Гости разъезжались из замка Курси один за другим; оставался лишь последний вечер, прежде чем сундуки мисс Данстейбл погрузят в экипаж. В самом начале Фрэнковых ухаживаний графиня не велела торопиться с изъявлениями любовных чувств, но по мере того, как дни шли и складывались в недели, она решила, что надо бы раздуть огонь, который она сама же еще недавно пыталась притушить.

– Сегодня вечером в замке никого из чужих не останется, только наш маленький тесный кружок, – заявила она племяннику, – и, право же, мне думается, тебе следует сказать мисс Данстейбл о своих намерениях. У нее будут все основания обидеться, если ты этого не сделаешь.

Фрэнк понял, что попал как кур в ощип. Он начал ухаживать за мисс Данстейбл отчасти для развлечения, отчасти из-за озорной склонности дразнить тетку, притворяясь, будто подыгрывает ее замыслу. Но он переборщил и не знал, что отвечать теперь, когда от него требовали немедленно и всерьез сделать предложение руки и сердца. Кроме того, хотя мисс Данстейбл совершенно не интересовала его в любовном плане, он тем не менее почувствовал что-то вроде укола ревности, видя, что она, по всей видимости, равнодушна к нему и переписывается с его кузеном Джорджем. И хотя флиртовали-то оба в шутку, и хотя Фрэнк твердил себе по десять раз на дню, что в душе он верен Мэри Торн, однако ж им владело некое смутное ощущение, что мисс Данстейбл следовало бы хоть чуточку в него влюбиться. Его немного задевало, что в преддверии отъезда она ничуть не грустит, а главное – ему ужасно хотелось знать, что стоит за тем письмом. Он помышлял нарушить душевный покой мисс Данстейбл, а теперь, когда настало время разлуки, вдруг обнаружил, что задето скорее его собственное сердце, а не ее.

«Наверное, мне и впрямь надо ей что-нибудь сказать, а то тетушка мне житья не даст», – сказал себе Фрэнк, вальяжным шагом заходя в малую гостиную в тот последний вечер. Однако он про себя сгорал со стыда: он знал, что с предложением своим сядет в лужу.

В гостиной обнаружилась его сестра и одна из кузин, но тетя была начеку и вскорости их выпроводила, и Фрэнк с мисс Данстейбл остались одни.

– Ну что ж, вот и пришел конец нашему веселью и нашим шуткам, – начала разговор мисс Данстейбл. – Не знаю, как вы, а я прям взгрустнула при мысли о скором расставании! – И она вскинула на него смеющиеся черные глаза, как если бы ни одна забота в мире не омрачала ее дней до сих пор и не омрачит впредь.

– Взгрустнули! О да, по вам и видно, – отозвался Фрэнк; он и в самом деле слегка рассентиментальничался.

– То-то обрадуется графиня, когда наконец от нас избавится, – продолжала мисс Данстейбл. – Признаться, мы вели себя с ней просто возмутительно. С тех пор как мы сюда приехали, мы только и делаем, что веселимся, а другим не даем. Я уж опасалась, что она меня из дому выставит.

– От всей души жалею, что она этого не сделала.

– Ах вы, жестокосердный варвар! Но, ради всего святого, почему?

– Тогда бы я разделил ваше изгнание. Я ненавижу замок Курси, я был бы счастлив уехать, и… и…

– И что же?

– И я люблю мисс Данстейбл, и порадовался бы вдвойне и втройне возможности уехать вместе с нею.

Голос Фрэнка чуть дрогнул при этом галантном признании, но мисс Данстейбл только расхохоталась еще громче:

– Честное слово, из всех моих рыцарей вы самый благонравный! А уж какие милые комплименты отпускаете, остальным до вас далеко!

Фрэнк покраснел до ушей – и сам это почувствовал. Мисс Данстейбл обращалась с ним как с мальчишкой. Притворялась, будто искренне к нему расположена, а сама только смеялась над ним, и при этом еще и переписывалась с его кузеном Джорджем. А надо сказать, что Фрэнк Грешем уже успел преисполниться к кузену снисходительного презрения – тем обиднее, тем горше ему было. Возможно ли, чтобы Джордж преуспел там, где он, Фрэнк, потерпел неудачу; чтобы его бестолочь-кузен затронул сердце наследницы, пока с ним она играла как с ребенком?

– Из всех ваших рыцарей! Вот, значит, как вы со мной разговариваете, когда мы вот-вот расстанемся? И когда же, мисс Данстейбл, этот ваш Джордж Де Курси успел войти в их число?

Мисс Данстейбл разом посерьезнела.

– Из-за чего вы спрашиваете? – осведомилась она. – С какой стати вы вдруг интересуетесь мистером Де Курси?

