Добравшись до Боксолл-Хилла, доктор Торн обнаружил, что мистер Рирчайлд из Барчестера прибыл туда раньше него. Бедная леди Скэтчерд, когда ее мужа хватил удар, в смятении не знала, что и делать. Она, конечно же, сразу послала за доктором Торном, но подумала, что опыта и познаний одного врача перед лицом такой серьезной опасности недостаточно. Она понимала, что взывать к доктору Филгрейву бесполезно – приехать в Боксолл-Хилл его не заставишь никакими уговорами, и поскольку в мире Барчестера мистер Рирчайлд считался светилом второй величины после этого великого человека, пусть и намного ему уступающим, она обратилась за подмогой к нему.

Рирчайлд был приверженцем и смиренным другом доктора Филгрейва и все исходящее от барчестерского доктора обыкновенно воспринимал как истинный свет эскулапова фонаря. Так что, безусловно, с доктором Торном он враждовал. Однако он был благоразумен, рассудителен, обременен большой семьей, в профессиональные распри предпочитал не ввязываться, понимая, что доктора-друзья куда полезнее докторов-врагов, и не имел привычки за кого-либо вступаться себе во вред. Разумеется, он, как и все «медицинское сообщество» (во всяком случае, все медицинское сообщество Барсетшира), не остался в неведении о том, какому страшному оскорблению подвергся его друг, и частенько выражал свое сочувствие доктору Филгрейву и возмущался непрофессиональными методами доктора Торна. Но сейчас, в преддверии встречи с доктором Торном, он подумал, что репутация грешемсберийского Галена, во всяком случае, не хуже, чем у барчестерского, что первый, по всей видимости, идет в гору, а второго кое-кто уже считает пережитком прошлого, и потому мудро решил, что ему представляется замечательный случай подружиться с доктором Торном.

Бедная леди Скэтчерд подозревала про себя, что доктор Филгрейв и доктор Рирчайлд всегда заодно, и отчасти побаивалась, что выйдет скандал. Так что, пока доктор Торн еще не приехал, она попыталась сыграть роль миротворца.

– О леди Скэтчерд! Я глубоко уважаю доктора Торна, – заверил доктор Рирчайлд, – бесконечно уважаю… опытнейший врач… иногда, конечно, чуть резковат и, пожалуй, немного упрям. Но что с того? Все мы не без недостатков, леди Скэтчерд.

– Ох да, ваша правда, мистер Рирчайлд.

– Вот взять хоть моего друга Филгрейва, леди Скэтчерд. Он такого на дух не переносит. А мне кажется, тут он неправ; так я ему прямо в глаза и говорю. – Здесь доктор Рирчайлд погрешил против истины; никогда еще он не отваживался указать доктору Филгрейву, что тот хоть в чем-то неправ. – Терпимее надо быть, терпимее. Доктор Торн – превосходный человек, превосходный в своем роде, леди Скэтчерд.

Этот небольшой разговор состоялся уже после того, как мистер Рирчайлд побывал у больного в первый раз; какие меры были приняты безотлагательно, чтобы облегчить муки страдальца, описывать нет нужды. Побуждения у доктора были самые благие, и, вероятно, меры эти отдаляли скорбный день ничуть не менее действенно, нежели все те, которые предложил бы доктор Филгрейв или даже сам великий сэр Омикрон Пи.

И вот приехал доктор Торн.

– Ох, доктор, доктор! – воскликнула леди Скэтчерд, чуть ли не бросаясь ему на шею в прихожей. – Что ж нам делать-то? Что ж делать? Плох он, до чего плох!

– Он говорит?

– Нет, ни словца. Раза два промычал что-то, бедолага, да только ничегошеньки-то не разобрать… ох, доктор! Доктор! С ним еще никогда так не было.

Нетрудно было понять, на кого леди Скэтчерд возлагает последнюю надежду в том, что касается врачебного искусства.

– Здесь мистер Рирчайлд, он его осмотрел, – продолжала она. – Мне подумалось, лучше сразу двоих вызвать, а то как бы чего не стряслось. Он что-то сделал, не знаю, что. Но, доктор, скажите мне правду, всю как есть; уж вы-то ничего от меня скрывать не станете.

