, вкусную, без обману. И картофельной пюрешечки? Или, может, вы запеченную картошку больше любите?

Мэри, понимая, что ей придется-таки сделать выбор, проголосовала за пюре.

– Вот и славно! Но, мисс Торн, если вы больше любите отварную курятину с ветчинкой, вы уж, пожалуйста, не молчите. А еще в доме баранинка есть, просто пальчики оближешь, ну скажите же что-нибудь, что вам больше по вкусу, мисс Торн?

Хозяйка так упрашивала, что промолчать было решительно невозможно, и Мэри высказалась в пользу жареной птицы и колбасок. Но как же ей было трудно выказывать внешнее уважение той, которая выказывает столько уважения ей! Дня через два после приезда Мэри было решено, что ей нужен ослик для прогулок. Девушка привыкла ездить верхом; доктор позаботился, чтобы одна из его собственных верховых лошадей при необходимости могла носить на себе даму, но в Боксолл-Хилле не нашлось лошадки, подходящей для Мэри, и, когда леди Скэтчерд предложила раздобыть для нее пони, та охотно договорилась о компромиссе, с восторгом восклицая, как славно будет разъезжать по округе на ослике. Посему леди Скэтчерд сама отправилась на поиски желанной животинки, к вящему ужасу Мэри, и вернулась не раньше, чем необходимая покупка была совершена. Ее милость возвратилась в усадьбу – ослик трусил за ней по пятам, а она только что не придерживала его за недоуздок, – и остановилась у входных дверей, дожидаясь одобрения Мэри.

– Надеюсь, эта вам подойдет. Мне думается, она не брыкливая, – промолвила леди Скэтчерд, торжествующе потрепав по холке свое новое приобретение.

– Ой, леди Скэтчерд, вы так добры. Конечно же, подойдет: она, похоже, совсем смирная, – отозвалась Мэри.

– Прощения прошу, миледи, но это ослик, а не ослица, – мальчик, стало быть, – поправил паренек, держащий повод.

– Ой, мальчик, говоришь? – всплеснула руками ее милость. – Но ведь ослики-мальчики такие же смирные, как ослики-девочки, правда?

– Конечно, миледи, еще смирнее, хоть кого спросите, и в два раза выносливее.

– Как хорошо-то, мисс Торн! – промолвила леди Скэтчерд. Глаза ее сияли от радости.

Вот так Мэри обзавелась осликом, который послушно выполнял все, что от него требовалось.

– Но, милая леди Скэтчерд, пожалуйста, не называйте меня мисс Торн, – промолвила гостья, когда тем же вечером они устроились вдвоем у открытого окна гостиной. – Вы же знаете, я Мэри. Не могли бы вы звать меня просто Мэри? – И девушка подошла к ее милости, опустилась на колени у ее ног и, завладев ее руками, заглянула ей в лицо.

Леди Скэтчерд залилась румянцем, словно устыдившись своего положения.

– Вы так добры ко мне, – продолжала Мэри, – а «мисс Торн» звучит так холодно.

– Как скажете, мисс Торн, я, знамо дело, буду звать вас так, как вам приятнее. Я ж просто не знала, понравится ли вам такое обращение от меня. А так-то мне кажется, что имя Мэри – самое красивое из всех, что есть, краше и не найти.

– Мне было бы очень приятно.

– Мой дорогой Роджер всегда любил это имя больше всех других, вдесятеро больше. Я все, помню, сокрушалась, что меня не Мэри зовут.

– Ну надо же! А чем же ему так полюбилось это имя?

– У него когда-то сестра была, Мэри: уж такая раскрасавица! Честное слово, мне иногда кажется, вы на нее похожи.

– Вот так так! Выходит, и впрямь раскрасавица! – рассмеялась Мэри.

– Да, красавица была. Я ее помню – ох, так была хороша, глаз не отвесть! Она из простых была, совсем бедная, ни гроша за душой, да и я в ту пору была такая же. Ну не странно ли, что теперь меня называют «миледи»? А знаете, мисс Торн…

– Мэри! Мэри! – напомнила гостья.

– Ах да, не привычна я вольничать-то, ну да как я уж начала говорить, ох, не люблю ж я, когда меня «миледи» кличут: мне все кажется, что люди надо мной смеются – да ведь так и есть!

– Чепуха!

– Смеются, как не смеяться; бедный мой дорогой Роджер так и звал меня «миледи», просто чтоб надо мной подшутить, ну да от него оно не так обидно было. Но, мисс Торн…

– Мэри, Мэри, Мэри!

