После того в Грешемсбери и в кругу его обитателей не происходило ровным счетом ничего интересного, о чем нам следовало бы написать. Разумеется, затянувшееся отсутствие Фрэнка в колледже не прошло незамеченным, и новости – вероятно, преувеличенные – о происшествии на Пэлл-Мэлл очень скоро дошли до Хай-стрит в Кембридже. Но дело со временем замяли, и Фрэнк вернулся к занятиям.

Фрэнк засел за книги; они с отцом договорились, что до летних каникул юноша в Грешемсбери не вернется. В этом вопросе в кои-то веки сквайр и леди Арабелла, как ни странно, проявили полное единодушие. Оба стремились удержать сына подальше от мисс Торн, оба рассчитывали, что в его возрасте и при его характере маловероятно, что даже самая пылкая страсть выдержит полугодовую разлуку. «А с приходом лета у нас будет замечательный повод съездить за границу, – приговаривала леди Арабелла. – Бедняжка Августа нуждается в смене обстановки».

Это последнее предложение сквайр не поддержал, однако вслух не возразил; во всяком случае, было решено, что Фрэнк возвратится домой не раньше середины лета.

Читатель, конечно же, помнит, что сэр Роджер Скэтчерд был избран депутатом парламента от города Барчестера и что проигравший кандидат пригрозил подать жалобу о нарушениях в ходе выборов. Если бы жалоба эта зависела только от мистера Моффата, сэр Роджер, несомненно, сохранил бы за собою место благодаря хлысту Фрэнка Грешема. Но не случилось того. Мистера Моффата выдвинули Де Курси, и благородное семейство вкупе с его приверженцами вовсе не собиралось признавать себя побежденным только потому, что мистер Моффат получил хорошую взбучку. Жалобе дали ход, и мистер Ниэртевинд заявил, что еще ни один порученный ему иск не имел таких высоких шансов на успех. «Победа не то что вероятна – победа неизбежна», – говорил мистер Ниэртевинд; ибо мистер Ниэртевинд вызнал кое-что относительно честного трактирщика и оплаты его маленького счета.

Итак, жалоба была подана и должным образом подкреплена доказательствами; поручительства подписаны и нужные формальности по всей форме соблюдены; и сэр Роджер обнаружил, что его членство в парламенте поставлено под удар. Избрание стало для него великим триумфом, и, к сожалению, он отпраздновал этот триумф так же, как праздновал большинство своих триумфальных достижений. И хотя он тогда едва оправился от последствий последнего запоя, он снова запил по-черному – как ни странно, без каких-либо зримых тяжелых последствий.

В феврале он занял место на парламентской скамье, с чем люди его класса горячо сэра Роджера поздравляли, а уже в начале апреля его дело подверглось разбирательству. Сэру Роджеру приписали все предвыборные грехи, известные миру избирательных кампаний: его обвиняли во лжи, непорядочности и даче разного рода взяток; как говорилось в обвинительном акте, он добывал голоса посредством подкупа, обмана, шантажа, подлога, давления и принуждения, он угощал избирателей, поил их допьяна, не брезговал «двойным голосованием», засчитывал «мертвые души», крал, подделывал и фальсифицировал голоса всеми мыслимыми способами; словом, не было такого злодеяния в области избирательного права, в котором не был бы повинен сэр Роджер – самолично или через доверенных лиц. Его отчасти утешило, когда мистер Клозерстил доступно объяснил ему: все это значит только то, что адвокат мистер Роумер оплатил старый счет мистера Реддипама.

– Боюсь, он поступил неосмотрительно, сэр Роджер; очень боюсь, что так. Молодости это свойственно. Молодежь энергична и трудится в поте лица, но что такое энергия, не подкрепленная благоразумием, сэр Роджер?

– Но, мистер Клозерстил, я об этом знать не знал от начала и до конца.

