На первых же страницах сего труда говорилось, что героем нашим станет доктор Торн, однако может показаться, будто мы о нем позабыли. Мы ничего о нем не слышали с того самого вечера, когда он ушел спать, так и не разделив с Мэри лежащее у него на душе тяжкое бремя.

Тогда лето стояло в разгаре, а теперь наступила весна, и за прошедшие месяцы доктор ни единой минуты не был счастлив. Тем вечером, как мы уже рассказывали, он прижал племянницу к сердцу, но так и не заставил себя открыть ей то, что она непременно должна была знать. Как последний трус, доктор отложил горький разговор до утра – и за всю ночь глаз не сомкнул.

Но когда настало утро, откладывать тяжкую обязанность и дальше было нельзя. Леди Арабелла дала доктору понять, что отныне его племянница – нежеланная гостья в Грешемсбери, и ни в коем случае не следовало допускать, чтобы Мэри вошла в ворота имения, не зная о вердикте леди Арабеллы. Так что доктор рассказал племяннице все как есть после завтрака, прогуливаясь с ней по садику рука об руку.

Он был просто потрясен тем, как спокойно и сдержанно – нет, прямо-таки невозмутимо – Мэри выслушала его новости. Да, она побледнела; доктор почувствовал, что пальчики ее чуть дрогнули в его руке; заметил, что и голос ее на миг прервался, но ни одного злого слова не слетело с ее губ, и она даже не стала опровергать обвинение, которое некоторым образом содержала в себе просьба леди Арабеллы. Доктор знал – или думал, что знает… нет, конечно же, знал доподлинно, что никакой вины на Мэри нет, что она, во всяком случае, ничем не поощряла ухаживания молодого наследника, и тем не менее он ожидал, что девушка примется оправдываться. Но нет, ничего подобного.

– Леди Арабелла права, – промолвила девушка, – совершенно права. Если она страшится чего-то в этом роде, лишняя осторожность не повредит.

– Леди Арабелла заносчивая эгоистка и с чужими чувствами не считается, – отрезал доктор. – Ей дела нет до того, как глубоко она ранит ближнего, если это послужит к ее собственной выгоде.

– Меня ей ранить не удастся, дядя, да и вас до поры тоже. Я отлично проживу и без визитов в Грешемсбери.

– Но невозможно стерпеть, что она посмела бросить тень на репутацию моей любимицы.

– На меня, дядя? Никакой тени на мою репутацию она не бросает. Фрэнк повел себя глупо; я ничего вам не рассказывала, потому что не хотела тревожить вас по такому пустяку. Но раз леди Арабелла считает нужным вмешаться, я не вправе ее осуждать. Он наговорил такого, чего говорить не стоило; он поступил неумно. Дядя, вы же понимаете, что я не могла этого предотвратить.

– Так пусть она и отсылает его, а не тебя; пусть его и выгоняет.

– Дядя, он ее сын. Как может мать вот так взять и выгнать родного сына из дому? Вы ведь меня бы не выгнали, дядя?

В ответ доктор Торн обвил рукой ее талию и привлек девушку к себе. Он считал, что с ней обошлись дурно, и однако ж теперь, когда Мэри непонятно почему приняла сторону леди Арабеллы, не очень понимал, как представить дело именно в таком свете.

– Кроме того, дядя, Грешемсбери в каком-то смысле принадлежит ему, как его можно изгнать из отчего дома? Нет, дядя, я не буду больше там бывать, да и дело с концом. Пусть знают, что навязываться им я не стану.

И Мэри с безмятежным челом твердой походкой ушла в дом и принялась заваривать чай.

А что же она испытывала на самом деле, когда так выспренно заявила доктору, что Фрэнк повел себя глупо? Одних лет с Фрэнком, Мэри была столь же чувствительна, хотя лучше умела свои чувства скрывать – как подобает всем женщинам; природа одарила ее столь же горячим сердцем, столь же кипучей кровью, в душе она точно так же мечтала о том, чтобы рядом был кто-то любимый и близкий. Фрэнк повел себя глупо, открыто признавшись в своей страсти. Ей подобное сумасбродство вменить в вину было нельзя. Но была ли она так уж неуязвима для иного сумасбродства? Неужто сердце ее молчало, пока она шла рядом с ним, а он болтал разные банальные пустяки о любви? Да, все это банальности, когда читаешь о них в романах; избитые фразы для нас, когда мы беремся за перо, но ничего банального в них нет, когда их впервые слышит юная девушка на прогулке июльским вечером, напоенном сладким благоуханием.

