Как мы уже говорили, герцог Омниум был холост. Отчасти по этой причине он на особых празднествах развлекал красавиц графства в своей роскошной сельской усадьбе или лондонских модниц – на Белгрейв-сквер, но в данном случае на ужин в замке Гатерум (ибо так именовался его великолепный особняк) позвали сильный пол. Это был один из тех дней, когда герцог Омниум собирал за своим столом всех почетных жителей графства, дабы популярность хозяина не убывала и не меркла слава его гостеприимного дома.

Разумеется, лорд Де Курси не стал бы посещать такого рода прием. И в самом деле, компания, приехавшая из замка Курси, была невелика и состояла из Досточтимого Джорджа, мистера Моффата и Фрэнка Грешема. Они отправились в двуколке, запряженной двумя лошадками цугом, которыми правил многоопытный Джордж Де Курси, а на четвертом сиденье сзади разместился слуга, которому предстояло приглядывать за лошадьми в Гатеруме.

Досточтимый Джордж правил умело, а может, ему просто везло; так или иначе, до герцогского замка он доехал благополучно, но как же он гнал! Бедняжка мисс Данстейбл! Горько бы ей пришлось, если бы что-нибудь дурное случилось с этим экипажем, доверху нагруженным ее тремя воздыхателями! Впрочем, из-за трофея они не перессорились, и все добрались до Гатерумского замка в полном душевном согласии.

Замок – новехонькое здание из белого камня – был воздвигнут за огромные деньги одним из лучших архитекторов своего времени. Со стороны казалось, что эта колоссальная громада занимает место, достаточное для средних размеров города. Утверждают, впрочем, будто, когда замок уже был построен, благородный владелец обнаружил, что в нем нет жилых покоев, и потому, если заботился о собственном удобстве, то перебирался в дом, вдесятеро меньший, построенный его дедом в другом графстве.

Гатерумский замок, пожалуй, можно было бы назвать итальянским по архитектурному стилю, хотя едва ли такое или подобное здание когда-либо видели в Италии. То было внушительное строение неравномерной высоты (или так только казалось) с длинными боковыми крыльями по обе стороны, слишком высокими, чтобы счесть их просто пристройками, и с портиком таким огромным, что дом позади него сошел бы за соседнее, более высокое здание. Портик, поддерживаемый ионическими колоннами, сам по себе был, несомненно, красив. К нему вела широкая импозантная лестница, но, поскольку заходить в дом по лестнице англичанину не пристало, ведь экипаж должен подъезжать прямо к дверям, в одном крыле был сделан еще один парадный вход – им обычно и пользовались. Впрочем, в особо торжественных случаях – таких, как, допустим, визиты королев, королей и герцогов королевской крови – экипаж мог въехать под портик, ибо под самой стеной флигеля проходила дорога, круто поднимаясь к самому крыльцу.

Сразу от крыльца двери открывались в парадный зал с высокими, до самой крыши, потолками. Отделанный многоцветным мрамором, увешанный разнообразными трофеями рода Омниумов, он воистину ослеплял роскошью: были там знамена, и доспехи, и бюсты многих благородных предков, и даже мраморные статуи наиболее из них выдающихся, и все до одного памятники славы, кои богатство, долгие годы и великие достижения сумели свести воедино. Если бы только человек мог жить в этом зале, наслаждаясь безграничным счастьем! Но герцог Омниум счастливо жить в этом зале не мог; правду сказать, архитектор, создавая этот великолепный вход ради собственной чести и славы, по сути дела уничтожил дом герцога, сделав его непригодным для проживания.

Тем не менее Гатерумский замок великолепен, а поскольку еще и выстроен на возвышении, то с окрестных пригорков и одетых зелеными лесами холмов выглядит очень впечатляюще.

В семь часов мистер Де Курси и его друзья вышли из двуколки у более скромного входа – в тот день въезжать под портик не предполагалось, да и экипаж их никак не притязал на такую честь. Фрэнк разволновался чуть сильнее обычного, ему ведь никогда прежде не доводилось бывать в обществе герцога Омниума, и он ломал голову, тщетно пытаясь придумать, о чем говорить с крупнейшим землевладельцем графства, в котором сам он занимает не последнее место. Однако юноша решил, что позволит выбирать темы для беседы герцогу, а за собой оставит лишь право указать на то, что в Западном Барсетшире – на землях, находящихся в герцогском ведении, – очень не хватает дроковых урочищ.