Доктор Торн поднялся наверх и в свой черед осмотрел больного, и если бы он исполнил просьбу леди Скэтчерд буквально, то сразу сказал бы ей, что положение безнадежно. Однако ж духу у него не хватило, и он напустил туману, как это водится у врачей, говоря, что «есть повод для опасений, есть веский повод для опасений; к сожалению, есть очень веский повод для серьезных опасений».

Доктор Торн пообещал подежурить у постели больного эту ночь и, по возможности, следующую тоже, и леди Скэтчерд забеспокоилась, что ей делать с мистером Рирчайлдом. Тот ведь тоже заявил с похвальным врачебным человеколюбием, что, несмотря на все неудобства, останется до утра. «Если в опасности жизнь такого человека как сэр Роджер Скэтчерд, все прочее отступает на задний план. Я, разумеется, не допущу, чтобы тяжкое бремя целиком и полностью легло на плечи моего друга доктора Торна; в любом случае я тоже проведу ночь у постели больного. Может быть, к утру что-то изменится».

– Послушайте, доктор Торн, – промолвила ее милость, вызвав доктора в кладовку, где они с Ханной отсиживались, когда их помощь не требовалась наверху, – вы заходите, доктор, заходите, а вы не могли бы сказать тому, другому, что он нам тут здесь больше не надобен… ну, пожалуйста!

– Кому сказать? – не понял доктор.

– Ну как же, мистеру Рирчайлду. Может, он бы и уехал, а?

Доктор Торн объяснил, что мистер Рирчайлд, безусловно, волен уехать, если захочет, но этикет ни в коем случае не дозволяет одному врачу заявлять другому, чтобы тот покинул дом. Так что мистеру Рирчайлду было дозволено разделить славу той ночи.

Между тем дар речи к больному не вернулся, но вскоре стало очевидно, что Природа прилагает все силы для еще одного, последнего рывка. Время от времени сэр Роджер постанывал и бормотал что-то, словно бы находясь в сознании: казалось, он пытается заговорить. Постепенно он приходил в себя – во всяком случае, настолько, чтобы ощутить боль, и доктор Торн начал уж было думать, что печальный финал на какое-то время откладывается.

– Поразительно крепкая конституция, а, доктор Торн? Поразительная! – отметил мистер Рирчайлд.

– Да, сильный человек.

– Силен как бык, доктор Торн. Господи, чего бы он только ни достиг, если бы дал себе шанс! Вы ведь его конституцию хорошо знаете.

– Да, неплохо. Я его лечащий врач вот уже много лет.

– Небось пил мертвецки – с бутылкой не расставался, а?

– Безусловно, воздержанностью он не отличался.

– Мозг, сами видите, полностью разрушен, и от слизистой желудка ничего не осталось, и однако ж как организм борется… любопытный случай, не так ли?

– Печально видеть, что такой могучий интеллект уничтожен алкоголем.

– Очень, очень печально. Доктору Филгрейву было бы небезынтересно понаблюдать за этим случаем. Филгрейв, он большая умница, ну, в своем роде, сами понимаете.

– Не сомневаюсь, – согласился доктор Торн.

– Не то чтоб он с таким случаем на данной стадии справился бы… он, сами понимаете, не вполне… не вполне… наверное, не вполне идет в ногу со временем, если можно так выразиться.

– У него обширная практика в провинции, – обронил доктор Торн.

– О да, весьма – весьма обширная, он кругленькую сумму скопил, наш старина Филгрейв. У него на счету тысяч шесть, а для городишки вроде Барчестера это хорошие деньги.

– Да, несомненно.

– Я Филгрейву так и говорю: снимите шоры с глаз, учиться никогда не поздно – всегда найдется что-нибудь новенькое, что стоит перенять. Но нет, не верит. Отказывается признавать, что в новых идеях есть хоть что-то полезное. А ведь так и за бортом оказаться недолго – верно, доктор?

Но тут их снова позвали к больному.

– Он держится молодцом – просто молодцом, – обратился мистер Рирчайлд к леди Скэтчерд. – Есть все основания надеяться, что он оправится; все основания к тому есть, верно, доктор?

