Ту ночь доктор провел в Боксолл-Хилле и следующую тоже; в последние дни болезни сэра Роджера у него вошло в привычку ночевать там. Всякий день доктор Торн возвращался в Грешемсбери – его ждали пациенты, которые нуждались в нем не меньше, чем сэр Роджер, и в первую очередь – леди Арабелла. Так что ему приходилось нелегко, учитывая, что и ночами он толком не отдыхал.

Мистер Рирчайлд ненамного ошибся, оценивая, сколько осталось умирающему. Раза два доктору Торну начинало казаться, что недюжинная мощь больного позволит тому побороться со смертью чуть дольше, но сэр Роджер не давал себе ни шанса. Как только он приходил в себя настолько, чтобы настоять на своем, он требовал, чтобы ему даже лекарство смешивали с бренди, а в те часы, когда доктора рядом не было, он слишком часто преуспевал в своих попытках разжиться запретным напитком.

– Это уже не важно, – сказал доктор Торн хозяйке дома. – Постарайтесь по возможности ограничивать количество, но не злите его отказом. Сейчас это уже не имеет значения.

Так что леди Скэтчерд по-прежнему подносила мужу спиртное, а тот день ото дня выдумывал мелкие хитрости, как бы получить побольше, и жутковато хихикал, очень собою довольный.

Два-три раза за эти дни сэр Роджер попытался серьезно побеседовать с сыном, но Луи либо под каким-либо предлогом выходил из комнаты, либо заставлял мать вмешаться: больному-де вредно слишком много разговаривать. Он уже знал в общих чертах содержание отцовского завещания и никоим образом не одобрял его условий, но поскольку уже не надеялся, что убедит отца переписать документ в более благоприятном для себя ключе, никакой пользы в деловых разговорах не видел.

– Луи, – сказал однажды днем сэр Роджер сыну, – Луи, дурно я с тобой обошелся, не так, как следовало бы – теперь я это понимаю.

– Чепуха, папаша, не беспокойтесь, я не пропаду. А кроме того, еще ведь не поздно, вы можете вписать двадцать три года вместо двадцати пяти, ежели захотите.

– Я не про деньги, Луи. Не об одних только деньгах следовало позаботиться отцу.

– Да полно вам, отец. Со мной все хорошо, будьте покойны.

– Луи, это все проклятый бренди, его-то я и боюсь: ты ж сам видишь, мальчик мой, до чего я дошел.

– Не изводитесь вы так, папаша; говорю ж, со мной все хорошо – лучше и желать нельзя, а что до вас, так вы снова запрыгаете живчиком, не пройдет и месяца.

– Мальчик мой, мне с этой кровати уже не встать, с нее меня в гроб переложат – вон там, на стульях его и поставят. Но я не о себе думаю, Луи, я за тебя беспокоюсь; ты только представь, что тебя ждет, если ты не сумеешь отказаться от треклятой бутылки.

– Да все со мной в порядке, папаша, я здоров как бык. Я ж если и пью, то самую чуточку, вот разве что случай какой особый выдастся.

– Ох, Луи! Луи!

– Ну же, отец, взбодритесь, такие разговоры вам только во вред. Хотел бы я знать, куда мать-то запропастилась; она ж за бульоном побежала. Схожу-ка поищу ее.

Отец все понимал. Он видел: его угасающих сил не достанет, чтобы докричаться до сердца или совести такого юнца, каким стал его сын. Что может он сейчас сделать для своего мальчика, кроме как умереть? Какого еще благодеяния, кроме как скорой смерти, ждет от него сын – чтобы ему, Луи, предаваться разгулу и беспутству, нимало не стесняясь в средствах? Он выпустил безвольную руку: молодой человек с облегчением улизнул из комнаты, а больной отвернулся лицом к стене. Отвернулся лицом к стене – и продолжил горькую беседу со своим собственным сердцем. До чего он себя довел? До чего довел родного сына? Ох, как был бы он счастлив, кабы прожил всю свою жизнь трудолюбивым барчестерским каменщиком! Ох, зачем он не умер простым работягой много лет назад! Подушку его увлажнили слезы, горше которых мир не знает.

