Теперь, с великодушного разрешения читателя, пропустим в нашем повествовании несколько месяцев. Фрэнк вернулся в Грешемсбери из замка Курси и, сообщив матери (примерно тем же способом, что и графине), что его миссия провалилась, через пару дней уехал в Кембридж. За все время своего недолгого пребывания в Грешемсбери он Мэри даже краешком глаза не видел. Разумеется, он о ней спросил, и ему сказали, что в ближайшее время она в усадьбе вряд ли появится. Он наведался к доктору, но Мэри не обрел. «Она вышла, – объяснила Джанет. – Она, наверное, с мисс Ориэл». Фрэнк отправился в домик приходского священника; мисс Ориэл была дома, но Мэри в то утро туда не заглядывала. Фрэнк возвратился домой и, придя к заключению, что Мэри не растворилась бы в воздухе иначе как по какому-то тайному сговору, решительно призвал к ответу Беатрис.

Беатрис напустила на себя чопорный вид; заверила, что никто из семьи с Мэри не ссорился; призналась, что сочли разумным, если Мэри какое-то время в Грешемсбери появляться не станет; и, разумеется, в конце концов рассказала брату обо всем – в том числе и о сценах с участием Мэри и ее самой.

– И речи быть не может о том, чтоб ты на ней женился, Фрэнк, – заявила она. – Ты ведь знаешь, бедняжка Мэри сама это понимает лучше кого бы то ни было. – В эту минуту Беатрис казалась просто-таки воплощением семейной рассудительности.

– Ничего подобного я не знаю, – отрезал Фрэнк в той безоговорочно-властной манере, в какой обыкновенно разговаривал с сестрами. – Не знаю и знать не хочу! Разумеется, я не могу быть уверен в чувствах Мэри; воображаю, сколько она тут от вас натерпелась. Но заруби себе на носу, Беатрис, и так и передай матушке: ничто на свете не заставит меня отказаться от Мэри! Вот! – И Фрэнк, произнося эту торжественную клятву, укреплялся в своем намерении мыслью обо всех добрых советах, полученных от мисс Данстейбл.

Брат с сестрой так и не пришли к согласию – Беатрис была решительно против этого брака. Не то чтоб она не порадовалась бы Мэри как невестке, но она отчасти разделяла чувства, ныне общие для всех Грешемов: Фрэнк должен жениться на деньгах. В любом случае казалось непреложным, что он обязан либо жениться на деньгах, либо не жениться вовсе. Бедняжка Беатрис не была так уж меркантильна. Ей совсем не хотелось приносить брата в жертву какой-нибудь мисс Данстейбл, и однако ж она думала, как думали все, включая саму Мэри Торн, что о браке молодого наследника с докторской племянницей даже и помышлять нечего – такое невозможно, и точка. Потому Беатрис, даже будучи задушевной подругой Мэри, даже будучи любимой сестрой своего брата, Фрэнка не поощряла. Бедняга Фрэнк! Обстоятельства сложились так, что судьба уготовила ему только одну невесту: он должен жениться на деньгах.

Мать ничего ему по этому поводу не сказала; узнав, что с мисс Данстейбл дело не сладилось, она просто заметила, что, наверное, ему лучше всего как можно скорее вернуться в Кембридж. Если бы она высказалась начистоту, она бы, вероятно, посоветовала сыну пробыть там подольше. Графиня не преминула ей написать сразу после отъезда Фрэнка из Курси, и письмо графини, несомненно, убедило озабоченную мать, что образование ее сына еще далеко не завершено. Теперь, помня об этой второстепенной цели, но в первую очередь рассчитывая удержать сына подальше от Мэри Торн, леди Арабелла была очень довольна тем, что ее сын обретет все преимущества законченного университетского образования.