– Да, оправится, но надолго ли, трудно сказать.

– Да-да, конечно же, сказать трудно, ну то есть трудно сказать с полной уверенностью, но наш больной держится молодцом, леди Скэтчерд, – учитывая все обстоятельства.

– Сколько вы ему дадите, доктор? – спросил мистер Рирчайлд новообретенного приятеля, когда они вновь остались одни. – Дней десять? Я бы сказал, десять дней, или от десяти до четырнадцати, не больше, но думается, дней десять он еще протянет.

– Возможно, – отозвался доктор. – Мне бы не хотелось ничего утверждать с точностью до дня.

– Нет, конечно же, нет. Мы и не можем ничего утверждать с точностью до дня, но я бы предположил, десять дней, а что до выздоровления, сами понимаете…

– О выздоровлении не идет и речи, – угрюмо кивнул доктор Торн.

– Совершенно верно, совершенно верно; от слизистой желудка ничего не осталось, сами видите; мозг разрушен, а вы заметили перипороллиды? В жизни не видывал, чтоб они так распухли, а уж когда перипороллиды увеличены…

– Да, сильный отек; так всегда бывает, когда паралич вызван неумеренным потреблением алкоголя.

– Всегда, всегда; я всегда это замечал; перипороллиды в таких случаях всегда сильно увеличены; прелюбопытный случай, не правда ли? Как бы мне хотелось, чтобы Филгрейв своими глазами это видел. Но, я так понимаю, вы с Филгрейвом не вполне… эгм?

– Нет, не вполне, – подтвердил доктор Торн. Вспомнив о своем последнем разговоре с доктором Филгрейвом и о том, как этот джентльмен бушевал в прихожей, доктор не сдержал улыбки, несмотря на то, что повод не располагал к веселью.

Леди Скэтчерд, невзирая на все уговоры, отказалась идти спать, но оба доктора согласились прилечь, и каждому отвели по комнате слева и справа от спальни больного. При таких-то надежных стражах что дурного могло с ним случиться? «Молодцом держится, леди Скэтчерд, просто молодцом», – заверил напоследок мистер Рирчайлд, выходя за двери.

А доктор Торн, взяв леди Скэтчерд за руку, увел ее в соседнюю комнату и сказал правду.

– Леди Скэтчерд, – проговорил он как можно мягче (а голос его при необходимости звучал мягко и сочувственно), – леди Скэтчерд, оставьте надежду. Было бы жестоко вас обманывать… надеяться не на что.

– Ох, доктор! Ох, доктор!

– Милый мой друг, надежды нет.

– Ох, доктор Торн! – воскликнула жена, смятенно вглядываясь в лицо доктора; она еще не до конца осознала смысл его слов, оглушенная обрушившимся на нее ударом.

– Дорогая леди Скэтчерд, разве не лучше вам знать правду?

– Ох, наверное, лучше… ох да, ох да, ах, боже мой, боже мой, ах, беда! – И она принялась раскачиваться взад и вперед на стуле, утирая передником глаза. – Что же мне делать? Ох, что делать-то?

– Уповать на Господа, леди Скэтчерд; только Он поможет вынести такое горе.

– Да, да, да, наверное. Ах, боже мой! Ах, боже мой! Но, доктор Торн, неужто ж у него ни шанса нет? – ну должно ж быть хоть полшанса-то? Тот, второй, говорит, ему прям получшало.

– Боюсь, что нет… насколько я могу судить, надеяться не на что.

– Тогда зачем этот балабол врет бедной женщине? Ах, боже мой, боже мой, боже мой! Ох, доктор! Доктор! Что ж мне делать? Что ж мне делать-то? – И бедная леди Скэтчерд, сломленная горем, залилась слезами как великовозрастная школьница.

И однако ж что хорошего видела она от мужа, чтобы так о нем рыдать? Не заживет ли она куда счастливее теперь, когда исчезнет вечная причина всех ее тревог и горестей? Ведь она была рабыней, а теперь станет свободной женщиной! Не начнет ли она наконец вкушать от радостей жизни? Что такого полезного и доброго сделал ей этот грубый тиран? С какой стати ей так рыдать о нем в приступе самого искреннего горя?