А пока слезы эти текли из глаз, спешно дописывался некролог. Собственно, он был почти готов – причем очень подробный. Сэр Роджер уже протянул на четыре дня дольше, чем ожидалось, так что у автора было побольше времени на работу, чем обычно. В наши дни человек – никто и ничто, если его биография не документируется во всей ее полноте так, чтобы вся страна прочла ее за завтраком наутро сразу после его кончины. Если вышло так, что герой опочил во цвете лет и его внезапного ухода не мог предугадать даже самый дальновидный биограф, это, безусловно, создает некоторые неудобства. А вот что до великих людей в преклонных годах, кои уже созрели для серпа, кои по законам природы должны вскорости упокоиться вечным сном, – тут, конечно же, прилежному составителю сравнительно нетрудно иметь уже написанный некролог в ящике стола наготове. Но, чтобы поддерживать представление о вездесущем, всезнающем репортере, жизнь юношей, так же, как и старцев, должно заносить в летопись по горячим следам. В некоторых случаях скажут, что задача эта непростая. Однако ж приходится как-то справляться.

Некролог сэра Роджера Скэтчерда продвигался вполне успешно. В нем рассказывалось, какая счастливая и плодотворная жизнь ему выпала, как гений вкупе с трудолюбием восторжествовал над всеми препятствиями, которые низкое происхождение и недостаток образования возводили на его пути, как он составил себе имя среди славнейших мужей Англии, как королева рада была отметить его заслуги, а титулованная знать гордилась честью принимать его в своих особняках. Далее следовал список всех его великих деяний: перечислялись построенные им железные дороги, каналы, доки, гавани, тюрьмы и больницы. Имя его превозносилось в качестве примера для рабочего класса среди наших соотечественников: он-де счастливо жил и счастливо умер – неизменно счастливо (указывал биограф), потому что трудился не покладая рук. Так насаждался в умах эталон высокой нравственности. Небольшой абзац был посвящен появлению сэра Роджера в парламенте, и снова, едва ли не в сотый раз, злополучный мистер Роумер был заклеймен позором за то, что лишил наш законодательный орган такой насущно-необходимой помощи, как бесценный опыт сэра Роджера.

«Сэр Роджер, – говорилось в заключительных строках, – обладал железным здоровьем, но даже железо прогибается под ударами молота. В последние годы жизни он перегружал себя работой, и наконец плоть не выдержала, хотя разум оставался кристально ясен и тверд до самого конца. Герою этого некролога исполнилось только пятьдесят девять лет, когда смерть исхитила его у нас».

Вот так описывалась жизнь сэра Роджера, пока сам он орошал слезами подушку в Боксолл-Хилле. Жаль, что ему не послали гранки. Никто не тщеславился своей репутацией так, как он; ему было бы приятно узнать, что потомки станут отзываться о нем в словах столь лестных – заговорят о нем голосом, который не умолкнет в течение целых суток.

Сэр Роджер больше не пытался наставлять сына. Он слишком хорошо понимал, что это бесполезно. Старый умирающий лев чувствовал, что его львиная мощь иссякла и он беспомощен в лапах щенка, который очень скоро унаследует все богатства леса. Но вот доктор Торн обходился с ним добрее. Сэру Роджеру было еще что сказать касательно своих земных надежд и земных забот, и старый друг не оставался глух к его просьбам.

Ночами сэр Роджер становился особенно разговорчив: сил у него прибывало. Весь день он лежал в полузабытьи, но ближе к вечеру оживлялся, и к полуночи на него то и дело накатывали приливы бодрости. Однажды ночью, когда он, не смыкая глаз, предавался мрачным раздумьям, он принялся изливать душу доктору Торну.

– Торн, – промолвил он, – помните, я рассказывал вам о своем завещании.

– Да, – отвечал тот, – и как же я себя ругаю, что не пытался больше уговорить вас его переписать! Вы заболели слишком внезапно, Скэтчерд, а тогда мне уже не хотелось затрагивать эту тему.

– А с какой бы стати мне его переписывать? Завещание-то хорошее, лучше мне и не составить. Впрочем, после нашего с вами разговора я и впрямь его чутка подправил. В тот же самый день, как вы уехали.

– То есть вы со всей определенностью поименовали своего наследника в случае, если Луи умрет бездетным?

– Нет… то есть да… я ж это уже сделал. Я написал – старший ребенок Мэри, тут я ничего не менял.

– Но, Скэтчерд, поменять надо!