Очень скоро гости уже избавились от верхнего платья и шляп, однако войти в великолепный парадный зал им не довелось; их проводили по довольно узкому коридору в довольно маленькую гостиную – то есть маленькую в сравнении с количеством собравшихся. Присутствовало около тридцати джентльменов, но Фрэнку казалось, что в комнату набилась целая толпа – яблоку негде упасть. Когда объявили новоприбывших, навстречу вышел некто их поприветствовать, но наш герой сразу понял, что это не герцог: встречающий был невысок и пузат, в то время как герцог – высок и худощав.

В гостиной стоял неумолчный гомон и гвалт: каждый разговаривал с соседом, а за неимением соседа – сам с собой. Со всей очевидностью, высокое положение хозяина никак не сдерживало бойкие языки: все болтали о том о сем так же свободно и непринужденно, как фермеры за общим столом в трактире.

– Который из них герцог? – шепнул Фрэнк кузену.

– О, его здесь нет, – отвечал Джордж. – Наверное, скоро выйдет. Насколько я знаю, он всегда появляется перед самым ужином.

Разумеется, добавить к этому было нечего, но Фрэнк уже почувствовал себя слегка задетым – ему казалось, что герцог, будь он сто раз герцогом, если уж он пригласил гостей на ужин, должен встретить их и сказать лично, как он им рад.

А в гостиную впархивали все новые люди; Фрэнка совсем затолкали, притиснув к дородному священнику. Впрочем, юноше еще повезло, ведь мистер Этхилл был ему знаком – некогда он имел приход неподалеку от Грешемсбери. Однако позже, после прискорбной кончины доктора Стэнхоупа – тот скончался от апоплексического удара на своей вилле в Италии, – мистеру Этхиллу предложили более богатый приход Эйдердаун, и он перебрался в другую часть графства. Этот бонвиван знал толк в званых ужинах и с присущим ему добродушием взял Фрэнка под свое крылышко.

– Когда позовут в столовую, держитесь меня, мистер Грешем, – посоветовал он. – Мне у герцога ужинать не впервой, знаю, как друга устроить поудобнее, да и себя не обидеть.

– Но сам герцог-то куда подевался? – спросил Фрэнк.

– Он выйдет, как только подадут ужин, – объяснил мистер Этхилл. – Или, вернее, ужин будет подан, как только прибудет герцог. Так что скорее бы уж он появился.

Из этого разъяснения Фрэнк ничего не уразумел: ему оставалось только подождать и посмотреть, что будет дальше.

Он уже начал терять терпение, ведь гостиная была полна народу и, по всей видимости, новых гостей уже не ожидали, – и тут зазвонил колокольчик, прозвучал гонг, и в то же самое мгновение дверь, до сих пор стоявшая закрытой, распахнулась, и в комнату вошел неброско одетый высокий человек неброской наружности. Фрэнк тотчас же понял, что наконец-то оказался в присутствии герцога Омниума.

Но его светлость, хоть он и приступил к обязанностям хозяина с большим запозданием, по-видимому, отнюдь не спешил наверстывать упущенное время. Он остановился на коврике перед неразожженным камином, спиной к решетке, и обронил от силы слово-другое, очень тихо, обращаясь к одному-двум ближайшим к нему джентльменам. Между тем толпа внезапно умолкла. Фрэнк, обнаружив, что герцог не подошел к нему и не заговорил с ним, решил, что должен подойти и заговорить сам, однако ж никто другой этого не сделал, и, когда юноша шепотом поделился своим удивлением с мистером Этхиллом, священник заверил его, что на званых ужинах герцог всегда так себя ведет.

– Фодергилл, – промолвил герцог, в первый и последний раз заговорив громко и во всеуслышание, – думаю, можно садиться за стол.

Мистер Фодергилл был управляющим герцога; именно он и встретил Фрэнка и его друзей на входе.