Мы много наслышаны о веселых вдовушках, и злоязычный свет частенько шутит о супружеских раздорах как о причине, по которой женщины с надеждой подумывают о будущем вдовстве. Но житейские шутки не что иное, как клевета. В наших повседневных остротах мы приписываем друг другу пороки, в которых не повинны ни мы сами, ни наши соседи, ни наши друзья, ни даже наши враги. Нас хлебом не корми, дай посплетничать о семейных неурядицах миссис Грин, что сидит справа от нас, или шепнуть, что миссис Янг слева от нас, по слухам, поднимает руку на своего супруга и повелителя. Какое право имеем мы выдвигать подобные обвинения? Что такого мы видели своими глазами на нашем собственном жизненном пути, чтобы поверить, будто женщины – сущие дьяволицы? Конечно, изредка попадаются и Ксантиппы, но Имогены встречаются на каждом шагу. Леди Скэтчерд, невзирая на все обстоятельства ее жизни, как раз и была одной из таких Имоген.

– Надо послать в Лондон за Луи, – посоветовал доктор.

– Уже послали, доктор, сегодня ж и послали. Телеграмму отправили. Ох, боже мой, ох, боже ты мой! Бедный мальчик, как же он теперь? А я-то… я ж совсем не знаю, как с ним справляться-то, знать не знаю и не понимаю! – Вот так, горестно причитая, она просидела, раскачиваясь туда-сюда, всю ночь, время от времени утешаясь оказанием какой-нибудь несложной услуги в комнате больного.

Ночь для сэра Роджера прошла примерно так же, как и день, вот только он, по-видимому, мало-помалу приходил в сознание. Наутро наконец-то удалось втолковать мистеру Рирчайлду, что его не хотят дольше отрывать от барчестерской практики, а около полудня доктор Торн тоже уехал, обещав вернуться вечером и снова остаться в Боксолл-Хилле до утра.

Днем сэр Роджер очнулся – у постели его стоял сын. Луи-Филипп Скэтчерд – или просто Луи – был ровесником Фрэнка Грешема. Но более непохожих друг на друга внешне юношей не нашлось бы в целом свете. Притом что его отец и мать отличались крепким телосложением и несокрушимым здоровьем, Луи был невысок и тщедушен, а теперь и вовсе имел вид болезненный и чахлый. Фрэнк, воплощение здоровья и силы, при всей его мужественности никоим образом не казался преждевременно повзрослевшим, ни внешне, ни по поведению. А вот Луи Скэтчерд выглядел четырьмя годами его старше. В пятнадцать лет мальчика отправили в Итон; отец полагал, что это наиболее быстрый общепринятый способ сделать из него джентльмена. Там Скэтчерд-младший не то чтобы совсем не преуспел в достижении желанной цели – затесаться в компанию джентльменов. У него было больше карманных денег, чем у любого другого мальчика в школе, а врожденная наглость позволила ему утвердиться среди ровесников. Так что он снискал некоторую популярность даже среди тех, кто сознавал и частенько говорил друг другу, что молодой Скэтчерд не годится им в товарищи, кроме как на крикетном поле или на гребных гонках. В этом отношении мальчишки почти столь же переборчивы, как и взрослые, и хорошо понимают разницу между близким и широким окружением. У Скэтчерда в школе было много приятелей, которые охотно поплыли бы с ним до Мейденхеда в одной лодке, но ни один из них не стал бы рассказывать ему о сестре.

Скэтчерд безмерно гордился успехами сына и изо всех сил поощрял их, соря деньгами в «Кристофере» всякий раз, как наезжал в Итон. У мальчиков эта практика возражений не вызывала, зато учителей отнюдь не радовала. По правде сказать, суровые наставники юношества не жаловали ни самого Скэтчерда, ни его отпрыска. Наконец сочли необходимым избавиться от обоих – и Луи не замедлил дать к тому повод, надравшись дважды за неделю. На второй раз нарушителя исключили, и их с сэром Роджером в Итоне больше не видели, хотя обсуждали еще долго.