– Надо, скажете тоже! Не стану менять, и точка. Но я вам скажу, что я сделал. Я добавил приписку – кодицил называется, – что вы и только вы знаете, кто ее старший ребенок. Уинтербоунз и Джек Мартин это дополнение засвидетельствовали.

Доктор Торн попытался было объяснить, насколько неблагоразумен такой подход, но сэр Роджер ничего не желал слушать. Не о том хотел он поговорить с другом. Его мало занимало, кто унаследует его деньги, если сын умрет до срока; его заботило только благополучие сына. Дожив до двадцати пяти лет, наследник сможет составить собственное завещание – сможет отказать все свое состояние кому заблагорассудится. Сэр Роджер упрямо отказывался поверить, что сын, по всей видимости, вскорости последует за ним в могилу.

– Да бросьте, доктор, сейчас это все не важно. Я про Луи. Вы же понимаете, что станете его опекуном.

– Не опекуном. Он давно совершеннолетний.

– Ах, доктор, конечно, опекуном. Он сможет распоряжаться собственностью не раньше, чем ему исполнится двадцать пять. Вы ведь его не бросите?

– Не брошу, но сомневаюсь, что сумею чем-либо ему помочь… Скэтчерд, что я могу-то?

– Сильный человек всегда сможет повлиять на слабого. Воспользуйтесь этим влиянием. Воспользуйтесь той властью, что дает вам мое завещание. Сделайте для него все, что сделали бы для родного сына, если бы видели, что он пошел по дурной дорожке. Поступите так, как должно поступить другу ради покойного друга. Я бы все это для вас сделал, доктор, если бы мы поменялись местами.

– Все, что смогу, я сделаю, – торжественно пообещал Торн, крепко стискивая руку подрядчика.

– Знаю, что сделаете, знаю. Ох, доктор, не дай вам Боже пережить то, что я переживаю сейчас! Не дай вам Бог на смертном одре вот так же страшиться за судьбу тех, кого вы оставите на земле!

Доктор Торн не знал, что на это ответить. Он, конечно же, понимал про себя, что участь Луи Скэтчерда и впрямь внушает серьезные опасения. Какого добра, какого счастья разумно было ожидать для такого, как он? Чем мог доктор утешить умирающего отца? И тут от него потребовали ни много ни мало как сравнить будущность несчастного юнца с надеждами своей любимицы: противопоставить все то, что грязно, гадко и безрадостно, всему тому, что чисто и совершенно, – ведь Мэри в глазах доктора была почти совершенством, – приравнять Луи Скэтчерда к ангелу, осиявшему его, доктора, собственный очаг! Что доктор Торн мог сказать в ответ на такую мольбу?

Он ничего и не сказал, просто крепче стиснул руку больного, давая понять: он сделает все, что в его силах, все, о чем его просят. Сэр Роджер удрученно всматривался в лицо доктора, словно ожидая слов утешения. Но ни утешения, ни успокоения не последовало.

– В ближайшие три-четыре года Луи будет во всем зависеть от вас, – продолжал сэр Роджер.

– Я сделаю все, что смогу, – повторил доктор. – Все, что смогу, я сделаю. Но, Скэтчерд, он не ребенок, в его возрасте человек сам решает, стоять ему или падать – все зависит от его собственного поведения. Для него лучше всего было бы жениться.

– Вот именно, это вы в самую точку попали, Торн, я к тому и веду. Если бы он только женился, думаю, он бы остепенился – несмотря на все, что было и есть. Если он женится, вы, конечно же, позволите ему самостоятельно распоряжаться своим доходом.

– Я во всем стану поступать сообразно вашим пожеланиям: при любых обстоятельствах его доход, насколько я понимаю, для него окажется вполне достаточным, будь он женат или холост.

– А! Но, Торн, мне хочется думать, что он будет блистать в наилучшем обществе. Зачем бы я заработал деньги, если не для этого? Так вот, если он женится… ну то есть не бог весть на ком, а на какой-нибудь хорошей, знакомой вам девушке, которая сможет поддержать его в жизни, ни в чем ему не отказывайте. Я ж вам доверил деньги не для того, чтоб их беречь.

– Да, Скэтчерд, не для того, чтоб уберечь деньги, но чтобы уберечь сына. Думается мне, пока вы еще с ним, вам стоит посоветовать ему жениться.

