Нам нет нужды провожать сэра Роджера до могилы, равно как и вкушать пирог поминный за пышным столом, накрытым по скорбному случаю. Таких людей, как сэр Роджер Скэтчерд, всегда хоронят достойно, и мы уже убедились, что его достославные деяния были наглядно увековечены для грядущих поколений в надгробном памятнике. Спустя несколько дней доктор возвратился под свой мирный кров, а сэр Луи воцарился в Боксолл-Хилле вместо отца, однако ж правил он с меньшим размахом и, как самому ему казалось, казной располагал просто-таки нищенской. Вскорости мы к нему вернемся и расскажем, много ли он преуспел в качестве баронета, но прямо сейчас нам должно отправиться к нашим милейшим друзьям в Грешемсбери.

Впрочем, наши друзья в Грешемсбери были не так милы друг с другом, как пристало любящей семье. В те дни, когда доктор считал своим долгом если не вовсе переселиться в Боксолл-Хилл, то возвращаться домой как можно реже и проводить больше времени со своим пациентом, Мэри чаще обычного общалась с Пейшенс Ориэл и едва ли не чаще обычного с Беатрис Грешем. Что до самой Мэри, она бы, конечно, предпочла компанию Пейшенс, хотя Беатрис любила куда сильнее, ну да выбора у нее не было. Когда она наведывалась в дом священника, она заставала там Беатрис; когда Пейшенс заглядывала в гости к доктору, Беатрис приходила либо вместе с ней, либо следом за нею. Мэри едва ли могла отказаться от их общества, даже если бы сочла нужным. В таком случае она осталась бы совсем одна, а после разрыва с Грешемсберийской усадьбой и ее обитателями – с большой семьей, где Мэри столько лет чувствовала себя как дома, – одиночество показалось бы невыносимым.

Кроме того, обе девушки знали – нет, не ее тайну, никаких тайн у Мэри не было, – но в общих чертах историю о том, как дурно с ней обошлись. Знали, что Мэри ни в чем не повинна, и однако ж наказание пришлось понести ей, и, как это водится между задушевными подругами, они, конечно же, ей сочувствовали и наделяли ее самыми героическими качествами – в сущности, видели в ней героиню дня так же, как и мы. Для Мэри, вероятно, никакой пользы с того не было, зато как приятно-то!

Беатрис стремилась героизировать смиренную стойкость Мэри куда более рьяно, нежели мисс Ориэл. Мисс Ориэл была старше и, естественно, менее предрасположена к романтической чувствительности. Она бросилась в объятия Мэри, потому что видела – Мэри необходимо поддержать и утешить. Она старалась заставить подругу улыбнуться – и улыбалась вместе с нею. Беатрис сочувствовала Мэри ничуть не менее искренне, но ей больше хотелось поплакать с Мэри в унисон, смешать свои слезы с ее слезами и вместе понадрывать душу.

Пейшенс говорила о влюбленности Фрэнка как о несчастье и поведение его называла непростительным сумасбродством, оправдывает которое разве что молодость, – ей, по-видимому, и в голову не приходило, что Мэри может быть тоже влюблена не меньше Фрэнка. А вот Беатрис воспринимала случившееся как безысходную трагедию, как гордиев узел, который не разрубить, как неизбывное горе – ныне и на веки вечные. Наедине с Мэри она то и дело заводила разговор о Фрэнке, и, по правде говоря, Мэри ее не останавливала, хотя, вероятно, и следовало. Беатрис твердо знала, что брак между ее братом и Мэри невозможен: злосчастная судьба велит Фрэнку жениться на деньгах – на деньгах и, как порою бездумно добавляла Беатрис, раня Мэри в самое сердце, к деньгам должно прилагаться еще и хорошее происхождение. При таких обстоятельствах союз между Мэри и Фрэнком становился совершенно немыслим, и тем не менее Беатрис уверяла, что была бы рада видеть Мэри своей невесткой, будь это возможно, и твердила, что Фрэнк вполне достоин девичьей любви – будь таковая дозволена.