Фрэнк поговорил и с отцом, но увы! суть долгого разговора свелась к тому, что ему, Фрэнку, надлежит жениться на деньгах. Однако ж сквайр преподнес ему эту истину не в холодной бездушной манере, подобно леди тетушке и леди матушке. Он не потребовал от него пойти и продаться первой же встречной богачке. Терзаясь про себя угрызениями совести и с сокрушенным сердцем отец объяснил сыну, что тот не волен поступать так, как хочет, в отличие от тех, кто по-настоящему богат или по-настоящему беден.

– Фрэнк, если ты женишься на бесприданнице, на что вы будете жить? – спросил отец, признавшись, какой ущерб причинил собственному наследнику.

– Мне дела нет до денег, сэр, – ответствовал Фрэнк. – Я буду счастлив ничуть не меньше, чем если бы Боксольский холм по-прежнему принадлежал нам. Меня такие пустяки не заботят.

– Ах, мальчик мой, ты вскоре поймешь, что это не пустяки.

– Позвольте мне получить профессию. Позвольте мне заняться юриспруденцией. Я наверняка сумею себе на хлеб заработать. Заработать! Ну конечно, если другие зарабатывают, то почему бы и не я? Больше всего мне хотелось бы стать адвокатом.

Долго еще беседовали они в таком ключе, и Фрэнк привел все доводы, что только смог придумать, лишь бы успокоить сожаления отца. Про Мэри Торн между ними не было сказано ни слова. Фрэнк не знал, сообщили ли отцу, какую великую опасность для всей семьи в ней усматривают. Рискну предположить, что все-таки сообщили: леди Арабелла не имела привычки умалчивать об опасностях, угрожающих семье. Кроме того, отсутствие Мэри, конечно, уже заметили. По правде говоря, сквайру с превеликой горечью рассказали обо всем, что случилось, – и всю ответственность возложили на него. Кто, как не он, некогда потворствовал тому, чтобы к Мэри относились почти как к дочери дома Грешемсбери; кто, как не он, панибратствовал с этим одиозным доктором – одиозным во всем, кроме несомненного таланта врачевания, – и тот возомнил себя ровней аристократии графства! Это по милости отца Фрэнку просто необходимо жениться на деньгах, а теперь сквайр провинился еще и в том, что Фрэнк упрямо твердит, будто женится на нищей.

Упреки эти сквайр выслушивал отнюдь не безмолвно. При каждом выпаде леди Арабелле доставалось не меньше, чем сквайру – от нее, и наконец она вынуждена была отступить, терзаясь головной болью (по ее словам, хронической), каковая, как она сообщила своей дочери Августе, не позволит ей подолгу беседовать с мужем – во всяком случае, в ближайшие три месяца. Но хотя сквайр в целом вышел из этих дуэлей победителем, они, вероятно, оставили в его душе не менее болезненный шрам. Сквайр знал, что и вправду собственными руками почти разорил сына, и тоже не видел иного средства к спасению, кроме брака. И приговор Фрэнку был оглашен ныне устами отца: он должен жениться на деньгах.

Итак, Фрэнк снова уехал в Кембридж, чувствуя, что за два месяца со своего дня рождения сильно умалился в глазах грешемсберийцев. Доктора он за время своего недолгого пребывания в Грешемсбери видел лишь раз, и встреча эта оказалась не из приятных. Фрэнк побоялся спросить про Мэри, а мнительный доктор сам о ней не заговорил. Они повстречались случайно, на дороге, и, хотя в душе оба питали друг к другу самые теплые чувства, да, встреча оказалась не из приятных.

И Фрэнк уехал обратно в Кембридж, но уезжая, твердо решил, что ничто на свете не заставит его изменить Мэри Торн.

– Беатрис, – сказал он сестре утром накануне отъезда, когда та вошла в комнату проследить за его сборами, – Беатрис, если она только заговорит обо мне…

– Ох, Фрэнк, дорогой мой Фрэнк, даже не думай об этом. Это безрассудство, она сама знает, что безрассудство.

– Не важно, но если она заговорит обо мне, скажи ей, что мои последние слова были: я никогда ее не забуду. А она вольна поступать как хочет.