Тут же снова прозвонили в гонг, и из гостиной открылась еще одна дверь – в столовую. Герцог вошел первым, гости последовали за ним.

– Держитесь ближе ко мне, мистер Грешем, – сказал Этхилл, – проберемся-ка ближе к середине стола, там уютнее, и желательно по другую его сторону, подальше от этого жуткого сквозняка… я здесь каждый уголок знаю, держитесь меня.

Мистер Этхилл оказался приятным говорливым собеседником, но не успел он усесться и начать забалтывать Фрэнка – а тараторил он не умолкая! – как мистер Фодергилл, занимавший место в самом конце стола, попросил его прочесть молитву. По-видимому, о том, чтобы герцог взял на себя труд хоть как-то позаботиться о гостях, не шло и речи. Мистер Этхилл умолк на полуслове и пробормотал молитву – если это можно назвать молитвой, – чтобы Господь наполнил их сердца благодарностью за ниспосланную пищу.

Если это можно назвать молитвой! Как подсказывает мне собственный опыт, такие изречения редко бывают молитвами, да и быть ими не могут. А если это не молитвы, то что? У меня в голове не укладывается, как плавный поток бездумной болтовни можно прервать на полуслове посреди изобилия и роскошества, дабы приличествующим образом возблагодарить Дающего искренней, идущей от самого сердца хвалой. Даже если на минуту забыть о том, что ежедневно видишь и слышишь, разве перемена столь внезапная по силам душе человеческой? А к этим доводам невозможно не добавить все то, что мы видим и слышим; нельзя не судить о ритуале по той манере, в которой он совершается на наших глазах – то есть как он читается и как ему внемлют. Есть священники – да, иногда встречаются и такие, – которые пытаются придать застольной молитве сколько-то торжественности церковного обряда – и с каким же результатом? Впечатление примерно такое же, как если бы в литургию вклинилась разухабистая застольная песня.

Можно ли утверждать, что человек недостаточно благодарен Господу, если непосредственно в момент получения пищи не произносит благодарственных слов? Или кто-то подумает, будто человек преисполняется благодарности только потому, что после ужина произносят так называемую застольную молитву? Немыслимо, чтобы кто-нибудь что-то такое утверждал или думал.

Застольные молитвы – вероятно, последний отголосок ежедневно совершаемых богослужений[5], предписываемых Церковью в стародавние дни, таких как ноны, комплетории и вечерни. От нон и комплеториев мы, по счастью, избавились; хорошо бы уже изжить и застольные молитвы. Пусть каждый себя спросит – в самом ли деле они для него молитва и благодарение, а если нет, то что?

Когда вся толпа перешла в столовую, из другой двери появились один-два джентльмена и заняли места рядом с герцогом. Это были его личные гости, живущие в его доме, под одним с ним кровом, его близкие друзья; остальные считались чужаками, которых герцог кормил примерно раз в год, дабы слыть гостеприимным хозяином, потчующим снедью и вином все графство. Снедь и вино, избранное общество, возможность полюбоваться на богатейшую коллекцию столового серебра – всем этим герцог охотно удостаивал соседей по графству, но вот на разговоры с ними благодушия у него уже не хватало. Впрочем, судя по виду большинства гостей, их ничуть не смущало отсутствие хозяйского внимания.

Фрэнк оказался здесь впервые, а вот мистер Этхилл знал в этом зале всех до единого.

– Вон Эпджон, – сообщил он, – вы с ним не знакомы? Мистер Эпджон, стряпчий из Барчестера. Без него тут никак, он помогает Фодергиллу в судебных делах и всячески старается быть полезным. Если кто и ценит по достоинству хороший ужин, так это он. Вот увидите, что в его случае герцогское гостеприимство втуне не пропадет.

– На меня так оно точно потрачено зря, – буркнул Фрэнк, которому решительно претила мысль об ужине в доме, хозяин которого ни словом гостя не поприветствовал.