Да и не так уж и тривиальны эти фразы, когда звучат в первый раз, или хотя бы во второй, или, может статься, в третий. Как жаль, что мы со временем пресыщаемся этим неземным наслаждением!

Если к сумасбродствам Фрэнка Мэри и прислушивалась с некоторым удовольствием, в этом она не признавалась даже себе. Но почему бы, собственно, и нет? Разве она не мечтала о любви точно так же, как и он? Разве не воплощал он в себе все, что любят девушки? Все, что девушкам пристало любить? Все, что Господь создал благородным, прекрасным, почти богоподобным, чтобы женщины, почти подобные богиням, могли полюбить? Полюбить горячо, искренне, самозабвенно, душою и телом, сердцем и волей, и разве для женщины это не достоинство? Однако ж мы склонны порицать такое чувство как позорную слабость, что с нашей стороны неразумно и противоестественно, поскольку мы рассчитываем сбыть наших дочек с рук и выдать их замуж. Когда наступает эта пора, тогда любовь вполне уместна, но до того – прежде того – в том, что касается всех этих прелюдий, которые, надо полагать, совершенно необходимы, – юной даме пристало обладать ледяным сердцем под стать речному божеству зимой.

Вот какую любовь должно испытывать девушке, прежде чем она с гордостью вложит свою руку в руку возлюбленного и согласится, чтобы двое стали единой плотью.

Мэри такой любви не испытывала. Она тоже в глубине души понимала, что за горькая неизбежность требует от Фрэнка Грешема осмотрительности. Она тоже – хотя не слышала, чтобы кто-то говорил об этом вслух – словно бы инстинктивно понимала: судьба велит ему жениться на деньгах. Размышляя об этом на свой лад, она довольно быстро убедила себя, что ей ни в коем случае не следует позволять себе влюбляться во Фрэнка Грешема. Как бы ее сердце ни склонялось к этому чувству, долг велел подавить его. Посему девушка твердо вознамерилась поступить именно так и порою тешила себя надеждой, что зарок свой исполнила.

Тяжкое то было время для доктора, и тяжкое время для Мэри. Она, конечно, заявила, что отлично проживет и без визитов в Грешемсбери, но на деле это оказалось не так-то легко. Она запросто наведывалась в Грешемсбери, сколько себя помнила, и привыкла чувствовать себя там как дома. От старых привычек отказываться больно. Если бы она уехала из деревни, все было бы иначе, а так она всякий день проходила мимо ворот, всякий день видела слуг и перебрасывалась с ними словечком-другим – слуг, которые знали ее не хуже, чем молодых барышень семьи; ежечасно общалась с Грешемсбери, если угодно. И беда не только в том, что она там больше не бывала, – все вокруг знали, что она внезапно перестала там бывать. Да, она могла прожить без Грешемсбери, но поначалу жилось ей несладко. Он чувствовала – нет, почти слышала своими ушами, – как все до одного мужчины и женщины, мальчишки и девчонки в деревне судачат с соседями о том, что Мэри Торн больше не бывает в усадьбе из-за леди Арабеллы и молодого сквайра.

Беатрис, конечно же, пришла к ней сама. Но что могла Мэри сказать своей подруге Беатрис? Правду, конечно! Да, но не всегда так просто сказать правду, даже лучшим друзьям.

– Ты ведь навестишь нас, когда он уедет? – спросила Беатрис.

– Разумеется, нет, – отвечала Мэри, – леди Арабелле это вряд ли понравится, да и мне будет неприятно. Нет, Триша, милая, не гостить мне больше в добром старом Грешемсбери – никогда, никогда! Может статься, лет через двадцать я и пройдусь по лужайке рядом с твоим братом, вспоминая дни детства, – если, конечно, будущая миссис Грешем меня пригласит.

– Как Фрэнк только мог поступить так дурно, так бесчувственно, так жестоко? – воскликнула Беатрис.