– Ах да! Ничего, со временем попривыкну. Но, мисс… Мэри, ха-ха-ха! Да ладно, уж извиняйте старуху. Я ж вот чего хочу сказать: а нельзя мне как-нибудь отказаться от титула? Ханна говорит, если правильно взяться за дело, то вроде бы можно.

– О, леди Скэтчерд, даже не думайте!

– А чего б не думать-то?

– Нет-нет, в память о вашем муже вы должны гордиться своим титулом. Он такую честь заслужил, вы же сами знаете.

– Ах, ну ладно, – вздохнула она, помолчав, – если вы считаете, что ему было бы приятно, я, конечно, потерплю. Да и Луи взбеленился бы, если б услышал. Только, мисс Торн, милая, не по душе мне, чтоб из меня дуру делали до конца моих дней, я не из таковских.

– Леди Скэтчерд, – промолвила Мэри, когда вопрос с титулом надлежащим образом уладили и ее милость смирилась с тем, что это бремя ей предстоит нести всю оставшуюся жизнь, – леди Скэтчерд, вы начали рассказывать о сестре сэра Роджера. А что с нею сталось?

– Ох, в конце-то концов она зажила припеваючи, прям как сэр Роджер, но в ранней молодости она была очень несчастна… как раз как я вышла за дорогого моего Роджера, с ней беда и приключилась… – И леди Скэтчерд уже была готова поведать все, что знала об истории Мэри Скэтчерд, как вдруг вспомнила, что обидчика золовки звали Торном, доктору он приходился братом, а значит, по всей видимости, состоял в каком-то родстве с ее гостьей, и она умолкла на полуслове.

– Как раз когда вы вышли замуж, леди Скэтчерд? – подсказала Мэри.

Бедная леди Скэтчерд не обладала навыками светского общения и понятия не имела, как сменить тему разговора или выйти из неловкого положения, в которое сама себя загнала. В голове ее теснились мысли. В молодости она почти ничего не знала о Торнах, да с тех пор о них и не задумывалась – ни о ком, кроме своего друга доктора, но сейчас впервые припомнила, что вроде бы слышала, будто в семье было только два брата. Так кто же тогда отец Мэри? Леди Скэтчерд тут же поняла, что не следует распространяться о пороках Генри Торна и о его внезапной гибели и не подобает также рассказывать в подробностях и о Мэри Скэтчерд, но все, что она могла, – это резко, на полуслове оборвать разговор.

– Вы говорите, леди Скэтчерд, она была очень несчастна?

– Да, мисс Торн, то есть я хотела сказать, Мэри… не обращайте на меня внимания, я со временем попривыкну. Да, она была несчастна, только лучше бы мне помолчать на этот счет. Есть на то причины, не следовало мне вообще этот разговор заводить. Вы ведь на меня не рассердитесь, правда?

Мэри заверила ее, что ничуть не сердится, и, конечно же, новых вопросов о Мэри Скэтчерд задавать не стала, да больше о том и не вспоминала. А вот ее милость, напротив, не могла не задуматься, что у старика-священника, жившего близ Барчестерского собора, со всей определенностью было только двое сыновей, один из которых стал доктором в Грешемсбери, а второй погиб позорной смертью у ворот фермы. В таком случае кто же отец Мэри Торн?

В Боксолл-Хилле дни текли спокойно и мирно. Каждое утро Мэри выезжала на прогулку верхом на ослике, который своим поведением оправдывал все, сказанное ему в похвалу; потом читала или рисовала, потом прогуливалась с леди Скэтчерд, обедала, снова выходила на прогулку; дни сменяли друг друга. Раза два в неделю в гости заезжал доктор, пил с дамами чай и по вечерней прохладе возвращался домой. Один раз подругу навестила Пейшенс.

Спокойно и мирно текли дни, но тут безмятежную тишину внезапно нарушили вести из Лондона. Леди Скэтчерд получила письмо от сына – три строчки, не более, в которых тот сообщал, что уже завтра намерен почтить ее визитом. Он писал, что собирался с друзьями в Брайтон, но, поскольку почувствовал себя неважно, на побережье не поедет, однако, так и быть, осчастливит мать и погостит у нее денек-другой.

Эта новость не обрадовала Мэри – она, как и доктор, рассчитывала, что дом будет в полном распоряжении леди Скэтчерд и никого более, – но, поскольку предотвратить неприятность было невозможно, Мэри оставалось только уведомить доктора и готовиться к знакомству с сэром Луи Скэтчердом.