– Да ну, чепуха! – возразил его клерикальный приятель. – Вы огромное удовольствие получите. Такого шампанского ни в одном другом доме Барсетшира не найдете, а уж кларет… – И мистер Этхилл причмокнул губами и многозначительно покачал головой, давая понять, что кларет замка Гатерум – достаточное возмещение за любую епитимью, которую приходится исполнить того ради, чтобы к нему припасть.

– А кто вон тот смешной человечек, который сидит через одно место от мистера Де Курси? В жизни не видывал такого оригинала.

– Вы разве не знакомы со стариной Болюсом? Я-то думал, в Барсетшире все знают Болюса, а вам сам Бог велел, он ведь закадычный приятель доктора Торна.

– Закадычный приятель доктора Торна?

– Ну да, он когда-то был аптекарем в Скэрингтоне, до того, как в моду вошел доктор Филгрейв. Помню, Болюс считался очень хорошим лекарем.

– А он… а он… а он вообще джентльмен? – прошептал Фрэнк.

– Ха-ха-ха! Будем милосердны и скажем, что он, во всяком случае, ничем не хуже многих здесь собравшихся. – И мистер Этхилл наклонился к самому уху Фрэнка. – Вон, видите – Финни, еще один барчестерский стряпчий. И, воля ваша, мне кажется, куда вхож Финни, туда можно пустить и Болюса.

– Что ж, в тесноте, да не в обиде, – пожал плечами Фрэнк.

– Ну да, как-то так. Кстати, а Торна почему нет? Его наверняка звали.

– Может, не успел еще соскучиться по Финни и Болюсу? А знаете, мистер Этхилл, мне кажется, он совершенно прав, что не пришел. Что до меня, хотелось бы мне оказаться где-нибудь подальше отсюда.

– Ха-ха-ха! Вы еще не знакомы с герцогскими порядками, больше скажу – вы молоды, счастливец вы этакий! Но от Торна ожидаешь больше здравого смысла; ему бы следовало здесь показаться.

Разгул чревоугодия набирал силу. Первое потрясение от присутствия герцога ненадолго обуздало говорливые языки, но челюсти по-прежнему ходили ходуном. Гости ели в три горла, как одержимые, и нетерпеливо покрикивали на слуг – куда более требовательно, чем обыкновенно случается на званых вечерах меньшего размаха. Мистер Эпджон, который уселся точно напротив Фрэнка, благодаря хорошо продуманному маневру умудрился подобраться к головизне семги, а вот с соусом ему, к сожалению, так не повезло. На тарелку положили очень мало – по крайней мере, мало на взгляд мистера Эпджона, и слуга с громадной соусницей прошел мимо прямо у него за спиной, будто не слыша настойчивых просьб. Бедный мистер Эпджон в отчаянии развернулся, чтобы ухватить слугу за фалды, но опоздал на какую-то долю мгновения и едва не опрокинулся назад вместе со стулом. Выпрямившись, он чертыхнулся сквозь зубы и сокрушенно уставился в тарелку.

– Что-то не так, Эпджон? – сочувственно осведомился мистер Фодергилл, видя, что на лице бедолаги отразилось беспросветное отчаяние. – Я могу вам что-нибудь передать?

– Соус! – простонал мистер Эпджон голосом, который растрогал бы и отшельника, и, подняв глаза на мистера Фодергилла, указал на удаляющегося грешника, который оделял жаждущих тягучей амброзией по меньшей мере в десяти головах впереди, вне досягаемости злополучного просителя.

Мистер Фодергилл, однако, знал, где добыть бальзам для умащения сих душевных ран, и спустя минуту-другую мистер Эпджон уже набросился на еду, к вящему своему удовольствию.

– Что ж, – сказал Фрэнк соседу, – может, изредка оно и недурно, но полагаю, что в целом доктор Торн прав.

– Дорогой мой мистер Грешем, смотрите на мир шире, – отозвался мистер Этхилл, который тоже сколько-то сосредоточился на насыщении, пусть и не столь энергично, как его визави. – Смотрите на мир шире, раз уж представилась такая возможность, и поверьте мне, отменный ужин время от времени – дело хорошее.

– Да, но я не готов ужинать со свиньями.