– Посредничество можно доказать, сэр Роджер, – покачал головой мистер Клозерстил. Ответить на это было нечего.

В нынешние времена кристальной честности политическая нечистоплотность отвратительна в глазах британских политиков, но нет преступления гнуснее, чем продажность выборов. Смертный грех подкупа – единственный грех, которому нет и не может быть прощения в палате общин. Уличенный в нем подлежит политической смерти без надежды на помилование. Это измена престолу более высокому, нежели трон, на коем восседает ее величество королева. Это ересь, заслуживающая аутодафе. Это скверна, загрязняющая всю палату, и очистить от нее возможно только посредством великой жертвы.Анафема, маран-афа! Сгинь, прочь от нас, хотя бы половина крови сердца нашего изошла в этом бою! Сгинь на веки вечные!

Вот какими словами патриотично настроенные члены парламента клеймят подкуп, и, вне всякого сомнения, они правы – если только они искренни. Очень дурно со стороны богача покупать голоса, не менее дурно со стороны бедняка продавать свой голос. Давайте же во что бы то ни стало отречемся от этой порочной системы, отречемся с неподдельным отвращением.

С неподдельным отвращением (по возможности) и во что бы то ни стало, но не с лицемерным показным отвращением. Законы против злоупотреблений на выборах ныне так ужесточились, что какой-нибудь незадачливый кандидат вполне может провиниться, притом что побуждения у него самые чистые. И все-таки джентльмен, мечтающий о чести послужить своей стране в парламенте, считает совершенно необходимым в качестве предварительной меры иметь на счету в банке кругленькую сумму. Кандидату не дозволено ни угощать избирателей, ни выставлять напитки, ни нанимать оркестр, ему ни в коем случае нельзя дарить ленты девушкам или поить элем мужчин. Если в его честь грянет громогласное «ура», так на его же страх и риск; ему, того гляди, придется доказывать перед комитетом, что это было стихийное и непосредственное проявление британских восторженных чувств, а вовсе не последствия купленного британского пива. Он не может без опаски пригласить кого бы то ни было поужинать с ним в гостинице. В наши дни взятка принимает самые неосязаемые формы и порою прячется в предложенном бокале хереса. И тем не менее бедняк обнаружит, что он не в состоянии преодолеть трудности конкурентных выборов.

Мы старательно отцеживаем комаров, зато легко проглатываем верблюда. Чего ради нанимаем мы этих в высшей степени надежных деловых людей – господ Ниэртевинда и Клозерстила, когда хотим проложить себе дорогу через все препятствия в желанное святилище, если все делается так честно, так открыто, так прозрачно? Увы! Деньги все равно необходимы, их все равно запасают – или, во всяком случае, расходуют. Бедняга кандидат, конечно же, знать ни о чем не знает, пока ему не выставит счет его поверенный – когда минует всякая опасность судебных исков. А до тех пор он даже не догадывался – нет-нет, куда ему! – о застольях и кутежах, о тайных происках и беспробудном пьянстве за его счет. Бедняга кандидат! Бедняга депутат! Он ведь ни сном, ни духом! Правда, ему уже приходилось оплачивать такого рода счета прежде, но правда и то, что он специально наказывал своему доверенному лицу, мистеру Ниэртевинду: пусть тот внимательно проследит, чтобы все делалось строго по закону! Однако ж счет он оплачивает, а на следующих выборах снова наймет мистера Ниэртевинда.

Время от времени, нечасто, простым смертным удается-таки заглянуть извне в святая святых – краешком глаза увидеть таинства, откуда целиком и полностью исторгнута вся коррупция; что за живительное, отрадное зрелище, когда, скажем, какой-нибудь экс-депутат, изгнанный из этого рая, словно падшая пери, раскрывает секреты сей обители блаженных душ и в порыве отчаяния признается, во что ему обошлось право заседать там в течение нескольких идиллических лет!