Однако двери университетов для Луи-Филиппа оставались по-прежнему открыты, и еще до достижения восемнадцати лет он поступил джентльменом-коммонером в колледж Святой Троицы. А поскольку он был к тому же старшим сыном баронета и располагал почти неограниченными средствами, он некоторое время блистал и там.

Блистал, да, но неверным светом, можно даже сказать, жутковатым мертвенно-бледным отбликом. Те самые мальчишки, которые угощались обедом за счет его отца в Итоне и гоняли с Луи по Темзе на его лодке-четверке, понимали, что не стоит водить с ним компанию в Кембридже теперь, когда они облеклись вtoga virilis[6]. Они ничуть не меньше прежнего любили пошалить, повеселиться и покуролесить – даже еще больше, учитывая, что возможностей у них прибавилось, но они уже осознали, что сотоварищей по озорным проделкам надо выбирать осмотрительнее. Так что теперь былые итонские приятели Луи Скэтчерда держались с ним подчеркнуто холодно.

Но и в Кембридже молодой Скэтчерд быстро нашел себе компанию. Да и есть ли на земле такое место, где богач не купит себе друзей-приятелей? Вот только дурное это было общество – хуже во всем городе не сыщешь. Эти беспутные сквернословы, в сущности, только и делали, что беспутничали да сквернословили – они подражали жокеям не только в одежде и взирали на общепризнанных героев скачек как на верховных владык мира сего. Вот в таких кругах молодой Скэтчерд и блистал в колледже, покуда позволялось. По правде говоря, сэр Роджер, который в Итоне только поощрял сына, здесь попытался сколько-то его обуздать. Но это оказалось непросто. Если он уреза́л Луи содержание, то всего лишь вынуждал его кутить в кредит, ведь очень многие готовы были ссудить денег наследнику могущественного миллионера. Так что по истечении восемнадцати месяцев стало ясно, что опыт с университетским образованием себя не оправдал, и сэру Роджеру ничего не оставалось, кроме как забрать своего сына изalma mater[7].

Но что с ним делать дальше, сэр Роджер решительно не знал. К сожалению, никто не счел нужным научить Луи зарабатывать себе на хлеб. А ведь нет ничего труднее, чем достойно воспитать молодого человека, которому нет необходимости самому себя содержать и который не занимает четко обозначенного положения среди себе подобных. Юные герцоги и подрастающие графы осознают свои обязанности и место в жизни так же легко, как новорожденные священники и малолетние барристеры. Их положение им обеспечено; они, конечно, могут и сбиться с пути, однако ж у них есть все возможности держаться в раз и навсегда отведенных пределах. То же можно сказать и о молодых людях вроде Фрэнка Грешема. Подобных ему в мире достаточно, чтобы стоило задуматься и позаботиться об их благополучии. Но немного найдется на свете юношей в положении Луи Скэтчерда, а из этих немногих вступают в битву жизни при добрых предзнаменованиях и вовсе единицы.

Бедный сэр Роджер – притом что ему, со всеми его бесчисленными железными дорогами, раздумывать о таких вещах было некогда, – кое о чем догадывался. Он видел болезненно-бледное лицо сына, оплачивал его счета за вино, слышал о его подвигах на скачках и понимал, что все плохо, что наследнику баронетства и состояния, дающего примерно десять тысяч годовых, следовало бы добиться и большего. Но что оставалось делать сэру Роджеру? Он не мог сам присматривать за своим мальчиком, так что он нанял для Луи учителя и отослал его за границу.

Луи с учителем добрались до Берлина – поладили ли они друг с другом, описывать нужды нет. Но из Берлина сэр Роджер получил письмо, в котором наставник сообщал, что задача оказалась ему не по плечу. Он убедился, что никакого влияния на своего подопечного не имеет, а наблюдать сложа руки за жизнью, которую ведет мистер Скэтчерд, противно его совести. Учитель не мог заставить мистера Скэтчерда покинуть Берлин, но обещал оставаться там, пока не получит ответа от сэра Роджера. Так что сэру Роджеру пришлось бросать масштабные строительные работы по правительственному заказу, которые он вел на южном побережье, и мчаться в Берлин – выяснять, что делать с юным дарованием.