– Тсс! Тише, тише, мистер Грешем, а не то у мистера Эпджона пищеварение расстроится. Честное слово, оно ему еще ой как понадобится, прежде чем он встанет от стола! А мне такие пирушки нравятся – не каждый день, конечно, а иногда, время от времени.

– Да неужто? – откликнулся Фрэнк. В голосе его отчетливо слышались свирепые ноты.

– Конечно, нравятся. Начинаешь лучше понимать человеческую натуру. И, в конце концов, что в них дурного?

– Я считаю, что люди должны жить с теми, чье общество доставляет им удовольствие.

– Жить – да, мистер Грешем, тут я с вами всецело согласен. Мне бы не хотелось жить под одной крышей с герцогом Омниумом; я бы не смог понять или даже одобрить его порядков. Наверное, и постоянному присутствию мистера Эпджона я бы не порадовался. Но признаюсь, что изредка – раз в год или около того – мне приятно увидеться с ними обоими. А вот и чаша с крюшоном; что бы вы там про себя ни решили, мистер Грешем, не вздумайте его не отведать.

Ужин шел своим чередом, слишком медленно на взгляд Фрэнка, но чересчур быстро для мистера Эпджона. Блюда унесли, рекой полилось вино. Языки снова развязались, а челюстям был дан покой, и под воздействием кларета про присутствие герцога позабыли.

Очень скоро подали кофе. «Вот-вот все закончится», – порадовался про себя Фрэнк; он отнюдь не презирал хороший кларет, но прямо сейчас был слишком зол, чтобы воздать ему должное. Но не тут-то было: фарс только начинался. Герцог взял свою чашку кофе, так же поступили несколько его друзей, сидевших рядом с ним, но у большинства этот напиток спросом не пользовался. Герцог отпил глоточек, встал и молча удалился, не попрощавшись с гостями ни словом, ни жестом. Все облегченно выдохнули.

– Ну что ж, джентльмены, – весело промолвил мистер Фодергилл, – у всех налито? Эпджон, там кларета не осталось? Мистер Болюс, вижу, вы предпочитаете мадеру – и вы совершенно правы: мадеры в наши дни уже почитай что и не осталось, остатки сладки, как говорится!

И радушное застолье продолжилось, и гости герцога весело бражничали еще два часа.

– Мы разве больше его не увидим? – спросил Фрэнк.

– Кого не увидим? – не понял мистер Этхилл.

– Да герцога?

– О, нет-нет, больше вы его не увидите. Он всегда удаляется, как только подадут кофе. Его и подают-то только затем. Для герцога это служит предлогом встать из-за стола. Мы сполна насладились сиянием его лика – до следующего года хватит. Мы с герцогом добрые друзья – вот уже пятнадцать лет как, но и я его чаще этого не вижу.

– Я ухожу, – объявил Фрэнк.

– Чушь. Мистер Де Курси и ваш второй друг с места не стронутся еще по меньшей мере час.

– Плевать. Я пойду пешком, а они пусть нагоняют. Может, я и неправ, но мне кажется, если человек пригласил меня на ужин и не сказал мне ни единого слова за весь вечер – это оскорбление. Да будь он хоть десять раз герцог Омниум, мне дела нет. При всем своем герцогстве он не больше, чем джентльмен, а значит, я ему ровня. – И, отведя душу в этой не лишенной велеречивости тираде, он вышел из залы и неспешно побрел по дороге в сторону Курси.

Фрэнк Грешем был рожден и воспитан консерватором, в то время как герцог Омниум слыл убежденным вигом. А ведь никто так яро не отказывается признавать чье бы то ни было превосходство, как этот ваш урожденный консерватор, консерватор до мозга костей, и никто так не склонен к домашнему деспотизму, как убежденный, последовательный виг, виг старой закалки.

Юноша отшагал уже шесть миль, когда его нагнали друзья, но даже к тому времени гнев его нимало не улегся.

– Изволил ли любезный герцог с вами попрощаться? – поинтересовался он у кузена Джорджа, усаживаясь в двуколку.

– У герц’га вино ух и забор’стое – эт’ я тебе, старина, как на духу ск’жу, – пробормотал Досточтимый Джордж, икнув, и подхлестнул переднюю лошадь.