– Плевать он хотел на все мои советы, ему до них и дела нет. И с какой бы стати Луи ко мне прислушиваться? Как я могу велеть ему бросить пить, если сам всю жизнь вел себя как скотина распоследняя? Как мне ему советовать? Вот в этом-то и дело! Это-то меня и убивает! Посоветовать, ага! Да когда я с ним заговариваю, он со мной как с малым ребенком обращается!

– Он просто боится, что вы слишком слабы; ему кажется, что вам вредно много разговаривать.

– Чушь! Все он понимает, да и вы тоже. Слишком слаб! Ну и что с того? Да я бы отдал всю силу, что у меня еще осталась, всю, до последней капли, если бы мог заставить его посмотреть на дело моими глазами хоть на минуту! – И больной приподнялся и сел на постели, как будто и впрямь собрался выплеснуть всю свою жизненную энергию без остатка в этом последнем рывке.

– Тише, Скэтчерд, тише, не волнуйтесь так. Луи еще к вам прислушается, вот только буйствовать не надо.

– Торн, вон там бутылку видите? Налейте-ка мне полстакана бренди.

Доктор повернулся на стуле, но выполнять просьбу не спешил.

– Доктор, делайте, как я прошу. Вреда с того уже не будет, кому и знать, как не вам. Так зачем меня мучить?

– Я не стану вас мучить, но может, разбавить водой?

– Водой! Нет, мне чистого, неразбавленного. Говорю вам, я без глотка бренди и слова сказать не могу. Что толку лицемерить-то? Вы ж знаете, теперь уже все равно.

Сэр Роджер был прав. Теперь это значения уже не имело, и доктор Торн протянул ему налитый до половины стакан.

– Ну вот! Экий вы жадный, доктор, чертов скряга! Свои микстуры, небось, вы такими крохотулечными дозами не отмеряете!

– Вы сами знаете, что до утра потребуете еще.

– До утра! Непременно потребую, а как же, не меньше пинты. Помню времена, доктор, когда я в одиночку больше двух кварт уговаривал между обедом и завтраком! Ага, и потом весь день вкалывал как проклятый!

– Вы удивительный человек, Скэтчерд, просто удивительный!

– Ага, удивительный! Да ладно, забудем. Все кончено. Так что я такое говорил? Ах да, насчет Луи, доктор, – вы ведь его не бросите?

– Конечно не брошу.

– У него слабое здоровье, уж я-то знаю. Ну да откуда там силам взяться, при его-то образе жизни? Впрочем, мне в его возрасте все нипочем было.

– Вы дело другое: вы много работали. А физический труд здоровью на пользу.

– Да, точно. Иногда мне хотелось бы, чтоб у Луи не было ни шиллинга за душой, чтоб расхаживал он по городу, обвязавшись фартуком, как я когда-то. Но теперь уж поздно об этом думать. Доктор, если б только он женился!

Доктор Торн снова высказал мнение, что женитьба – наилучший способ вернуть наследника на стезю добродетели, и еще раз посоветовал отцу уговорить сына подыскать себе супругу.

– Я вам вот чего скажу, Торн, – начал было Скэтчерд и, помолчав, добавил: – Я вам еще и половины не открыл из того, что у меня на уме, и, признаться, говорить побаиваюсь, хотя сам не пойму, с какой бы стати.

– Вот уж не думал, что вам знаком страх, – промолвил доктор с мягкой улыбкой.

– Ну ладно, еще не хватало под конец труса праздновать! Так вот, доктор, скажите мне правду: чего вы ждете от меня для этой вашей девицы, о которой мы с вами говорили, – для дочки моей Мэри?

Повисла пауза. Торн не торопился с ответом.

– Вы ведь не даете мне с ней повидаться, хотя она мне по крови племянница, точно так же, как и вам.

– Ничего, – медленно выговорил наконец доктор. – Я ничего не жду. Я не позволил вам с ней познакомиться и потому не жду ничего.

– А ведь ей достанется все, если бедняга Луи умрет, – напомнил сэр Роджер.

– Если таково ваше намерение, вам следует вписать ее имя в завещание, – промолвил доктор. – Не то чтобы я вас об этом просил, не то чтобы я того хотел. Слава богу, Мэри обойдется и без богатства.

– Торн, я впишу ее имя в завещание при одном условии. При одном лишь условии я поменяю текст завещания. Пусть кузен и кузина станут мужем и женой – пусть Луи женится на дочке моей бедной Мэри.