Однако продолжать разговор в таком ключе мисс Торн не пожелала. Вина Фрэнка, его бесчувственность и жестокость ей, конечно же, виделись совсем в ином свете, нежели его сестре. В глазах Мэри подобная жестокость оправдывалась многими обстоятельствами, которые Беатрис не вполне понимала. Мэри готова была вместе с леди Арабеллой и прочими грешемсберийцами по возможности положить конец пылкой страсти Фрэнка; она никому не даст права обвинить ее в том, что она помогает сгубить молодого наследника, но она не могла согласиться, что Фрэнк поступил так уж дурно – или так уж жестоко, если на то пошло.

А потом ее навестил сквайр, и его приход оказался для девушки еще более тяжким испытанием, нежели визит Беатрис. Мэри было так трудно с ним говорить, что она предпочла бы вовсе его не видеть, и однако ж, если бы он не пришел, если бы совершенно от нее отвернулся, Мэри почувствовала бы себя задетой. Она всегда была его любимицей, всегда видела от сквайра только доброту.

– Мне страшно жаль, что так вышло, Мэри, страшно жаль, – промолвил он, выпрямляясь и сжимая ее руки в своих.

– Тут уж ничего не поделаешь, сэр, – с улыбкой отозвалась она.

– Не знаю, право, не знаю, – сказал он, – знаю лишь, что так быть не должно. Я уверен, ты ни в чем не виновата.

– Да, я не думаю, что меня есть за что винить, – проговорила она очень тихо, как будто не видит в сложившемся положении ничего исключительного. – Бывают беды, в которых никто не повинен.

– Не понимаю, как так вышло, – промолвил сквайр, – но если Фрэнк…

– Давайте не будем о нем, – с негромким смехом перебила Мэри.

– Мэри, ты знаешь, как он мне дорог, но если…

– Мистер Грешем, я бы ни за что на свете не согласилась бы стать причиной размолвки между вами и сыном.

– Но, Мэри, мне нестерпимо думать, что мы тебя из дома выгнали.

– Тут ничего не поделаешь. Со временем все наладится.

– Но тебе тут будет так одиноко.

– О! Я это как-нибудь да переживу! Здесь, мистер Грешем, «я царь великого простора» – а это дорогого стоит.

Сквайр не совсем понял, что девушка имеет в виду, но намек все-таки уловил. Леди Арабелла имела полное право изгнать ее из Грешемсбери, сквайр почитал своим долгом запретить сыну вступить в неразумный брак, Грешемы вольны бдительно и неусыпно охранять свое грешемсберийское сокровище в своих собственных владениях, но пусть остерегутся нападать на Мэри на ее территории! По первому же слову Грешемов она подчинилась открытому выражению их недовольства, поскольку своим ясным умом сразу поняла: они делают только то, что всецело одобряет ее совесть. Мэри безропотно смирилась с тем, что на нее станут показывать пальцем как на юную даму, которой отказано от дома в Грешемсбери из-за молодого сквайра. Тут она ничего изменить не могла. Но пусть Грешемы только попробуют зайти еще дальше! За пределами грешемсберийских врат она и Фрэнк Грешем, она и леди Арабелла встречались на равных: здесь каждый постоит сам за себя.

Сквайр ласково поцеловал девушку в лоб и распрощался, чувствуя, что его простили, пожалели и обласкали, в то время как это он пришел к молодой соседке с намерением простить, пожалеть и обласкать. Покидая докторский дом, он чувствовал себя неловко, но тем не менее был достаточно честен и совестлив, чтобы признать про себя: Мэри Торн – замечательная девушка. Как жаль, что Фрэнку совершенно необходимо жениться на деньгах, а бедняжка Мэри в глазах общества еще и безродный подкидыш; если бы только не это все, лучшей жены для его сына нечего было бы и желать!

С одной только Пейшенс Ориэл Мэри свободно говорила на эту тему, и даже с ней то была свобода скорее ума, нежели сердца. Она так и не сказала ни слова о своих чувствах к Фрэнку, зато сказала многое о своем положении в деревне и том, как ей необходимо держаться в тени.

– Ужасно обидно, что проступок совершил он, а наказание несешь ты, – вздохнула Пейшенс.

– О! По мне, так никакого проступка и не было, да и наказанной я себя не считаю. Вот еще! – рассмеялась Мэри.

– В любом случае итог один.

– Нет, Пейшенс, что ты! В наказании всегда есть привкус позора, а я отказываюсь считать себя опозоренной.