– Как это жестоко, – сетовала Беатрис, – как ужасно, ужасно жестоко. Ты бы ему во всех отношениях подошла.

– Чушь, Триша. Я ему совершенно не подошла бы, да и он мне тоже.

– А вот и подошла бы! Замечательно подошла бы! И папа тебя так любит.

– И мамочка тоже: то-то она была бы счастлива!

– Да, и мама тоже – ну то есть будь у тебя состояние, – наивно заверила Беатрис. – Ведь ты ей всегда нравилась – всегда!

– Да неужто?

– Всегда нравилась! Мы все тебя ужасно любим.

– Особенно леди Александрина.

– Это как раз не важно, потому что Фрэнк сам семейку Де Курси терпеть не может.

– Родная моя, прямо сейчас не имеет никакого значения, кого там твой брат может или не может терпеть. Его характер еще толком не сложился, равно как и его вкусы; сердце его еще не повзрослело.

– Ох, Мэри! Его сердце!

– Да-да, его сердце; нет, я не отрицаю, что сердце у него есть. Конечно, есть, вот только он сам его еще не понимает.

– Ох, Мэри! Ты его просто плохо знаешь!

Такого рода беседы для спокойствия бедняжки Мэри были небезопасны. Очень скоро она уже предпочитала такое сочувствие Беатрис приятной, хоть и не столь интересной веселости мисс Ориэл.

Так проходили дни, когда доктор почти не бывал дома, так же прошла и первая неделя после его возвращения. В течение этой недели ему едва ли не всякий день требовалось повидаться со сквайром. Теперь доктор был законным держателем собственности сэра Роджера и в качестве такового держателем всех закладных на имение мистера Грешема; естественно, доктору и сквайру приходилось подолгу общаться. Однако доктор не соглашался приезжать в Грешемсбери иначе как по врачебным делам, потому сквайр волей-неволей проводил много времени в докторском доме.

Тут-то леди Арабелла и забеспокоилась. Да, Фрэнк уехал в Кембридж – его удавалось благополучно удерживать вдали от Мэри с тех самых пор, как леди Арабелла заподозрила неладное. Фрэнк далеко, Мэри окончательно и бесповоротно изгнана, причем с согласия всех грешемсберийских властей. Но для леди Арабеллы этого было мало, пока дочь ее постоянно якшалась с преступницей, а супруг – с преступником. Теперь леди Арабелле стало казаться, что, изгнав Мэри из дому, она на самом-то деле изгнала саму себя из самого тесного круга во всем Грешемсбери. В своем воображении она преувеличивала значимость девичьих бесед и побаивалась, что доктор, чего доброго, за разговорами склонит ее мужа к опасной уступчивости.

Так что леди Арабелла решилась вновь бросить вызов доктору. В первой дуэли она неожиданно для себя самой одержала победу – полную и безоговорочную. Едва оперившаяся голубица не повела бы себя кротче, нежели страшный враг, которого она многие годы считала таким могучим, что нападать на него опасалась. За какие-то десять минут леди Арабелла разбила доктора наголову и сумела выдворить из дому и его самого, и его племянницу, не лишившись при этом его ценных врачебных услуг. Как это всем нам свойственно, ее милость исполнилась презрением к поверженному недругу и уверилась, что, будучи однажды сокрушен, он уже не оправится.

Леди Арабелла вознамерилась положить конец задушевной дружбе между Беатрис и Мэри и по возможности – общению между доктором и сквайром. Надо сказать, она легче добилась бы нужного ей результата, умело воздействуя на своих домашних. Впрочем, ее милость предприняла такую попытку – и не преуспела. Она много чего наговорила Беатрис касательно неблагоразумия ее дружбы с Мэри, причем наговорила намеренно в присутствии сквайра; это было опрометчиво с ее стороны, потому что сквайр немедленно выступил на защиту Мэри и заявил, что не желает никаких ссор между своим семейством и семьей доктора, что Мэри Торн во всех отношениях достойная девушка и годится в подруги его собственному дитяти, и что он не позволит обижать Мэри из-за провинностей Фрэнка. На том разговор не закончился, много чего еще было сказано на эту тему в Грешемсбери, но в итоге леди Арабелла твердо решила объяснить доктору, что следует запретить Мэри по-свойски общаться с грешемсберийскими обитателями.