– У меня, знаете ли, есть глаза, и я вижу то, что вижу. Не то чтобы я вижу или видел что-то такое, чему мог бы помешать.

– И что же вы такое видели, мистер Грешем?

– Да как же, я знаю, что вы ему писали.

– Это он вам сказал?

– Нет, он мне ничего не говорил, я просто знаю.

Она помолчала немного, а затем лицо ее снова озарилось благодушной улыбкой.

– Полно вам, мистер Грешем, вы же со мной не поссоритесь, я надеюсь, даже если я и написала письмецо вашему кузену. И что тут дурного? Я переписываюсь с самыми разными людьми. Я и вам напишу как-нибудь, если вы мне разрешите и если пообещаете отвечать на мои письма.

Фрэнк откинулся к спинке дивана – подвинувшись при этом чуть ближе к своей соседке, затем медленно провел рукой по лбу, отбрасывая назад густые пряди, и прежалостно вздохнул.

– На таких условиях честь переписываться с вами мне не нужна, – заявил он. – Если с вами будет переписываться мой кузен Джордж, я отказываюсь от своих притязаний.

И он снова вздохнул – еще жалостнее прежнего. Он, конечно, вел себя как нахальный щенок и в придачу как совершеннейший осел, однако ж ему в оправдание нужно напомнить, что Фрэнку шел только двадцать второй год и что его непростительно избаловали. Мисс Данстейбл об этом помнила и смеяться над ним не стала.

– Право, мистер Грешем, о чем вы? По всему вероятию, я мистеру Де Курси больше ни строчки не напишу, но даже если бы и написала, вам-то что с того?

– Ох, мисс Данстейбл, вы совсем не понимаете моих чувств.

– Не понимаю? Тогда надеюсь, что никогда и не пойму. Мне казалось, я понимаю. Мне казалось, это чувства искреннего, верного друга, чувства, о которых я смогу вспоминать с удовольствием – ведь они честны, в то время как вокруг столько притворства и лжи. Мистер Грешем, вы ужасно милый, и мне жаль будет думать, что я ошибалась по поводу ваших чувств.

Все хуже и хуже! Молодые дамы вроде мисс Данстейбл – ведь она все еще числилась в категории молодых дам – обычно не говорят молодым джентльменам, что они ужасно милые. Вот по отношению к мальчикам и девочкам такие слова уместны. А Фрэнк Грешем считал, что уже побывал в сражениях и стяжал какую-никакую славу; ему было невыносимо слышать, как мисс Данстейбл открыто и вслух говорит, будто он ужасно милый.

– Я вам мил, мисс Данстейбл! Ах, если бы!

– Конечно, милы – еще как.

– Вы даже не представляете себе, как вы-то мне милы, мисс Данстейбл.

И он потянулся сжать ее руки в своих. Она легонько шлепнула его по костяшкам пальцев.

– И что же такого вы собираетесь сказать мисс Данстейбл, чтобы нужно было непременно щипать ее за руку? Я вам прямо заявляю, мистер Грешем, если вы станете валять дурака, я приду к выводу, что вы все дуралеи и среди вас бесполезно искать хотя бы одного такого, кто достоин теплых чувств.

Этот совет, данный по доброте душевной, такой мудрый, такой недвусмысленно ясный, Фрэнку следовало понять и принять, даже при всей его молодости. Но нет, он этого не сделал.

– Валять дурака! Да, наверное, я и есть дурак, если так дорожу мисс Данстейбл, и мне больно знать, что я никогда с ней больше не увижусь; да, дурак, конечно же, дурак – мужчина всегда ведет себя как дурак, когда влюблен.

Мисс Данстейбл не могла дольше притворяться, будто не понимает, к чему он клонит, и твердо решилась остановить его, чего бы ей это ни стоило. Она протянула к нему руку – не такую уж и белоснежную и, как Фрэнк вскорости имел возможность убедиться, обладающую недюжинной силой.

– Что ж, мистер Грешем, – заявила она, – прежде чем вы продолжите, выслушайте меня. Вы ведь можете меня выслушать в течение минуты-другой, не перебивая?

Фрэнк, разумеется, был вынужден дать такое обещание.

– Вы собираетесь – точнее, собирались, потому что я вас остановлю, – сделать мне признание в любви.

– Признание! – повторил Фрэнк, безуспешно попытавшись высвободить руку.

– Да, признание – лживое признание, мистер Грешем, лживое, лживое признание. Загляните в свое сердце – загляните в сокровенные глубины своего сердца. Я знаю, что уж сердце-то во всяком случае у вас есть; загляните в него, всмотритесь пристально. Мистер Грешем, вы сами понимаете, что вы меня не любите – так, как мужчине подобает любить женщину, которой он клянется в любви.

Фрэнк опешил. После таких ее слов он осознал, что уже не сможет повторить, будто ее любит. Он во все глаза смотрел ей в лицо и смирно слушал, не двигаясь с места.