Беатрис ничего не обещала и ни намеком не дала понять, что передаст послание, но, уж само собою разумеется, едва оказавшись в обществе Мэри Торн, она не умолчала о братних словах.

А в Грешемсбери между тем приключились новые неприятности. Свадьба Августы была назначена на сентябрь, но мистеру Моффату, увы, пришлось отложить счастливый день. Он сам сообщил об этом Августе (заверяя, что бесконечно сожалеет) и о том же написал мистеру Грешему. «Предвыборные хлопоты и разные прочие затруднения понуждают меня к этой крайне досадной, но совершенно необходимой отсрочке», – оправдывался он.

Августа, по всей видимости, смирилась со своей участью более хладнокровно и невозмутимо, нежели большинство молодых леди в подобных обстоятельствах. Она спокойно говорила с матерью о переносе даты и, по всему судя, ничуть не горевала, что останется в Грешемсбери до февраля – теперь свадьбу предполагалось сыграть в конце зимы. А вот леди Арабелла довольна не была, равно как и сквайр.

– Сдается мне, этот малый что-то финтит, – сказал как-то сквайр вслух в присутствии Фрэнка, и юноша задумался, что еще за финт такой способен совершить мистер Моффат и какого наказания подобное преступление заслуживает. И ох, не зря обдумывал он дело со всех сторон, не зря посовещался со своим закадычным приятелем Гарри Бейкером. Случилось это на рождественских каникулах.

Здесь следует упомянуть, что за время, проведенное в замке Курси, Фрэнк не слишком далеко продвинулся на пути к университетскому диплому, посему наконец было решено, что он проучится в Кембридже еще год. Приехав домой на Рождество, наш студент обнаружил, что в усадьбе как-то невесело. Мэри уехала вместе с мисс Ориэл. Обе юные барышни гостили у тетушки мисс Ориэл в окрестностях Лондона, и Фрэнк вскоре выяснил, что ни та, ни другая до его отъезда не вернутся. Мэри ничего ему не передала ни в письме, ни на словах, во всяком случае через Беатрис, и Фрэнк в глубине души упрекнул ее в холодности и вероломстве – разумеется, несправедливо, учитывая, что девушка никогда не поощряла его ни словом, ни взглядом.

Отсутствие Пейшенс Ориэл еще усугубило скуку, объявшую Грешемсбери. Тяжко пришлось Фрэнку: в преддверии его приезда удалили из деревни все, что делало ее привлекательной в глазах юноши, но всем прочим, пожалуй, не повезло еще больше, ведь, по правде говоря, визит мисс Ориэл был задуман только для того, чтобы дать Мэри удобную возможность уехать из Грешемсбери на то время, что Фрэнк пробудет дома. Фрэнк решил про себя, что с ним обошлись жестоко. Но что думал мистер Ориэл, вынужденный в одиночестве лакомиться рождественским пудингом только потому, что молодой сквайр безрассудно влюбился? Что думал про себя доктор, сидя у своего покинутого очага один-одинешенек – доктор, который больше не позволял себе угощаться за грешемсберийским столом? Фрэнк ронял многозначительные намеки и ворчал, рассказывал Беатрис о несокрушимом постоянстве своей любви и время от времени утешался мимолетными улыбками местных красавиц. Вороной жеребец был выезжен превосходно, серую старушку-кобылу тоже сбрасывать со счетов не стоило; что до охотничьих забав, тут повода для жалоб не находилось. И все-таки в доме царило уныние, и Фрэнку казалось, что причина тому – он сам. Доктора он почти не видел, тот приезжал в Грешемсбери только осмотреть леди Арабеллу как врач или посовещаться со сквайром при закрытых дверях. Званые вечера обходились без Торна, о шумных посиделках в докторском доме оставалось только забыть, друзья уже не вели бесед, как в былые времена, о достоинствах разных урочищ и способностях разных гончих. Словом, в целом дни были исполнены скуки для Фрэнка и невеселы для доктора Торна.