С этой целью леди Арабелла и бросила вызов льву в его логове – то есть доктору в его аптеке. Прознав, что Мэри с Беатрис собираются провести вторую половину дня в доме священника, ее милость воспользовалась этой возможностью наведаться к доктору. Много лет минуло с тех пор, как она в последний раз почтила своим присутствием его жилище. Поскольку Мэри считалась почти членом семьи, наносить ей официальные визиты нужды не было, так что ее милость ее там и не навещала – вот разве что Мэри серьезно расхворалась бы. Леди Арабелла знала, что ее внезапное появление под докторским кровом прибавит важности разговору, и рассудила, что разговор этот должно обставить со всей доступной важностью.

Все шло как задумано: очень скоро она уже оказалась тет-а-тет с доктором в его кабинете. Она ни чуточки не устрашилась при виде пары человечьих берцовых костей, которые лежали у доктора под рукой в его берлоге и которыми он в ходе разговора то и дело энергично встряхивал. Даже детский череп, ухмыляющийся ей с каминной полки, не напугал гостью и не заставил ее позабыть о чинной благопристойности.

– Доктор, – промолвила леди Арабелла самым своим любезным и доверительным тоном, как только они обменялись первыми приветствиями, – доктор, я все еще очень переживаю за моего мальчика, поэтому решила повидаться с вами, не откладывая, и поделиться своими сомнениями.

Доктор поклонился и выразил сожаление, что у леди Арабеллы есть повод беспокоиться о его молодом друге Фрэнке.

– О да, доктор, я очень обеспокоена, а поскольку я целиком полагаюсь на ваше благоразумие и твердо верю в вашу дружбу, я подумала, что мне стоит прийти сюда и поговорить с вами напрямую, – тут леди Арабелла выдержала паузу, а доктор снова поклонился.

– Никто не знает лучше вас, в каком ужасном состоянии дела сквайра.

– Не в таком уж и ужасном, не в таком и ужасном, как мне кажется, – мягко возразил доктор.

– В ужасном, доктор, в совершенно ужасном состоянии. Вам известно, сколько он должен этому юнцу; я-то в точности не знаю, мне сквайр никогда ничего не рассказывает, но я так понимаю, что сумма огромная: достаточно, чтобы поглотить имение и разорить Фрэнка. По мне, так это просто ужасно.

– Нет-нет, леди Арабелла, надеюсь, разорение Фрэнку не грозит.

– Однако ж я пришла поговорить с вами не об этом. Повторюсь, о делах сквайра я ничего не знаю и, разумеется, не прошу вас мне о них рассказывать. Но вы, конечно же, согласитесь, что как мать я не могу не волноваться за своего единственного сына. – И леди Арабелла промокнула глаза батистовым платочком.

– Безусловно, безусловно, – откликнулся доктор, – и, леди Арабелла, я такого высокого мнения о вашем сыне, что совершенно уверен: с ним все будет хорошо. Фрэнк справится! – И доктор Торн в запале взмахнул берцовой костью перед самым носом гостьи.

– Надеюсь, что так, конечно же, я надеюсь, что с мальчиком все будет хорошо. Но, доктор, ему угрожает столько опасностей; он так горяч и порывист, что я боюсь, пылкое сердце того гляди доведет его до беды. А вы ведь понимаете, если Фрэнк не женится на деньгах, он погиб.

Доктор ни словом не ответил на это последнее воззвание; он сидел и слушал, и между бровями его пролегла еле заметная складка.

– Он просто обязан жениться на деньгах, доктор. Так вот, как вы помните, мы с вашей помощью сумели разлучить его с милочкой Мэри…

– С моей помощью, леди Арабелла! Никакой помощи я не оказывал; я в это дело не вмешивался и вмешиваться не стану.