От такого предложения у доктора на мгновение перехватило дух. Он словно онемел. За все богатства Индии не отдал бы он свою овечку на съедение этому молодому волку, даже обладай он такой властью. Но эта овечка – при всей своей мягкости и кротости – в таком вопросе, как хорошо знал доктор, была овечкой с характером. Чтоб Мэри Торн и Луи Скэтчерд поженились? Да такой союз просто немыслим! – подумал про себя доктор.

– Я изменю завещание, если вы поклянетесь мне здесь и сейчас сделать все от вас зависящее, чтобы поспособствовать этому браку. В день, когда он на ней женится, все достанется ему, а если он умрет, так и не женившись, тогда все отойдет ей. Скажите, что вы согласны, Торн: одно только ваше слово – и она немедленно приедет сюда. Я еще успею ее повидать.

Но Торн этого слова не сказал; в тот момент он не сказал вообще ничего, только медленно покачал головой.

– Но почему нет, Торн?

– Друг мой, это невозможно.

– Почему невозможно?

– Не в моей власти распоряжаться ни ее рукой, ни ее сердцем.

– Тогда просто пришлите ее сюда.

– Как! Скэтчерд, ваш сын станет за нею ухаживать, в то время как отец его серьезно болен! Вы требуете, чтобы она приехала сюда в поисках богатого мужа! Это просто неприлично, вы не находите?

– Нет-нет, не за тем. Пусть приедет просто со мной повидаться, чтобы мы все с ней познакомились. А после того я передам дело в ваши руки, если вы пообещаете мне сделать все от вас зависящее.

– Но, друг мой, в этом деле я не могу сделать все от меня зависящее – от меня не зависит ничего. Более того, скажу вам сразу, что об этом браке нечего и думать. Я знаю…

– Что вы такого знаете? – перебил его баронет, закипая гневом. – Что вы такое знаете, чтобы говорить, будто это невозможно? Или она такая уж драгоценная жемчужина, что мужчине ее и добиваться нельзя?

– Она драгоценная жемчужина, да.

– Поверьте мне, доктор, с деньгами даже к таким жемчужинам подступиться можно.

– Может, и так, я в этих делах не сведущ. Я знаю одно: ее деньгами не добьешься. Давайте сменим тему; поверьте, об этом нам бесполезно и думать.

– Да, конечно, бесполезно, раз вы так решительно настроены против этого брака. Вот, значит, какого вы низкого мнения о Луи, если полагаете, что девушки на него и не взглянут.

– Скэтчерд, я этого не говорил.

– Стать женой баронета и тратить десять тысяч фунтов в год – плохо ли? Доктор, да на что вы вообще рассчитываете для этой девушки?

– Многого я для нее не жду, нет. Мира в душе и мира в доме, ничего больше.

– Торн, если вы послушаетесь меня, она станет самой блестящей дамой графства.

– Друг мой, друг мой, зачем вы меня огорчаете? Зачем себя мучите? Говорю вам: это невозможно. Они друг друга в глаза не видели, у них нет и не может быть ничего общего: у них совершенно разные вкусы, упования и предпочтения. Кроме того, Скэтчерд, браки, таким образом заключенные, всегда неудачны; поверьте мне, это невозможно.

Подрядчик откинулся на постель и минут десять лежал совершенно неподвижно и молча, так что доктор уже подумал, что тот уснул. Утомленный долгим бдением, доктор Торн потихоньку направился к двери, когда больной снова встрепенулся – мало того, принялся бушевать и яриться.

– Стало быть, вы мне отказываете? – прорычал он.

– Отказываю? Но ведь здесь и вы, и я бессильны на что-либо повлиять. В делах такого рода решать только тем, кого они непосредственно касаются.

– И вы мне даже не поможете?

– Только не в этом, сэр Роджер.

– Тогда, черт меня дери, она ни при каких обстоятельствах от меня и шиллинга не получит. Плесните-ка мне еще. – И больной снова указал на бутылку с бренди, что всегда стояла у него на виду.

Доктор опять отмерил небольшую порцию спиртного и поднес стакан больному.

– Что за чушь, лейте доверху! С меня хватит! Я хозяин в собственном доме и останусь им до последнего. Давайте бутылку сюда, говорю вам. Десять тысяч дьяволов раздирают мне нутро. Вы – вы могли бы меня утешить, да не захотели. Говорю, лейте доверху!