В феврале Фрэнк вернулся в колледж – сперва договорившись с Гарри Бейкером насчет некоего дела, весьма его тяготившего. Он вернулся в Кембридж, пообещав непременно быть дома двадцатого числа, чтобы присутствовать на свадьбе сестры. Холодную, стылую пору выбрали для брачных торжеств, но, пожалуй, созвучную чувствам счастливой четы. Февраль – месяц далеко не теплый, но для богатых – обычно уютное, отрадное времечко. Ярко пылающий очаг, зимнее гостеприимство, ломящиеся от яств столы и теплые одеяла создают видимость лета, которое на иной вкус куда приятнее долгих дней и палящего солнца. К тому же некоторые браки по самой своей сути зимние. Очарование их зависит от тех же весомых преимуществ: не сердца бьются в унисон, но кошельки звенят в такт. В таком союзе ищут дорогой новой мебели для нового дома, а не восторга объятий, рассчитывают на новый экипаж, а не на новообретенного сердечного друга, и свежий блестящий лоск, созданный рукой обойщика, подменяет розовые оттенки, коими юная любовь одаривает истинных своих служителей.

Мистер Моффат провел Рождество не в Грешемсбери. Эта бесконечная подготовка жалобы в Комитет о выборах, эта бесконечная юридическая возня, эти бесконечные заботы и хлопоты по управлению немалым имуществом не позволили ему насладиться такого рода удовольствиями. Словом, мистер Моффат не смог приехать в Грешемсбери на Рождество, равно как и на новогодние торжества, но он время от времени присылал изящное письмецо-другое вместе с позолоченным серебряным пенальчиком или брошечкой, заверяя леди Арабеллу, что с превеликим удовлетворением думает о двадцатом февраля. Между тем сквайр всерьез забеспокоился и наконец отправился в Лондон, а Фрэнк, который тогда был в Кембридже, купил самый увесистый хлыст, что только нашелся в городе, и написал приватное письмо Гарри Бейкеру.

Бедный мистер Моффат! Как известно, только храбрец достоин красавицы, но ты, особой храбростью не отличаясь, добыл себе невесту, которая для тебя, во всяком случае, оказалась достаточно хороша. Не лучше ли тебе было заглянуть в себя и понять, много ли в тебе храбрости, прежде чем бросать ту красавицу, которую уже завоевал? Это последнее деяние, можно сказать, и впрямь требовало известной отваги.

Бедный мистер Моффат! Удивительно, что, трясясь в двуколке по дороге в Гатерумский замок и прикидывая, как бы отделаться от мисс Грешем и подступиться к мисс Данстейбл, – удивительно, что он не обернулся и не оценил широкие плечи соседа, сидящего прямо у него за спиной! Когда же он позже размышлял над своим планом, потягивая герцогский кларет, странно, что он не прочел в лице того же самого юноши пылкую, гордую решимость, а ведь на челе его было прямо-таки большими буквами написано, на что тот способен в гневе; или, выносив и претворив свой замысел в жизнь, отчего не вспомнил, как будущий шурин стиснул его руку в железной хватке – что-то слишком рьяно даже для дружеского приветствия.

Бедный мистер Моффат! Вероятно, он позабыл и думать о Фрэнке в связи со своей нареченной невестой. Вероятно, он ожидал столкнуться только с яростью сквайра и неприязнью дома Курси и, сверившись с биением собственного сердца, решил, что у него достанет мужества пережить то и другое. Если бы он только догадывался, какой славный хлыст Фрэнк Грешем прикупит в Кембридже, если бы только провидел, что за письмо Фрэнк напишет Гарри Бейкеру, очень возможно, нет, пожалуй, даже наверняка мисс Грешем стала бы миссис Моффат.

Однако ж мисс Грешем так и не стала миссис Моффат. Дня через два после отъезда Фрэнка в Кембридж – не исключено, что у мистера Моффата хватило благоразумия учесть это обстоятельство, – всего-навсего через два дня после отъезда Фрэнка почтальон доставил в Грешемсбери очень пространное, обстоятельное и со всей очевидностью объяснительное письмо. Мистер Моффат выражал уверенность в том, что мисс Грешем и ее многоуважаемые родители отдают ему должное и верят, что он отнюдь не побуждаем, и так далее, и так далее. Если вкратце, то мистер Моффат объявил о своем намерении разорвать помолвку, не приведя никакой внятной причины.