Но мистер Ниэртевинд – человек надежный, его можно нанимать почти без опаски. Все эти строжайшие законы, направленные на борьбу со взяточничеством, лишь повышают ценность таких надежных людей, как мистер Ниэртевинд. Для него строжайшие законы против подкупа – вернейшая гарантия выгодного найма. Если бы законы эти было легко обойти, любой посредственный адвокатишка мог бы вести дела кандидата так, чтобы благополучно обеспечить ему место в парламенте.

Лучше бы сэр Роджер полагался только на мистера Клозерстила, лучше бы мистер Роумер даже не пытался ловить рыбку в этих мутных водах! В должный срок состоялось разбирательство, и кто же был совершенно счастлив, удобно устроившись в лондонской гостинице и благодушно попыхивая длинной трубочкой, как не мистер Реддипам? Мистер Реддипам, главный герой в этом споре. Все зависело от мистера Реддипама, и он с честью исполнил свой долг.

Итак, жалоба была рассмотрена, и комитет вынес нижеследующую резолюцию: что результаты голосования в пользу сэра Роджера недействительны – целиком и полностью недействительны; что сэр Роджер через свое доверенное лицо получил один голос посредством подкупа – оплатив счет, по которому, как утверждалось, прежде в платеже было отказано; что сам сэр Роджер ничего об этом не знал – так оно всегда и бывает, но доверенное лицо сэра Роджера, мистер Роумер, заведомо и намеренно прибег к подкупу в том, что касается вышеупомянутой транзакции. Бедный сэр Роджер! Бедный мистер Роумер!

В самом деле, бедный мистер Роумер! Участь его была, пожалуй, и впрямь печальнее некуда – позорное пятно на белизне безгрешных времен, в которые мы живем. Вскоре после вышеописанных событий так случилось, что потребовалось изрядное количество юношеской энергии и хорошо подвешенный язык для того, чтобы дать ход некоей тяжбе в Гонконге, и мистера Роумера как самого подходящего для такой миссии человека отправили туда, обещая щедрое вознаграждение. И кто же порадовался, как не мистер Роумер! Но даже среди чистых душ найдется место и зависти, и злословию. Не успел еще мистер Роумер надивиться на новые миры, порхая по островам южного океана, как был отдан приказ о его возвращении. В высоком суде парламента нашлись люди, которых бесконечно удручала мысль, что Англию среди антиподов представляет негодяй, запятнавший чистоту выборов. Они покоя не знали, пока бесчестье не было смыто, а вина не искуплена. То были фигуры такого калибра, что даже тень подобного позора словно бы чернила их собственную репутацию. Им кусок в горло не лез, пока мистера Роумера не отозвали. Его и отозвали, и, конечно же, карьера его была загублена – и на душе у поборников справедливости полегчало.

Почтенному джентльмену, чело которого вспыхивает патриотическим румянцем при мысли о том, что страну его бесчестит присутствие мистера Роумера в Гонконге, – любому такому джентльмену, если он и впрямь существует, пусть воздадут почести, хотя его непогрешимая праведность и повергает в изумление наши менее тонко организованные души. Но если оный румянец не окрашивает чело почтенных джентльменов, если мистера Роумера отозвали из совершенно иных соображений – чего же вместо почестей заслуживают почтенные джентльмены, заинтересованные в этом деле?

Однако ж сэр Роджер свое место потерял, и после трех месяцев упоительного законотворчества сокрушительный удар отбросил беднягу на низший уровень частной жизни.

А удар был жестокий. Люди редко говорят правду о том, что у них на душе, даже самым близким друзьям; они стыдятся своих чувств – или, скорее, стыдятся сильные чувства выказывать. В наши дни принято делать вид, будто все наши занятия и устремления не особо-то и важны, как будто к тому, что нам дорого, мы относимся полушутя, полусерьезно. Явным образом демонстрировать свой энтузиазм – это так по-детски, так неблагоразумно, потому в наши дни люди хоть и стараются изо всех сил в служении честолюбивой мечте – и еще больше усердствуют в служении маммоне, – обычно делают это с милой улыбкой на устах, как будто на самом-то деле забавляются сущими пустяками.