– Но, Мэри, тебе, хочешь не хочешь, а придется иногда видеться с Грешемами.

– Видеться с Грешемами! Да я ничуточки не возражаю против того, чтобы с ними видеться – со всеми разом или с кем-то одним. Они-то мне ничуть не опасны, дорогая моя. Это я – хищница, это им меня следует избегать. – И, помолчав немного и чуть закрасневшись, Мэри добавила: – Я и против встречи с Фрэнком ничуточки не возражаю, если случай нас однажды столкнет. Пусть Грешемы сами о себе заботятся. Я обязалась не показываться в пределах их врат – и только.

Но девушки так хорошо друг друга поняли, что Пейшенс не столько пообещала помочь Мэри, чем сможет, сколько рьяно взялась помогать, а Мэри, несмотря на всю свою браваду, очень нуждалась в помощи такой подруги, как мисс Ориэл.

Как мы уже знаем, после шестинедельного отсутствия Фрэнк вернулся домой. Никто, кроме Беатрис, так ничего и не сказал ему о новых порядках в Грешемсбери, а сам он, обнаружив, что Мэри в усадьбе нет, храбро отправился прямиком к доктору, надеясь застать ее там. Но мы уже знаем и то, что она предусмотрительно держалась от него подальше. Так она сочла нужным поступить, когда пришло время, несмотря на всю свою похвальбу, что она-де ничуточки не возражает с ним увидеться.

А потом настали рождественские каникулы, и Мэри вновь решила, что береженого Бог бережет. Понятное дело, ничего приятного в том не было. Она бы предпочла справить Рождество у дядиного очага, а не в гостях у тетушки мисс Ориэл. Более того, до сих пор рождественские праздники она проводила в Грешемсбери, ведь они с доктором входили в тамошний семейный кружок. Теперь об этом не могло быть и речи, и, возможно, Мэри впрямь стоило сменить обстановку решительно и полностью – уехать к престарелой мисс Ориэл, а не прятаться в дядиной гостиной. Кроме того, как бы она встретилась с Фрэнком в приходской церкви? Пейшенс все это отлично понимала, потому и устроила этот рождественский визит.

А потом об истории с Фрэнком и Мэри на какое-то время в Грешемсбери позабыли, так как все внимание захватил новый скандал – с участием мистера Моффата и Августы. Августа, как мы уже рассказали, держалась достойно и стоически сносила всеобщее любопытство. Впрочем, ее мученичество длилось недолго, ибо очень скоро пришли вести о подвигах Фрэнка на Пэлл-Мэлл, и тогда грешемсберийцы принялись судить и рядить о Фрэнковой выходке и об Августе уже и не вспоминали.

Поначалу рассказывали, будто Фрэнк последовал за мистером Моффатом в клуб, выволок его оттуда на Пэлл-Мэлл и там порешил на месте. Мало-помалу история менялась, пока в народе не распространилась чуть менее фантастическая версия, согласно которой мистер Моффат еще жив, но лежит где-то пластом – все кости у него переломаны. Благодаря этому приключению Фрэнк опять оказался в зените славы, а Мэри вновь отвели роль грешемсберийской героини.

– Неудивительно, что он так разозлился, – заявила Беатрис, обсуждая дело с Мэри, что было с ее стороны очень неосторожно.

– Еще бы неудивительно! Удивительно было бы, если бы он снес оскорбление безропотно. Кто бы усомнился, что он разозлится не на шутку!

– Наверное, с его стороны было не совсем правильно избить мистера Моффата, – сконфуженно промолвила Беатрис.

– Не совсем правильно, Триша? Я считаю, он был совершенно прав.

– Но зачем же было бить его так сильно, Мэри!

– Сдается мне, когда кого-нибудь бьешь, то не стоишь и не просчитываешь, как бы не перестараться. Из-за того, как поступил твой брат, он мне еще симпатичнее, и я говорю об этом со всей откровенностью – хотя, наверное, мне следовало бы язык проглотить, а, Триша?

– Не вижу, что здесь дурного, – чопорно проговорила Беатрис. – Будь вы просто друг другу симпатичны, никакой беды бы не было.

– Да неужто? – промолвила Мэри не без сарказма, – как мило это слышать от тебя, Триша, – от члена семьи, ну и ну!