– Но это вас убьет.

– Убьет меня! Убьет! Вечно вы грозите, что меня-де убьет то и это! Вы что, думаете, я боюсь умереть? Я разве не знаю, что мне осталось всего ничего? Дайте сюда бренди, говорю вам, или я встану и сам за ним схожу.

– Нет, Скэтчерд, не дам. Пока я здесь, вы не получите больше ни капли. Вы разве забыли, что происходило нынче утром? – (Утром приходской священник совершил над Скэтчердом обряд последнего примирения с Богом.) – Вы же не захотите сделать из меня убийцу, правда?

– Чушь! Вы несете чушь; привычка – вторая натура. Говорю вам, никакой мочи уже нет. Да ладно вам, вы и сами знаете, что стоит вам отвернуться, и мне нальют, сколько скажу. Хватит уже, издеваться над собою в собственном доме я не позволю! Давайте сюда бутылку, ну! – И сэр Роджер попытался было приподняться с кровати, но безуспешно.

– Скэтчерд, не надо, лежите; я вам подам – я помогу. Может, и впрямь привычка – вторая натура.

Сэр Роджер, исполненный одержимой решимости, уже проглотил, не задумываясь, небольшое количество бренди, отмеренное для него доктором, и теперь сжимал в руке пустой стакан. Доктор забрал его и наполнил почти доверху.

– Да ладно вам, Торн, лейте, не жалейте – чтоб до краешка! «Пей да гуляй, до краев наливай!» Ну что ж за скупердяй-то! Я б с вами не так обходился! Ну же, ну!

– Скэтчерд, если налить полнее – расплещете.

– Проверим? А ну-ка, попробуйте! Моя рука тверда как скала – если надо стакан удержать, так не дрогнет! – И он залпом осушил стакан, а ведь от такого количества спиртного у любого обыкновенного человека дух бы захватило.

– Ага! Вот и получшало! Уж я таков, Торн, люблю, чтоб стакан был полон доверху, ха-ха-ха!

В этом характерно сиплом, гортанном тоне голоса ощущалось нечто жуткое, почти отталкивающее. Звуки словно бы насквозь пропитались бренди и слишком ясно свидетельствовали о разрушительном воздействии алкоголя. Глаза больного горели огнем, резко контрастируя с ввалившимися щеками; отвисшая челюсть, неподстриженная борода, испитое лицо производили жуткое впечатление. Руки, страшно исхудавшие, усохшие, казались горячими и липкими на ощупь. Отнявшиеся ноги так и остались обездвижены, потому все потуги Скэтчерда на буйство сдерживались его же нехваткой жизненных сил. Когда больной приподнимался и полусидел, облокотившись на подушки, он дрожал неуемной дрожью и однако ж, как сам он похвалялся, вполне мог донести стакан до рта, не расплескав ни капли. Вот каков был ныне герой, чье правдивое, исчерпывающее жизнеописание бойкий составитель некролога только что дописал.

Допив бренди, сэр Роджер посидел немного, отрешенно глядя в никуда, как будто уже умер для всего, что его окружало, и раздумывая, раздумывая, раздумывая о том, что кануло в бесконечно далекое прошлое.

– Я пришлю к вам леди Скэтчерд? – спросил доктор.

– Погодите немного, доктор, еще одну только минуточку. Выходит, вы для Луи ничего не сделаете?

– Я сделаю для него все, что смогу.

– Ах, да! Все, кроме той одной-единственной вещи, которая могла бы его спасти. Что ж, просить вдругорядь не буду. Но помните, Торн, я завтра же изменю завещание.

– Сделайте одолжение; вероятно, это пойдет ему только на пользу. Позвольте дать вам совет: вызовите из Лондона своего поверенного. Если вы разрешите мне за ним послать, он будет здесь еще до завтрашнего вечера.

– Благодарю покорно, Торн, я сам разберусь. А теперь ступайте, но помните: вы оставили эту девчонку без гроша.