И снова Августа справилась с разочарованием в высшей степени достойно, конечно, не без печали, не без душевных мук и не без тайных слез, но достойно. Она не бредила, не падала в обморок, не бродила ночами одна в лунном свете. Стихов она не писала, о самоубийстве не помышляла. Однако ж стоило ей вспомнить нежно-розоватый отлив обивки и немыслимую мягкость лонг-эйкрской кареты, и на краткий миг мужество ей изменяло, но в целом она держалась как сильная духом женщина – как истинная дщерь Де Курси.

Но и леди Арабелла, и сквайр были вне себя от возмущения. Первая устроила эту помолвку, а второй, на нее согласившись, вошел в новые долги для того, чтобы этот брак состоялся. Деньги, которые предстояло передать мистеру Моффату, никуда не делись, но увы! какие суммы, какие баснословные суммы были растрачены на подготовку к свадьбе! А ведь сквайр едва ли мог позволить себе подобное расточительство! Более того, джентльмену тягостно сознавать, что его дочь брошена, а уж тем более, если бросил ее портняжкин сын.

На безутешную леди Арабеллу жалко было смотреть. Ей казалось, что жестокая судьба обрушивает на злополучный дом Грешемсбери беду за бедой. А ведь каких-то несколько недель назад все складывалось так замечательно! Фрэнк почти женился на несметном богатстве – во всяком случае, так сообщала ее невестка, – в то время как Августа выходила замуж за богатство, ну, пусть не несметное, но вполне респектабельных размеров, чтобы можно было с радостью об этом возвестить. Где же ныне ее золотые надежды? Где великолепное будущее ее несчастных обманутых деточек? Августа брошена чахнуть в одиночестве, а Фрэнк в еще более бедственном положении – он упрямо твердит, что влюблен в незаконнорожденную нищенку.

Что до истории с Фрэнком, леди Арабелла некогда находила слабое утешение в том, что во всем винила сквайра. Но за все, что она высказала мужу тогда, ей теперь воздалось сторицей; ведь она не только устроила помолвку Августы, но и с материнской гордостью похвалялась своим успехом.

Фрэнк узнал о случившемся от Беатрис. Кое-кто в семействе Грешемов давно подозревал о намерениях мистера Моффата, хотя леди Арабелла не догадывалась ни о чем. Фрэнк говорил Беатрис о такой вероятности, и новость не то чтобы застала его врасплох. И вот он прикупил себе увесистый хлыст и написал приватное письмо Гарри Бейкеру.

На следующий день Фрэнка и Гарри можно было увидеть в гостинице «Тависток» в Ковент-Гардене; тесно сдвинув головы, заговорщики склонялись над столом в просторной утренней столовой. Зловещий хлыст, рукоять которого так ладно ложилась в ладонь Фрэнка, покоился на столе между ними; Гарри Бейкер то и дело брался за него и одобрительно взвешивал на руке. Ох, мистер Моффат! Бедный мистер Моффат! Не выходили бы вы нынче в свет, а главное, не посещали бы ваш клуб на Пэлл-Мэлл, и о! – наипаче всего не спешили бы туда по обыкновению своему в три часа дня!

С превеликим тщанием эти двое молодых генералов разрабатывали план наступления. Даже не думайте, будто кто-то из них предполагал напасть вдвоем на одного. Просто друзьям пришло на ум, что мистер Моффат, возможно, заробеет выйти из своего убежища пожать руку тому, кто некогда должен был стать ему шурином, если заметит, что рука эта вооружена увесистым хлыстом. Так что Бейкер согласился стать подсадной уткой и заметил, что, вероятно, пригодится на то, чтобы обуздать милосердие публики и, возможно, воспрепятствовать вмешательству полиции.