Многообещающий отпрыск был отнюдь не глуп; кое в чем он оказался достойным противником даже для своего отца. Сэр Роджер в ярости пригрозил выгнать сына из дому без шиллинга денег. Луи, переходя от раскаяния к наглости, напомнил ему, что сэр Роджер не в силах изменить порядок наследования баронетства; пообещал взяться за ум, заявил, что набедокурил не больше, чем другие богатые юнцы, и намекнул, что учитель – нетерпимый, чопорный осел. Отец с сыном вместе возвратились в Боксолл-Хилл, и три месяца спустя мистер Скэтчерд обосновался в Лондоне.

Исправиться Луи-Филипп не исправился, зато научился вести себя ловчее. При нем не было учителя – никто не следил за его поведением, никто на него не жаловался, а у Луи хватало здравого смысла не доходить до полного разорения. Да, шулерам и аферистам частенько удавалось его пощипать, но, при всей своей молодости, он повидал свет достаточно, чтобы не позволять грабить себя открыто, а поскольку грабили его не открыто, отец в каком-то смысле им даже гордился.

Однако ж приходили известия – по крайней мере в последнее время, – глубоко ранившие сэра Роджера: известия о сыновнем пороке, который никак нельзя было не отнести на счет дурного отцовского примера. Дважды несчастную мать призывали к одру болезни ее единственного дитяти: тот лежал и бредил во власти страшного безумия, которым возмущенный разум карает тело! Дважды ему диагностировали белую горячку, и дважды его отцу говорили, что если юноша не изменит образ жизни, то вряд ли проживет долго.

Нетрудно догадаться, что сэр Роджер был глубоко несчастен. Какое уж тут счастье, если лежишь в постели с бутылкой бренди под подушкой, в спокойные минуты размышляя, что и сын наверняка прячет под подушкой бутылку бренди! Но сэр Роджер был не из тех, кто жалуется вслух. Хоть он не умел обуздывать ни себя, ни своего наследника, он страдал молча – так и страдал молча до тех пор, пока, осознав, что умирает, не сказал несколько слов своему единственному другу.

Луи Скэтчерд был не глуп и от природы, вероятно, порочностью не отличался, но он пожинал плоды худшего воспитания, что только сумела дать ему Англия. Выпадали в его жизни минуты, когда он чувствовал, что для него открыта более благая и благородная, нет, более счастливая стезя, нежели та, которую он выбрал. Время от времени он задумывался о том, что могли бы дать ему деньги и титул; он с завистью глядел на славные деяния своих сверстников, мечтал о тихих радостях, о любящей жене, о доме, куда можно было бы пригласить друзей – не жокеев и не пьяниц; обо всем об этом мечтал он в недолгие периоды вынужденной трезвости, но мечта эта только повергала его в уныние.

Так говорила о себе лучшая сторона его характера, а худшая, вероятно, проявлялась из-за того, что Луи был далеко не глуп. Он имел бы больше надежды на спасение в этом мире – возможно, что и в ином тоже, – уродись он дураком. Но нет, дураком он не был, уж его-то вокруг пальца не обвести, нет, не на таковского напали; он хорошо знал цену шиллингу – лучше многих других; знал, как сберечь шиллинги и как их потратить. Он якшался с шулерами и тому подобным сбродом, потому что шулера и жулики пришлись ему по вкусу. Но он всякий день, нет, всякий час похвалялся про себя, а частенько и вслух, что пиявки, к нему присосавшиеся, много крови из него не выпьют. Он сорил деньгами, но сорил так, чтобы все удовольствие от этих трат доставалось ему. Ушлый, хваткий, себе на уме, он освоил все гнусные хитрости и уловки, практикуемые людьми того пошиба, среди которых вращался. В двадцать один год он был одиознейшим из одиозных персонажей – беспутным скрягой.

Он был невысок ростом, от природы недурно сложен, но в силу разгульного образа жизни склонен к болезненной худобе – этим своим телесным свойством он любил хвастаться, уверяя, что ему нетрудно поддерживать вес в семь стоунов и семь фунтов «безо всяких дурацких диет». Однако ж этим своим дарованием он пользовался нечасто: для верховой езды у него были слишком расшатаны нервы. Волосы его отливали темной рыжиной; он носил рыжие усы и рыжую бороду, подстриженную на американский лад. Да и в голосе его слышался гнусавый выговор янки, нечто среднее между американским биржевым маклером и английским конюхом; взгляд был остер и цепок, холоден и хитер.