Доктор вышел за дверь и вернулся к себе в комнату в настроении довольно-таки подавленном. Он не мог не признаться самому себе: вопреки своим принципам, он все-таки питал надежду на то, что Мэри ждет более обеспеченное и да, более светлое будущее благодаря малому неприметному осколку от необъятной громады дядиного состояния. Эта надежда, если, конечно, тут уместно такое слово, теперь развеялась в дым. Но и это было далеко не худшее. Доктор ни минуты не сомневался, что поступил правильно, решительно воспротивившись самой мысли о браке между Мэри и ее кузеном; ему было ясно как божий день – никакие земные соображения не заставили бы Мэри вручить свою судьбу такому человеку. Но правильно ли он поступил, не позволив ей увидеться с дядей? Как ему оправдаться перед самим собою, если тем самым он ее ограбил и лишил наследства, учитывая, что двигал им эгоистический страх, как бы миру не сделалось известно, что у нее, до сих пор всецело принадлежавшей ему, есть и другие родственники? Доктор Торн от ее имени отверг богатство – оно-де ничего не стоит, и однако ж с той самой минуты ежечасно размышлял, сколь ценным оказалось бы это богатство для Мэри. Так что, когда сэр Роджер заявил доктору на прощанье, что тот оставил Мэри без гроша, издевка попала в цель – Торн был больно задет.

На следующее утро, осмотрев больного и убедившись, что конец уже недалек и стремительно приближается, доктор отправился в Грешемсбери.

– Долго еще, дядя? – спросила его племянница печально, когда он собрался назад в Боксолл-Хилл.

– Недолго, Мэри; не жалей для него нескольких последних часов жизни.

– Не буду, дядя. Больше ни слова не скажу. А сын его с ним? – И Мэри, словно из чувства противоречия, засыпала доктора вопросами про Луи Скэтчерда.

– Как думаете, дядя, он женится?

– Очень на это надеюсь, родная.

– И будет ужасно богатым?

– Да, со временем он будет очень богат.

– И баронетом станет, да?

– Станет, родная.

– Дядя, а он какой?

– Какой? Я к молодым людям не приглядываюсь. Он рыжеволос.

– Дядя, посмотрим правде в глаза, описания вам совсем не даются. Если бы я на него только пять минут посмотрела, я бы тотчас составила подробный портрет, а вы, взявшись описывать собаку, скажете только, какого цвета у нее шерстка.

– Ну хорошо, он невысок.

– Вот именно, так я могла бы сказать, что у миссис Амблби есть рыженький песик. Жаль, что я так и не познакомилась с этими Скэтчердами, дядя. Меня просто восхищают люди, способные трудом пробить себе дорогу в жизни. А узнать сэра Роджера мне так и не довелось.

– Теперь уже поздно, Мэри.

– Да, наверное. Мне его так жаль. А леди Скэтчерд милая?

– Она превосходная женщина.

– Надеюсь, однажды я хоть с ней познакомлюсь. Вы, дядя, туда сейчас, можно сказать, переселились, а обо мне в разговоре с ними хоть раз упоминали? Если да, передайте от меня леди Скэтчерд, как я ей сочувствую.

Тем вечером доктор Торн вновь оказался наедине с сэром Роджером. Больной был куда спокойнее и, по всему судя, уже не терзался, как прошлой ночью. Он ни словом не обмолвился ни о завещании, ни о Мэри Торн, но доктор знал, что Уинтербоунз и помощник барчестерского нотариуса провели в спальне больного почти весь день. Доктору было хорошо известно, что великий предприниматель привык делать самую важную работу руками этих послушных орудий, и он не сомневался, что завещание переписано. Более того, Торну казалось весьма вероятным, что, когда завещание вскроют, оно окажется совершенно иным во всех его положениях и разделах, нежели то, что сэр Роджер пересказывал ему ранее.

– Луи – малый смышленый, – промолвил сэр Роджер, – ну то есть ему палец в рот не клади. Он состояние не разбазарит.

– У него хорошие природные задатки, – подтвердил доктор.

– Превосходные, просто превосходные, – продолжал отец. – Он многого добился бы, очень многого, если бы только удалось удержать его от вот этого, – и сэр Роджер приподнял над туалетным столиком пустой стакан. – Что за жизнь открылась бы перед ним! И все перечеркнуть ради вот этого! – С этими словами он швырнул стакан через всю комнату. – Ох, доктор! Если бы только можно было начать все сначала!

– Полагаю, мы все этого хотим, Скэтчерд.

– Нет, вот вы не хотите. У вас и шиллинга за душою нет, и однако ж вы ни о чем не жалеете. Я стою полмиллиона и сожалею обо всем… обо всем… обо всем!