– Я не я буду, если не отхожу его раз пять-шесть, – заявил Фрэнк, почти судорожно стискивая оружие в пальцах. Ох, мистер Моффат! Пять-шесть ударов этаким хлыстом, да в этакой-то руке! Что до меня, я бы охотнее поучаствовал в атаке легкой кавалерии под Балаклавой!

Без десяти четыре можно было видеть, как наши герои шагают по Пэлл-Мэлл в сторону клуба N. Молодой Бейкер шел легким, пружинистым шагом, беспечно поглядывая по сторонам. Мистер Моффат не знал его в лицо, так что он не боялся быть узнанным. А вот Фрэнк с загадочным видом надвинул шляпу пониже на лоб и застегнул охотничью куртку до самого верха, упрятав в ней подбородок. Гарри посоветовал ему надеть пальто, чтобы закрыть лицо понадежнее, но оказалось, что пальто слишком сковывает движения; опробовав хлыст, наш герой убедился, что рассекает им воздух не так мощно, как хотелось бы, – не размахнешься толком. Потому Фрэнк оделся полегче и ограничился тем, что по пути не поднимал взгляда над мостовой; длинный конец хлыста предательски торчал из кармана, но юноша внушал себе, что даже мистер Моффат с первого взгляда его не распознает. Бедный мистер Моффат! У него не было ни шанса!

И вот, прибыв ко входу в клуб, друзья ненадолго разделяются: Фрэнк остается на мостовой в тени высокой каменной ограды, а Гарри, весело перепрыгивая через три ступеньки, поднимается наверх, преучтиво расспрашивает швейцара и посылает мистеру Моффату свою визитную карточку:

МИСТЕР ГАРРИ БЕЙКЕР

Мистер Моффат, который об этом джентльмене в жизни не слыхивал, необдуманно выходит в прихожую, и Гарри с наилюбезнейшей улыбкой обращается к нему.

План военной кампании был таков: Бейкер вызовет мистера Моффата и пригласит этого джентльмена выйти на улицу. На случай, если тот отклонит приглашение, договорились, что двое джентльменов удалятся для переговоров в комнату для гостей клуба прямо напротив парадной двери. Фрэнк должен был следить за главным входом, и, если окажется, что мистера Моффата выманить наружу не так легко, как хотелось бы, Фрэнк тоже поднимется по ступеням и поспешит в гостевую комнату. И тогда, обнаружит ли он мистера Моффата там, или в другом месте, или где бы то ни было еще, он поприветствует его со всем дружеским пылом, а Гарри возьмет на себя клубных швейцаров.

Но фортуна, которая неизменно благоволит смельчакам, в тот день особенно благоволила Фрэнку Грешему. Как раз в ту минуту, когда Гарри Бейкер вкладывал визитную карточку в руку слуги, в прихожей появился мистер Моффат собственной персоной, уже в шляпе, готовый к выходу; мистер Бейкер, улыбнувшись ему самой милой своей улыбкой, спросил, не уделит ли джентльмен ему минуту-другую на свежем воздухе. Если бы мистер Моффат сам не собирался выходить, вряд ли он покинул бы клуб по просьбе Гарри. Но теперь он просто внушительно посмотрел на гостя (имел он такое обыкновение – смотреть внушительно) и зашагал дальше вниз по ступеням.

Сердце Фрэнка взыграло в груди: он завидел добычу и отступил на пару шагов за каменную ограду, покрепче перехватив рукоять своего грозного оружия. Ох, мистер Моффат! Мистер Моффат! Если есть богиня, готовая за тебя вступиться, пусть же она вмешается незамедлительно, пусть унесет тебя на облаке – если найдется на свете хоть кто-нибудь, кому ты достаточно дорог! Но нет, такой богини не нашлось.

Гарри прелюбезно улыбался, пока они наконец не оказались на мостовой, и болтал о каких-то незначащих пустяках, отвлекая на себя внимание жертвы, чтобы та не обернулась и не завидела ангела мщения; и лишь когда карающая длань была уже совсем близко, Гарри шагнул в сторону, за фонарный столб. Не ему предназначалась честь этого поединка – разве что на помощь подоспеет полиция и на него, Гарри, тоже падет отблеск славы.