Вот какого сына сэр Роджер обнаружил у изголовья своей кровати, когда впервые пришел в себя. Не следует думать, будто сэр Роджер смотрел на него нашими глазами. Он видел в Луи свое единственное дитя, наследника своего богатства, будущего носителя своего титула, самое трогательное напоминание о тех минувших днях, когда он жил куда беднее и куда счастливее. Хорош этот мальчик или плох, другого-то у сэра Роджера не было, и отец все еще не терял надежды, когда все прочие считали, что надеяться не на что.

Леди Скэтчерд тоже любила сына безоговорочной материнской любовью, а вот Луи всегда стыдился матери и отдалился от нее, насколько возможно. А ее сердце, пожалуй, полнилось любовью едва ли не более горячей к молочному сыну – к Фрэнку Грешему. Фрэнка она видела редко, но когда видела, тот никогда не отказывал ей в сыновнем объятии. Лицо его светилось радостной, искренней сердечностью, которая неизменно располагала к нему женщин, и бывшая кормилица смотрела на него как на избранника фортуны. И хотя леди Скэтчерд редко вмешивалась в денежные дела супруга, пару раз она осмелилась намекнуть, что была бы счастлива, если бы молодому сквайру что-нибудь отказали по завещанию. Однако ж сэр Роджер явно не стремился осчастливить жену таким способом.

– А, Луи! Это ты? – выговорил сэр Роджер, проглатывая едва ли не половину слогов; через день-другой голос к нему вернулся, но сейчас он с трудом мог разомкнуть челюсти и цедил слова сквозь зубы. Впрочем, он сумел-таки вытащить руку и положить ее поверх стеганого одеяла, чтобы сын ее пожал.

– Да вы, папаша, молодцом, – похвалил сын, – через пару деньков, глядишь, совсем оклемаетесь, так, папаша?

«Папаша» улыбнулся жутковатой улыбкой. Он хорошо понимал, что по эту сторону могилы уже не «оклемается». Однако прямо сейчас ему много говорить не хотелось, так что он удовольствовался тем, что просто держал сына за руку. Он немного полежал в этом положении, затем, с трудом перевернувшись на бок, запустил руку туда, где обычно прятался его злейший враг. Но теперь сэр Роджер был слишком слаб, чтобы свободно распоряжаться собой; он наконец-то, хотя и слишком поздно, оказался пленником сиделок и докторов, и бутылку убрали.

Вошла леди Скэтчерд и, видя, что муж ее пришел в сознание, не могла не подумать, что доктор Торн ошибся, не могла не поверить, что надежда все-таки есть. Она бросилась на колени у кровати, разрыдалась и, взяв руку сэра Роджера в свои, покрыла ее поцелуями.

– Ну, началось! – пробурчал сэр Роджер.

Впрочем, недолго давала она волю чувствам: доктора загодя объяснили ей, чем подкрепить силы больного, как только тот очнется, и леди Скэтчерд споро взялась за дело. Приготовив все, что нужно, она поднесла к губам мужа чашку и влила ему в рот несколько капель, но тот вскорости недвусмысленно дал понять, что питье столь невинного свойства принимать внутрь отказывается.

– Мне б капелюху бренди – глоточек, не больше, – промолвил сэр Роджер, не то приказывая, не то умоляя.

– Ах, Роджер! – запротестовала леди Скэтчерд.

– Самую капельку, Луи, – воззвал больной к сыну.

– От одного глоточка вреда не будет; тащи, мать, бутылку, – распорядился сын.

После недолгих препирательств бутылку все-таки принесли, и Луи отмерил в чашку примерно с полбокала – на его взгляд, совсем немного. Сэр Роджер, хоть и был крайне слаб, умудрился-таки толкнуть сына под руку, тем самым сильно увеличив дозу.

– Ха-ха-ха! – расхохотался больной и жадно осушил чашку.