– С какой бы стати вам меня любить? Я старше вас Бог весть на сколько лет. Я не молода, и не красива, и воспитана иначе, нежели подобает той, которую вы со временем действительно полюбите и возьмете в жены. У меня нет ничего, что могло бы внушить вам любовь ко мне, но… но я богата.

– Дело не в этом, – твердо возразил Фрэнк, чувствуя, что просто обязан сказать хоть слово в свою защиту.

– Ах, мистер Грешем, боюсь, дело как раз в этом. Зачем бы еще вам строить планы насчет того, как бы объясниться в подобном ключе с такой женщиной, как я?

– Никаких планов я не строил, – заявил Фрэнк, наконец-то выдернув руку. – Здесь, по крайней мере, вы ко мне несправедливы, мисс Данстейбл.

– Вы мне очень нравитесь… больше скажу, я очень вас полюбила, если только женщина может говорить о любви, разумея дружбу, и если деньги, одни только деньги сумели бы обеспечить ваше счастье, я бы вас осыпала золотом. Если вам нужны деньги, мистер Грешем, возьмите, сколько надо.

– О ваших деньгах я никогда не помышлял, – угрюмо отозвался Фрэнк.

– Но мне горько думать, – продолжала она, – очень горько думать, что вы, вы, вы – такой молодой, такой весельчак, такой умница – пытаетесь разжиться деньгами подобным способом. От других я это воспринимаю просто как сотрясение воздуха. – И тут из глаз ее медленно выкатились две большие слезы и непременно потекли бы по ее румяным щекам, если б она поспешно не смахнула их тыльной стороной ладони.

– Вы глубоко во мне ошибаетесь, мисс Данстейбл, – заверил Фрэнк.

– Если я ошиблась, я смиренно попрошу у вас прощения, – промолвила она. – Но… но… но…

– Вы ошиблись, вы действительно ошиблись.

– Как я могу в вас ошибаться? Разве вы не собирались признаваться, будто меня любите? Не собирались наговорить всякой чуши? Сделать мне предложение? Если нет, то я и впрямь заблуждалась и попрошу у вас прощения.

Фрэнку нечего больше было сказать в свою защиту. Он не покушался на деньги мисс Данстейбл – здесь он не лгал, но он не мог отрицать, что и впрямь собирался наговорить всякой чуши, о которой мисс Данстейбл отзывалась с таким презрением.

– Вы почти заставили меня поверить, будто в этом вашем великосветском обществе ни единой честной души не сыщешь. Я отлично знаю, зачем графиня Де Курси меня сюда пригласила. Как я могла об этом не узнать, если она, глупая, сама выбалтывала свой секрет по десять раз на дню? Но я себе по двадцать раз повторяла: графиня, конечно, себе на уме, зато вы-то честны.

– А я, по-вашему, не честен?

– Я смеялась в кулак, глядя, как она ведет свою игру, и слыша, как вокруг нее игру ведут другие – и все они думают, что заполучат деньги бедной дурочки, которая примчалась к ним по первому зову, но я могла смеяться над ними, пока полагала, что у меня есть хотя бы один верный друг, который посмеется со мной заодно. Невозможно смеяться, когда весь мир против тебя.

– Я не против вас, мисс Данстейбл.

– Продаться за деньги! Да будь я мужчиной, я бы не продала и крупицу свободы за горы злата! Что? За сходную цену – в расцвете молодости оказаться прикованным к нелюбимой женщине, дать ложную клятву, уничтожить себя – и не только себя, но и ее, только ради того, чтобы жить безбедно и в праздности! О, боже мой! Мистер Грешем! Возможно ли, что слова такой женщины, как ваша тетушка, настолько глубоко запали вам в сердце, настолько вас развратили, что вы могли помыслить о подобной гнусности! Неужто вы позабыли о душе, о мужественности, о юношеском пыле, о бесценных сокровищах своего сердца? А вы ведь еще так молоды! Какой стыд, мистер Грешем! Стыд и срам!

Перед Фрэнком стояла задача не из простых. Необходимо было убедить мисс Данстейбл, что он и в мыслях не держал на ней жениться и что ухлестывал за ней лишь для того, чтобы, так сказать, не терять навыка; исключительно по этой причине, ну и по еще одной, столь же похвальной, – чтобы насолить своему кузену Джорджу.

И однако ж Фрэнку ничего не оставалось, кроме как худо-бедно справиться с этой задачей. Упреки мисс Данстейбл его к этому прямо-таки вынуждали; она его, конечно, жестоко выбранит, когда он скажет правду, но и тогда ее нападки вряд ли зазвучат так горько и резко, как теперь, когда она заблуждалась относительно его намерений. Фрэнк никогда не был охотником за приданым, но теперь этот грех показался ему вдвойне омерзительным, гнусным, недостойным мужчины. Пусть его обвиняют в чем угодно, лишь бы не в этом.