Вероятно, так оно и было с сэром Роджером во дни предвыборной кампании, когда он набирал голоса. Во всяком случае, о месте в парламенте он отзывался как о сомнительном счастье. «Я, конечно, готов выступить кандидатом, раз меня попросили, но все это здорово помешает моей работе, а кроме того, что я знаю о парламенте-то? Ровным счетом ничего; это, конечно, чистой воды сумасбродство, но раз уж ко мне обратились, я отнекиваться не стану – когда во мне есть нужда, я готов помочь, надо – сделаем, Господь свидетель».

Вот как говорил он о предстоящей ему чести заседать в парламенте, и слова его обычно принимали за чистую монету. Сэр Роджер был избран, и его победу праздновали как великий триумф его партии и его класса. Но люди не знали, что в глубине души он ликовал и едва не лопался от гордости при мысли о том, что нищий барчестерский каменщик теперь представляет родной город в парламенте. Когда посыпались обвинения и его место оказалось под угрозой, он смеялся и шутил. «Да забирайте на здоровье, мне все равно, останусь я или уйду, а уйти, так, пожалуй, мне и на руку. Я, насколько помню, взяток никому не давал, но если большие шишки изволят так утверждать, так мне-то что за дело? Я человек простой, будет нужда – зовите», – и так далее и тому подобное.

Но вот грянула битва, для него тем более страшная, что не было в целом свете человека, которому он мог бы открыть душу и честно поведать, что у него на сердце. Он, пожалуй, пооткровенничал бы с доктором Торном, если бы общался с ним достаточно часто, но виделись они от случая к случаю, когда Скэтчерд заболевал или когда сквайр хотел одолжить еще денег. Друзей у Скэтчерда было много, просто-таки уйма друзей в парламентском смысле этого слова – друзей, которые говорили о нем, которые славили его на собраниях, пожимали ему руки на трибунах и пили за его здоровье за ужином, но не было у него друга – настоящего друга! – который посидел бы с ним у его домашнего очага, и выслушал бы, и посочувствовал, и унял душевную скорбь. Нигде не находил он сочувствия, не знал сострадательного участия, некуда ему было уйти, кроме как в себя, от оглушающего духового оркестра внешнего мира.

Тяжкий удар обрушился на него. Обрушился не то чтобы неожиданно и однако ж почти подкосил беднягу. Скэтчерд так высоко ставил право войти под эти священные своды и сидеть в законодательном собрании плечом к плечу, на равных, с сынами герцогов и богатыми баловнями своей отчизны! Деньги не дали ему ничего – ничего, кроме ощущения грубой силы; ему казалось, что со своими тремястами тысячами фунтов он ничуть не ближе к честолюбивой цели, нежели когда обтесывал камень за три шиллинга шесть пенсов в день. Но когда его подвели к столу и всем представили, когда он пожал старому премьер-министру руку посреди палаты общин, когда услышал, что на почтенного депутата от Барчестера ссылаются как на общепризнанный авторитет в железнодорожных вопросах, тогда он и впрямь почувствовал, будто чего-то добился.

А теперь чашу отняли от его губ, не успел он распробовать и глотка. Когда ему впервые сообщили, что комитет со всей определенностью настроен против него, сэр Роджер смирился с превратностью судьбы, как подобает мужчине. Он посмеялся от души и заявил, что дешево отделался, избавившись от такой бесприбыльной профессии; отпустил шутку-другую насчет мистера Моффата и доставшейся ему хорошей трепки, так что все вокруг остались в убеждении, что Скэтчерд – человек такой стальной закалки, такого твердого характера и силы воли и так поглощен своей работой, что подобного рода мелкие неурядицы его не затрагивают. Люди им восхищались, когда, беспечно рассмеявшись и позвякивая полукронами в карманах брюк, он заявил, что по гроб жизни благодарен господам Роумеру и Реддипаму – своим лучшим друзьям.