– Ах, доктор, возможно, вы и не вмешивались, но вы же сами согласились со мною, что молодые люди повели себя неосторожно.

– Ни с чем подобным, леди Арабелла, я не соглашался – никоим образом. Я не только не согласился с тем, что Мэри будто бы повела себя неосторожно, но и сейчас с этим не соглашусь и никому не позволю утверждать подобное в моем присутствии. – И доктор так энергично встряхнул берцовыми костями, что изрядно напугал ее милость.

– Как бы то ни было, вы сочли, что молодым людям лучше не встречаться.

– Нет, не счел, я был уверен, что моя племянница вне опасности. Я твердо знал, что она не сделает ничего такого, что опозорило бы ее или меня.

– О позоре не идет и речи, – ответила леди сконфуженно – по-видимому, она использовала это слово несколько в ином смысле, нежели доктор.

– Я за нее не тревожился и ничего менять не хотел, – продолжал доктор. – Фрэнк – ваш сын, вам за ним и приглядывать. Вы сочли нужным позаботиться о безопасности сына, выразив пожелание, чтобы Мэри перестала бывать в Грешемсбери.

– О, нет-нет-нет! – запротестовала леди Арабелла.

– Именно так вы и поступили, леди Арабелла, и, поскольку Грешемсбери – ваш дом, ни я, ни моя племянница не имели повода жаловаться. Мы согласились – с болью, но согласились, и у вас, как мне кажется, нет оснований жаловаться на нас.

Леди Арабелла не ждала, что доктор ответит на ее мягкую, примирительную преамбулу настолько сурово. Он ведь так легко уступил ей в прошлый раз. Ее милость не понимала, что, когда она приговорила Мэри к изгнанию, она имела власть отдать такой приказ, но подчинившись приказу, Мэри оказалась вне ее юрисдикции. Потому докторова манера леди Арабеллу несколько удивила: в первую минуту гостья присмирела было, но вскоре пришла в себя, несомненно, вспомнив, что фортуна благоволит к храбрым.

– Я не жалуюсь, доктор Торн, – проговорила она тоном, более подобающим дщери семейства Де Курси, нежели ее примирительная манера до того. – Я не жалуюсь ни в отношении вас, ни в отношении Мэри.

– Леди Арабелла, вы очень добры.

– Но я считаю своим долгом раз и навсегда положить конец каким бы то ни было амурным делам между моим сыном и вашей племянницей.

– Я совершенно не возражаю. Если амурные дела и впрямь имеют место, положите им конец – то есть если это в вашей власти.

Опрометчивые слова, что и говорить! Но доктору уже начинало казаться, что он достаточно уступал леди Арабелле, а еще он решил про себя, что, хотя ему и не подобает поощрять даже мысль о таком браке, он недвусмысленно даст леди Арабелле понять: его племянница достаточно хороша для ее сына, а если такой союз и неблагоразумен, то неблагоразумен в равной степени для обеих сторон. Он не потерпит, чтобы Мэри, ее сердце, чувства и интересы списывались со счетов как менее важные, нежели сердце, чувства и интересы молодого наследника. Возможно, доктор подсознательно укреплялся в этой своей решимости размышлениями о том, что Мэри, глядишь, и сама станет молодой наследницей.

– Таков мой долг, – произнесла леди Арабелла, причем в ее голосе еще отчетливее зазвучали интонации Де Курси, – и ваш долг также, доктор Торн.

– Мой долг, еще чего! – воскликнул доктор, поднимаясь со стула и опираясь на стол двумя берцовыми костями. – Леди Арабелла, извольте понять раз и навсегда, что я отказываюсь признавать такой долг и не желаю иметь с ним ничего общего.

– Не хотите же вы сказать, что станете поощрять несчастного мальчика в его намерении жениться на вашей племяннице?