– Мисс Данстейбл, я ни на миг не помышлял о том, в чем вы меня обвиняете: честью клянусь, не помышлял. Я повел себя очень глупо… и очень дурно… как распоследний идиот, но таких намерений у меня не было.

– Тогда в чем же заключались ваши намерения, мистер Грешем?

Ответить на такой вопрос оказалось куда как трудно, и Фрэнк на мгновение замялся.

– Я понимаю, что вы меня никогда не простите, – проговорил он наконец, – да я и сам вижу, мне нет прощения. Сам не знаю, как так вышло, но, мисс Данстейбл, вот вам правда, как на духу: я ни секунды не помышлял о ваших деньгах, ну то есть на них не зарился.

– Получается, вы и не думали на мне жениться?

– Никогда, – подтвердил Фрэнк, храбро глядя ей в лицо.

– И вы на самом-то деле не собирались отвести меня к алтарю, чтобы обогатиться ценой гнусного клятвопреступления?

– Нет, даже в мыслях не держал.

– Вы не пожирали меня алчным взглядом, как хищная птица – злополучного зверька, который в ее когтях вот-вот станет падалью? Не прикидывали площадь земельных угодий, которые можно за меня выручить; не рассчитывали на меня как на банковский счет? Ах, мистер Грешем, – продолжала она, видя, что тот глядит на нее во все глаза, до глубины души потрясенный красочностью ее сравнений, – вы и представить себе не можете, каково приходится женщине в моем положении.

– Я дурно повел себя с вами, мисс Данстейбл, и я прошу у вас прощения, но я никогда не помышлял о ваших деньгах.

– Тогда мы снова будем друзьями, мистер Грешем, правда? Славно иметь такого друга, как вы. Ну вот, теперь, сдается мне, я все поняла; не надо ничего мне говорить.

– Мне просто хотелось поводить за нос тетушку, – извиняющимся тоном пояснил Фрэнк.

– Что ж, это сколько-то похвально, – кивнула мисс Данстейбл. – Теперь я все понимаю; вы и меня собирались за нос поводить. Что ж, это я простить могу, по крайней мере ничего подлого в том нет.

Возможно, мисс Данстейбл не слишком-то разозлилась, обнаружив, что этот юноша обращался к ней со словами любви, просто-напросто флиртуя – да, речь шла о глупом, ничего не значащем флирте. Против такой обиды ей не нужно было закалять сердце и облачать грудь в доспех, это не было оскорблением, причиняющим ей боль.

Как бы то ни было, они с Фрэнком вновь сделались добрыми друзьями и еще до конца вечера отлично поняли друг друга. За то время, что длился этот затянувшийся тет-а-тет, леди Де Курси дважды заходила в комнату поглядеть, как обстоят дела, и оба раза исчезала почти незамеченной. Ей было ясно, что произошло нечто из ряда вон выходящее – и происходит, и еще произойдет; к добру оно или к худу, но от ее вмешательства пользы не будет. Однако ж всякий раз она умильно улыбалась влюбленным голубкам и выплывала за дверь так же неслышно, как и вплывала.

Но наконец настала пора их разогнать: весь дом давно спал. Фрэнк между тем уже все рассказал мисс Данстейбл о своей любви к Мэри Торн, и мисс Данстейбл велела ему свято хранить верность своим обетам. В ее глазах юная, чистая любовь заключала в себе небесную красоту – красоту небесную, поскольку ей самой такая любовь была неведома.

– Смотрите, не пропадайте, шлите мне весточки, мистер Грешем, – сказала она. – Обязательно шлите! И, мистер Грешем, не забывайте ее – ни на минуту, ни на мгновение, мистер Грешем.

Фрэнк уже собирался было снова в том поклясться, когда графиня вплыла в гостиную в третий раз.

– Молодые люди, вы знаете, который час? – промолвила она.

– Боже мой, леди Де Курси, вот тебе на! Уже за полночь. Мне страшно стыдно. Как вы порадуетесь, избавившись от меня завтра!

– Нет-нет, что вы, совсем не порадуемся, правда, Фрэнк?

И мисс Данстейбл вышла.

А тетушка снова игриво похлопала племянника веером – в последний раз в своей жизни. Фрэнк посмотрел ей в лицо, и по его взгляду графиня сразу поняла, что грешемсберийские угодья ливанским маслом не выкупишь.

Ничего больше на эту тему сказано не было. На следующее утро мисс Данстейбл отбыла восвояси; хозяйка попрощалась с ней довольно холодно, но та словно бы и не заметила; а еще через день Фрэнк вернулся в Грешемсбери.