– Не следует вам предаваться таким мыслям, Скэтчерд, не надо так думать. Вчера вы говорили мистеру Кларку, что вы в мире с самим собою.

Мистером Кларком звался священник, посетивший сэра Роджера.

– Конечно, так я и сказал. А что еще я мог ответить, когда он спросил? Невежливо было бы заявить ему, что его время и все его слова потрачены зазря. Но, Торн, поверьте, когда у человека на сердце тяжко… тяжко… невыносимо тяжко, в последнюю минуту несколько напутственных слов от священника ничего не поправят.

– Да умилосердится над вами Господь, друг мой! Если вы обратитесь к Нему, если задумаетесь о Нем, Он сжалится над вами.

– Ну, я, конечно, попытаюсь, доктор, но лучше бы начать все с начала. Вы ведь приглядите за старухой ради меня, правда?

– Вы про леди Скэтчерд?

– Леди Черт-Ее-Подери! Если что и способно сейчас меня взбесить, так это дурацкое титулование – ну какая из нее леди-то? Да когда я из тюряги вышел, у бедняжки на ногах и башмаков годящих не было! Ну да это не ее вина, Торн, она здесь ни при чем. Она об этой ерунде никогда не просила.

– Она всегда была вам превосходной женой, Скэтчерд, и более того, она превосходная женщина. Она мой близкий друг, и я ее не оставлю.

– Спасибо вам, доктор, вот спасибо. Да, она всегда была хорошей женой – такая больше подходит бедняку, чем богатею; да только судьба распорядилась по-своему. Вы ведь не дадите ее в обиду, правда, Торн?

Доктор Торн снова заверил больного, что пока он жив, у леди Скэтчерд есть по меньшей мере один верный друг; однако, давая такое обещание, он постарался ни разу не упомянуть оскорбительный титул.

– Вы ведь будете с ним рядом – всегда, когда сможете, правда? – снова спросил баронет, полежав молча с четверть часа.

– С кем? – переспросил доктор, стряхивая с себя сон.

– С моим бедным мальчиком – с Луи.

– Буду, если он мне позволит, – заверил доктор.

– И, доктор, если только заметите, что он тянет к губам стакан, выбейте этот стакан у него из рук, даже если заодно и зуб-другой вышибете. Как только такое увидите, Торн, расскажите ему об отце – расскажите, чего достиг бы его отец и кем мог бы стать, кабы не бренди; расскажите, что отец его помер как распоследняя скотина, а все потому, что не мог удержаться от выпивки.

Таковы, о читатель, были последние слова, произнесенные сэром Роджером Скэтчердом. Едва договорив, он приподнялся на постели в неистовом порыве, как накануне вечером. В тот же самый миг его снова разбил паралич, и еще до девяти утра все было кончено.

– Ох, муж мой, милый, любимый муж мой! – причитала вдова, в приступе горя позабыв обо всем, кроме той любви, что соединила их во дни молодости. – Самый лучший, умница мой, светлая головушка!

Спустя несколько недель сэр Роджер был со всей торжественностью и пышностью погребен на кладбище Барчестерского собора. Над могилой вскорости поставили памятник: на нем был изображен сам сэр Роджер, обтесывающий гранитную глыбу с помощью зубила и киянки, в то время как его орлиный взгляд, презрев столь смиренный труд, устремлялся к некоему сложному математическому инструменту, помещенному над его головой. Если бы сам сэр Роджер видел этот памятник, он, вероятно, заявил бы, что ни один уважающий себя рабочий, занимаясь делом, по сторонам глазеть не станет – так недолго и палец себе оттяпать.

Сразу после похорон огласили завещание, и доктор Торн обнаружил, что все его положения в точности таковы, как пересказывал ему сэр Роджер несколькими месяцами ранее. Ничего не поменялось; документ даже не разворачивали с тех пор, как был добавлен странный кодицил, в котором говорилось, что доктору Торну – и только ему одному – известно, кто именно является старшим ребенком единственной сестры завещателя. В то же время, впрочем, был назначен душеприказчик наряду с доктором Торном – некий мистер Сток, известный железнодорожник, а сам доктор Торн получил по завещанию скромную сумму в одну тысячу фунтов. За леди Скэтчерд был закреплен пожизненный доход – тысяча фунтов в год.