– Этот несчастный мальчик, которого, к слову сказать, я считаю очень даже счастливым молодым человеком, – ваш сын, а не мой. Я не намерен предпринимать никаких мер в отношении его женитьбы – ни за, ни против.

– То есть вас устраивает, что ваша племянница за ним бегает?

– Бегает! Что бы вы сказали, если бы я пришел в Грешемсбери и принялся говорить такое о ваших дочерях? Что бы сказал мой дорогой друг мистер Грешем, если бы жена какого-нибудь соседа заявилась к нему с такими наветами? Я вам объясню, что он сказал бы: он бы мягко попросил ее покинуть его дом и заняться своими делами.

Леди Арабелла содрогнулась. Даже доктор Торн никогда прежде не смел низводить ее до уровня простых смертных и уподоблять любой другой жене и матери в округе. И не обманывают ли ее уши? Неужто какой-то сельский доктор выставляет ее, графскую дочь, из своего дома и велит заняться своими делами и не совать нос в чужие? Однако ж если здесь и оставалось место сомнениям, то первое утверждение прозвучало вполне ясно и недвусмысленно.

– Мне не пристало с вами спорить, доктор Торн, – промолвила она.

– Во всяком случае, на эту тему, – подтвердил он.

– Я могу только повторить, что не хотела сказать ничего обидного для нашей дорогой Мэри, к которой я, да позволено мне будет заметить, всегда относилась с почти материнской заботой.

– Мы с Мэри бесконечно благодарны за доброе отношение к ней в Грешемсбери.

– Но долг превыше всего: мне следует в первую очередь думать о своих родных детях.

– Безусловно, леди Арабелла, безусловно.

– И потому я пришла сказать вам: мне кажется неблагоразумным, что Беатрис и Мэри так много времени проводят вместе.

На протяжении этого разговора доктор по большей части стоял на месте, но теперь он принялся расхаживать по кабинету, по-прежнему сжимая по берцовой кости в каждой руке, точно гантели.

– Господи милосердный! – воскликнул он. – Господи милосердный! Леди Арабелла, неужто вы подозреваете не только родного сына, но и родную дочь? Вы опасаетесь, что Беатрис помогает Мэри устроить этот аморальный тайный брак? Признаюсь честно, леди Арабелла, я сейчас не в силах понять ход ваших мыслей.

– Я никого ни в чем не подозреваю, доктор Торн, но молодежь есть молодежь.

– А старики есть старики, полагаю, что ж, тем хуже. Леди Арабелла, Мэри для меня как родная дочь и обязана мне дочерним повиновением, но поскольку я не возражаю против того, что ваша Беатрис с нею знается, и, напротив, очень доволен их дружбой, не ждите, что я стану принимать меры, дабы положить этой дружбе конец.

– Но что, если дружба эта приведет к возобновлению отношений между Фрэнком и Мэри?

– Я ничего против не имею. Фрэнк очень славный юноша, у него манеры истинного джентльмена и приветливый, дружелюбный нрав.

– Доктор Торн…

– Леди Арабелла…

– Не верю, что вы в самом деле намерены выразить пожелание…

– Вы совершенно правы. Я не намеревался и не намереваюсь выражать никаких пожеланий. Мэри вольна – в определенных границах, которые она, как я уверен, никогда не преступит, – сама выбирать себе друзей. Думается мне, в том, что касается мисс Беатрис Грешем, она сделала не худший выбор, а если к числу друзей она добавит и Фрэнка Грешема…

– К числу друзей! Да они же не просто друзья! Они со всей очевидностью влюблены друг в друга и не скрывают этого.

– В этом я сомневаюсь, леди Арабелла, потому что от Мэри я об этом не слышал. Но даже будь это так, не вижу, почему я должен возражать.

– Так вы не возражаете!

– Как я уже говорил, Фрэнк, на мой взгляд, превосходный молодой человек. Какие у меня могут быть возражения?

– Доктор Торн! – воскликнула ее милость, в явном смятении поднимаясь на ноги.