И однако ж за двери Скэтчерд вышел с разбитым сердцем. Надежда не поддерживала его так, как других экс-депутатов в столь же неприятных обстоятельствах. Он не мог предвкушать новые милости, что парламентское будущее, возможно, уготовило ему по истечении пяти или шести лет. Пять-шесть лет! Скэтчерд был уверен, что не протянет и четырех, он уже не мог обходиться без бренди и тем не менее всякий раз, прикладываясь к бутылке, знал, что убивает себя. Смерти он не боялся, но ему хотелось бы, прожив жизнь труженика, пожить еще, сколько получится, в блеске высшего общества, куда ему на краткий миг удалось войти.

Распрощавшись с парламентскими друзьями, он звонко и весело рассмеялся, сел в поезд и поехал в Боксолл-Хилл. Звонко и весело смеялся он в последний раз на своем веку. В Боксолл-Хилле ему было не до смеха. Там жили его жена и мистер Уинтербоунз, там держал он под подушкой бутылку бренди. Там он нечасто считал нужным посмеяться громким, веселым смехом.

В тот раз он, по всей видимости, вернулся домой в добром здравии, но и леди Скэтчерд, и мистер Уинтербоунз подметили, что он раздражен больше обычного. Он делал вид, что с головой ушел в работу, и, более того, поговаривал о том, чтобы съездить за границу проверить кое-какие иностранные контракты. Но даже Уинтербоунз видел, что сэр Роджер словно бы не в себе, и наконец он не без опаски сообщил леди Скэтчерд, что с хозяином неладно.

– Он все за свое, миледи, без продыху.

– Ох, неужто? – откликнулась леди Скэтчерд, отлично понимая, что мистер Уинтербоунз имеет в виду.

– Без продыху, миледи. В жизни ничего подобного не видел. Вот взять меня – если я глоточек выпил, так могу полчаса продержаться, но он-то, он сейчас и десяти минут не держится.

Леди Скэтчерд это не обрадовало, но что было делать бедной женщине? Когда она заговаривала на эту тему с мужем, тот только рычал на нее, а теперь, когда он ушел в тяжелый запой, она не смела даже упомянуть о том, что пить ему вредно. На ее памяти он никогда не был таким злющим, как сейчас, никогда не вел себя так грубо, никогда так мало не походил на человека и не был так решительно настроен нестись сломя голову к краю бездонной пропасти.

Она подумывала послать за доктором Торном, но не понимала, в каком качестве его призвать – как врача или как друга; ни в той, ни в другой роли он не будет сейчас желанным гостем, а она отлично знала, что сэр Роджер не тот человек, чтобы благосклонно принять неугодного ему доктора или друга. Она видела, что ее муж – этот человек, который, несмотря на все свои недостатки, был для нее лучшим из друзей и которого она любила больше всех на свете, – она видела, что он себя убивает, и однако ж поделать ничего не могла. Сэр Роджер был сам себе голова, и уж если вздумал себя убить, то убьет всенепременно.

Он себя и убил. Не одним махом, нет. Он не выпил лошадиную дозу губительного для него яда за раз и не рухнул мертвым на пол. Возможно, для него так было бы лучше, равно как и для окружающих. Но нет; врачи успели собраться вокруг его одра, леди Скэтчерд хватило времени поухаживать за больным, больной смог сказать последние несколько слов и с предсмертной благочинностью попрощаться со своим наделом в земной юдоли. А поскольку эти последние слова окажут продолжительное влияние на выживших персонажей нашей истории, читателю придется постоять немного у постели сэра Роджера и помочь нам проводить его добрым словом в последний путь.