Но спасителей-полисменов на месте не случилось, так же, как и богинь. Где были вы, о блюстители порядка, когда неумолимый хлыст засвистел над ушами злосчастного экс-парламентария? Верно, дремали на скамейках в Скотленд-Ярде или любезничали с горничными за углом, ибо не совершали вы положенного обхода и не дежурили в удобном для наблюдения месте, следя за происшествиями дня. Впрочем, случись вы рядом, что толку-то? Даже окажись на арене событий сам сэр Ричард, уверяю вас, даже тогда Фрэнк Грешем обрушил бы на бедолагу свои пять ударов.

Едва Гарри Бейкер проворно сошел с дороги, мистер Моффат узрел свою судьбу. Волосы у него, надо полагать, встали дыбом, а пронзительный визг, которым мистер Моффат хотел было привлечь внимание соклубников, застрял в горле. Щеки покрылись смертельной бледностью, ноги подогнулись, не давая обратиться в бегство. Раз и другой обрушился хлыст на его спину. Кабы у мистера Моффата хватило мудрости стоять смирно, принимая заслуженную трепку, ему же было бы легче. Но в подобных обстоятельствах люди редко проявляют благоразумие. После первых же двух ударов он кинулся к крыльцу, надеясь спастись в клубе, однако Гарри, который, прислонившись к фонарному столбу, отнюдь не бездельничал, решительно остановил его.

– Вам лучше вернуться на улицу, право же, лучше, – промолвил он и столкнул мистера Моффата со второй ступеньки.

Понятное дело, Фрэнку ничего не оставалось, кроме как лупцевать недруга куда придется. Если джентльмен мечется туда-сюда и ужом вертится, то едва ли возможно бить его строго по спине. Так что теперь хлыст гулял то по ногам мистера Моффата, то по голове, и, как ни печально, Фрэнк отходил свою жертву больше пяти-шести раз, прежде чем его прервали.

Однако ж прервали его куда раньше, чем Фрэнк посчитал, что справедливость свершилась. Хотя и нет такого полицейского, который рвался бы поучаствовать в лондонской драке, всегда находятся другие желающие – полицейские-любители, которые обычно сочувствуют неправой стороне и в девяти случаях из десяти тратят драгоценные силы на то, чтобы защитить вора и карманника. Когда увидели, как рьяно грозное орудие свистит над головой бедного беззащитного джентльмена, наконец-то подоспела подмога – невзирая на все старания и громкие протесты Гарри Бейкера.

– Не препятствуйте им, сэр, – увещевал он, – будьте так добры, не препятствуйте. Это дело семейное, никто из них вам спасибо не скажет.

Несмотря на эти заверения, грубые неделикатные натуры все-таки вмешались, и, нанеся врагу девять-десять ударов, Фрэнк оказался обездвижен: дородный джентльмен, навалившись на него всей своей тяжестью, любовно повис у него на шее и плечах, а мистера Моффата уже по-матерински утешали две заботливые матроны, пока тот в помутненном сознании полулежал на коленях у добродушного подручного из рыбной лавки.

Фрэнк совершенно выдохся; с губ его слетали лишь невнятные ругательства и бессвязная хула на подлого врага. Однако ж он по-прежнему рвался в бой. Мы все знаем, как возбуждает вкус крови, как жестокость входит в привычку даже у самых мягкосердечных. Фрэнку казалось, что он еще и не обновил толком свой девственный хлыст; он с горечью думал, что не сумел свершить того, что подобает мужчине и брату; память подсказывала ему, что цели достигли разве что одно или два легчайших касания. Фрэнк отчаянно рванулся в попытке стряхнуть повисшего на шее инкуба и снова ринуться на обидчика.

– Гарри, Гарри, не отпускай его… не отпускай, – с трудом выговорил он.