– Я-то с какой стати должен возражать? Это ваше дело, леди Арабелла, приглядывать за своими ягнятками, а мое – по возможности оградить от зла мою овечку. Если вы считаете Мэри неподходящим знакомством для своих детей, вам и надлежит их наставить и направить – вам и их отцу. Говорите все, что считаете нужным, своей дочери, но будьте добры понять раз и навсегда, что я никому не позволю обижать мою племянницу.

– Обижать! – повторила леди Арабелла, совершенно сбитая с толку суровой отповедью доктора.

– Я никому не позволю ее обижать, никому, леди Арабелла. Она достаточно натерпелась от обвинений, которые вы на нее несправедливо возводите. Вы, вне всякого сомнения, имели право отказать ей от дома, раз сочли это нужным, хотя, зная ее столько лет, вы, сдается мне, могли бы обойтись с нею и помягче. Но вы были в своем праве и правом своим воспользовались. На этом ваша привилегия заканчивается – да, вам придется остановиться, леди Арабелла. Здесь вы ее притеснять не будете – на том единственном клочке земли, который она может называть своим собственным.

– Притеснять ее, доктор Торн! Вы ведь не хотите сказать, будто я ее притесняю!

– Именно это я и хочу сказать. Вы ее притесняете – вы ее совсем затравили и продолжали бы травить, если бы я за нее не вступился. Вам не довольно того, что ей запрещено переступать границу ваших владений – причем так, чтобы знала вся округа! – нет, вам теперь понадобилось явиться еще и сюда в надежде положить конец всем невинным радостям ее жизни. Из страха, как бы она, не приведи Боже, не поговорила с вашим сыном – вдруг он передаст ей словечко-другое через родную сестру! – вы бы ее в тюрьму бросили, связали бы по рукам и ногам, лишили бы света дня…

– Доктор Торн! Как вы можете…

Но доктор не дал себя перебить.

– Вам ведь даже не приходит в голову связать по рукам и ногам или бросить в тюрьму его. Нет-нет, он же наследник Грешемсбери, он ваш сын, он внук графа. В конце концов, если он и наговорит глупостей докторской племяннице, это только естественно. Но вот она – дело другое! С ее стороны непростительное преступление, если она, пусть и против воли, вынуждена их выслушивать! А теперь я вам так скажу, леди Арабелла: если кто-либо из членов вашей семьи придет ко мне в дом, я буду счастлив и рад принять их у себя в гостях, если Мэри повстречается с кем-то из них где-нибудь еще, я буду счастлив и рад об этом узнать. Если она сообщит мне завтра, что помолвлена с Фрэнком, я обсужу с ней это дело – обсужу совершенно спокойно, радея исключительно о ее интересах, как велит мне долг, и вместе с тем сознавая про себя, как повезло Фрэнку заполучить такую жену. Теперь вам известно, что я на этот счет думаю, леди Арабелла. Именно так я стану исполнять свой долг, а вы вольны исполнить свой так, как считаете нужным.

К тому времени леди Арабелла уже осознала, что на сей раз победа останется не за нею. Однако ж разъярилась она не меньше доктора. Ее вывела из себя не столько запальчивость собеседника, сколько его очевидная решимость обесценить престиж ее высокого положения и поставить ее на одну доску с собою. Еще никогда прежде доктор не вел себя так заносчиво и дерзко, и, уже направляясь к двери, леди Арабелла в ослеплении гнева дала зарок никогда больше не вести с ним доверительных бесед о чем бы то ни было.

– Доктор Торн, – заявила она, – мне кажется, вы забылись. Прошу меня извинить, если я скажу: после всего того, что случилось, я… я… я…

– Безусловно, – подтвердил доктор, отлично понимая, что она имеет в виду, и, низко поклонившись, распахнул перед гостьей сперва дверь кабинета, затем входную дверь, а затем и садовую калитку.

И леди Арабелла удалилась, кипя яростью, – что не укрылось от зорких глаз миссис Йейтс Амблби и ее подруги мисс Гашинг, которые жили неподалеку.