– Мэри, ты отлично знаешь, что, будь моя воля…

– Да, я отлично знаю, ты образец доброты. Будь твоя воля, меня бы снова допустили в рай, верно? Но только с одной оговоркой: если заблудший ангел шепнет мне что-нибудь на ушко, вероятно, перепутав меня с существами своего чина, мне следует замкнуть слух, не внимать его шепоту и смиренно напомнить ему, что я только жалкая смертная. Уж настолько-то ты мне доверяешь, правда, Триша?

– Я тебе во всем доверяю, Мэри. Но мне кажется, что с твоей стороны очень несправедливо говорить мне такие вещи.

– В какой бы круг рая меня ни впустили, войду я только при условии, что буду считаться таким же хорошим ангелом, как и все прочие вокруг меня.

– Но, Мэри, милая, зачем высказывать все это мне?

– Затем… затем… затем… увы мне! И впрямь, зачем? Просто затем, что мне больше некому это высказать. И уж конечно, не потому, что ты этого заслуживаешь.

– А мне показалось, ты меня упрекаешь.

– Так и есть, а что мне еще остается? Я злюсь, я досадую, мне горько! Триша, ты едва ли осознаешь, в каком я положении, ты едва ли понимаешь, как со мной обходятся и что я вынуждена терпеть без единого жалобного вздоха. Ты ничего этого не видишь. А если бы видела, не удивлялась бы, что я на всех бросаюсь.

Беатрис и впрямь не видела этого в полной мере, но видела достаточно, чтобы понимать: Мэри заслуживает жалости. Так что она не назвала подругу злюкой, а порывисто обняла ее и нежно расцеловала.

А доктор все это время страдал куда больше племянницы. Он не мог жаловаться вслух, не мог заявить, что с его ягненочком дурно обходятся, и даже не мог позволить себе удовольствия открыто поссориться с леди Арабеллой, и тем не менее он находил, что это слишком жестоко: Мэри стала отверженной в глазах мира только потому, что Фрэнк Грешем изволил в нее влюбиться.

Но злился доктор в первую очередь не на Фрэнка. Конечно же, Фрэнк повел себя очень глупо, но такое сумасбродство доктор был готов извинить. А вот для холодной благопристойности леди Арабеллы он не находил оправданий.

Со сквайром доктор не обменялся ни единым словом на больную тему вплоть до того самого времени, о котором речь идет сейчас. С ее милостью он ни разу не заговаривал об этом с тех пор, как она заявила ему, что Мэри не следует больше приходить в Грешемсбери. Доктор не обедал больше в Грешемсбери и не проводил там вечера; в усадьбе он появлялся крайне редко – только когда его вызывали к больным. Со сквайром он встречался часто, но либо в деревне, либо на верховой прогулке, либо у себя дома.

Когда доктор впервые услышал, что сэр Роджер лишился места в парламенте и возвратился в Боксолл-Хилл, он решил съездить навестить его. Но визит откладывался день ото дня, как оно обычно бывает с визитами, которые можно нанести в любой день, и доктор Торн так и не собрался в Боксолл-Хилл, пока его не вызвали туда в срочном порядке. Однажды вечером пришло сообщение, что сэра Роджера разбил паралич и нельзя терять ни минуты.

– Вечно все случается в ночи, – проворчала Мэри; она куда больше сочувствовала живому дяде, которого хорошо знала, нежели дяде умирающему и ей незнакомому.

– Какая разница? Ну полно, подай мне шарф. По всей вероятности, я нынче домой не вернусь – приеду завтра, и не рано. Благослови тебя Господь, Мэри! – И доктор поскакал верхом в Боксолл-Хилл. Холодный, безрадостный путь предстоял ему.

«Кто ему унаследует?» По пути доктор так и не смог выбросить этот вопрос из головы. Состояния умирающего хватило бы на множество наследников. Что, если сердце его смягчилось по отношению к ребенку сестры! Вдруг спустя несколько дней Мэри станет обладательницей такого богатства, что Грешемы будут только рады снова принимать ее в Грешемсбери!

Бессеребренник-доктор постарался поскорее избавиться от таких пагубных мыслей. Однако ж мечтал он, пожалуй, не столько о богатстве для Мэри, сколько о том, чтобы она смогла воздать добром за зло, устыдив тех, кто так ее обидел.