– Опомнитесь, сэр, да вы ж его так до смерти убьете, убьете до смерти! – урезонивал героя дородный джентльмен, из-за плеча нашептывая ему прямо в ухо.

– Мне все равно, – отозвался Фрэнк, сопротивляясь мужественно, но тщетно. – А ну, руки прочь, говорю вам, руки прочь! Мне все равно… Гарри, не отпускай гада, ни за что не отпускай!

– Ему уже крепко досталось, – отозвался Гарри. – Думается мне, на сегодня, пожалуй, довольно.

К тому времени собралась изрядная толпа. Члены клуба высыпали на крыльцо, и среди них было немало знакомых мистера Моффата. Подоспели и полицейские; возник вопрос, что делать с зачинщиками драки. В итоге Фрэнка и Гарри вежливо взяли под арест, а мистера Моффата в полуобморочном состоянии унесли в клуб.

Фрэнк в простоте душевной собирался вместе с другом отпраздновать это небольшое дельце легким перекусом за бутылочкой кларета, а затем вернуться в Кембридж почтовым поездом. Однако ж планы его сорвались. Его освободили под залог, но обязали, если понадобится, в течение ближайших двух-трех дней явиться в полицейский участок на Мальборо-стрит; ему дали понять, что он остается под пристальным наблюдением полиции, во всяком случае до тех пор, пока жизнь мистера Моффата не окажется вне опасности.

– Вне опасности! – изумленно повторил Фрэнк другу. – Да я ж его, можно сказать, и пальцем не тронул!

Впрочем, друзьям все-таки удалось и подкрепиться, и распить бутылку кларета.

На второе утро после вышеописанных событий Фрэнк снова сидел в общей комнате «Тавистока», а Гарри снова устроился напротив. Хлыст уже не лежал на видном месте между ними, его аккуратно завернули и упрятали в дорожный саквояж Фрэнка среди прочих вещей. Друзья пребывали в настроении довольно-таки мрачном, как вдруг дверь распахнулась, и послышались тяжелые стремительные шаги. Это был сквайр: его-то как раз и ждали.

– Фрэнк, – воскликнул он, протягивая обе руки сразу, правую – сыну, а левую – его другу. – Фрэнк, это что еще такое, ради всего святого?

– Да он просто хорошенько вздул мерзавца, вот и все, – объяснил Гарри.

Фрэнк почувствовал, что руку его горячо стиснули; юноше отчетливо показалось, что отец – пусть тот и поднял брови, пусть в лице его и читалось изумление и, вероятно, огорчение, – тем не менее смотрит на него по-доброму.

– Господи помилуй, мальчик мой! Что ты с ним сделал?

– Да все с ним в порядке, сэр, он и на полпенни не пострадал, – заверил Фрэнк, не выпуская отцовской руки.

– Да неужто? – пожал плечами Гарри. – Тогда, верно, кожа у него слоновья.

– Но, милые мои мальчики, надеюсь, никакой опасности нет. Надеюсь, для жизни опасности нет.

– Опасности, скажете тоже! – фыркнул Фрэнк, который до сих пор считал, что ему помешали воздать мистеру Моффату по заслугам.

– Ох, Фрэнк! Фрэнк! Что за безрассудство! Как так можно! Да еще посреди Пэлл-Мэлл! Ай-ай-ай! Все женщины в Грешемсбери уверены, что ты его убил до смерти!

– Жаль, что нет, – буркнул Фрэнк.

– Ох, Фрэнк! Фрэнк! А теперь рассказывай, как все было…

И отец с превеликим удовольствием выслушал во всех подробностях повесть о доблестном подвиге своего сына. Рассказывал главным образом Гарри Бейкер. Расстались они не раньше, чем снова перекусили и распили еще бутылочку кларета.

Мистер Моффат на некоторое время удалился в провинцию, а затем уехал за границу – по-видимому, узнав, что жалоба вряд ли обеспечит ему место в парламенте от города Барчестера. На том его ухаживания за мисс Грешем и закончились.