Дружба между Фрэнком и мисс Данстейбл крепла с каждым днем. Они сближались все больше, но именно как друзья, а не как влюбленные. Они постоянно перекидывались шутками, которых никто больше в замке не понимал, однако самый факт, что между ними царило такое доброе согласие, скорее препятствовал, нежели способствовал исполнению графининого желания. Когда двое влюблены или делают вид, будто влюблены, они обычно не показывают этого громким хохотом. Да и нечасто случается так, что жену с приданым в двести тысяч фунтов удается заполучить, не потерзавшись сперва отчаянием. А Фрэнк Грешем ни капельки не отчаивался.

Леди Де Курси, которая хорошо понимала ту часть мира, в которой жила сама, видела, что дела идут не совсем так, как следует, и на советы Фрэнку не скупилась. Наставляла она племянника тем более охотно, что ей казалось, будто Фрэнк расстарался как мог, дабы исполнить ее первоначальный наказ. Он не воротил нос от кудряшек мисс Данстейбл, не придирался к ее громкому голосу, не считал ее дурнушкой и даже против ее возраста не возражал. Молодой человек, готовый прислушаться к голосу разума, заслуживал помощи и в дальнейшем – и леди Де Курси всеми силами старалась ему помочь.

– Фрэнк, милый мой мальчик, – приговаривала она, – мне кажется, ты немножечко слишком шумлив. Я не за себя хлопочу, ты же понимаешь; я-то ничего против не имею. Но мисс Данстейбл больше понравится, если ты будешь вести себя с нею чуть-чуть потише.

– Да неужто, тетушка? – отвечал Фрэнк, простодушно вскидывая глаза. – А мне кажется, ей по душе шутки и смех. Вы же знаете, она и сама не то чтобы тихоня.

– Ох! Фрэнк, видишь ли, бывают обстоятельства, когда более уместны серьезность и сдержанность. Шутки и смех, как ты говоришь, это замечательно – право же, повеселиться и я люблю не меньше других, но восхищение так не выказывают. Молодые дамы любят, когда ими восхищаются, и я уверена, если в обхождении с мисс Данстейбл ты проявишь чуть больше мягкости и деликатности, ты скорее добьешься успеха.

Вот так старая стреляная воробьиха учила птенца летать, хотя нужды в том не было, ведь что до полета, Природа сама преподает обстоятельные уроки, и утята бегут к воде, даже если высидевшая их курица громко предостерегает птенцов от предательской стихии.

Вскоре после этого разговора леди Де Курси решила, что не слишком-то довольна происходящим. Она забрала себе в голову, что мисс Данстейбл порою вроде бы склонна над ней посмеяться, а раза два графине почудилось, что и Фрэнк потешается над нею заодно с гостьей. Действительно, мисс Данстейбл любила повеселиться и, обладая всеми преимуществами, которыми две сотни тысяч фунтов способны наделить молодую даму, без стеснения смеялась над кем угодно. Она правильно разгадала планы леди Де Курси в отношении своей особы, но у нее ни на миг не возникло и мысли, что Фрэнк намерен следовать теткиным указаниям, а посему она была совсем не прочь поквитаться с графиней.

– Как нежно любит вас ваша тетя! – сказала мисс Данстейбл Фрэнку как-то дождливым утром.

Юноша расхаживал по дому и то хохотал и дурачился заодно с нею, то поддразнивал сестру насчет мистера Моффата, а то выводил из себя своих знатных кузин, вынуждая их позабыть о чинной благопристойности.

– Очень любит! – подтвердил Фрэнк. – Моя милейшая тетушка Де Курси – сама доброта!

– Признаться, она куда внимательнее к вам и к каждому вашему шагу, нежели к вашим кузенам и кузинам. Надеюсь, они не обижаются.

– Ой, они такой славный народ. Видит Бог, им и в голову не придет обидеться.

– Вы ведь намного младше их, и, наверное, тетушка думает, что вы больше нуждаетесь в ее заботе.

– Да, так и есть. Она, видите ли, просто обожает нянчиться с малышами, вот меня и выбрала.

– А расскажите-ка, мистер Грешем, что такого она вам говорила вчера вечером? Помню, мы с вами расшалились не на шутку. Это все вы виноваты: зачем вы меня смешили?

– Вот так я ей и сказал.

– Выходит, она говорила обо мне?

– О ком же еще ей и говорить, пока вы здесь? Или вы сами не знаете, что весь мир только о вас и говорит?

– Да неужто? Боже, Боже, как это мило! Но мне сейчас дела нет до мира в целом, меня занимает только мир леди Де Курси. Так что она такого сказала?

– Сказала, что вы очень красивы.

– Вправду сказала? Как любезно с ее стороны.

– Ах, нет, я позабыл – это я так сказал, а она сказала… что же она такое сказала? Она сказала, что красота обманчива и что вас она ценит более за ваши добродетели и благоразумие, нежели за красоту.

– Добродетели и благоразумие! Неужто она сказала, что я благоразумна и добродетельна?

– Ну да.

– А вы расхваливали меня за красоту? Какой вы милый. И никто из вас о разных других преимуществах ни разу не упомянул?

– О каких же преимуществах?

– Ой, право, и не знаю. Просто некоторых людей иногда ценят скорее за то, что у них за душой, нежели за душу как таковую.

– С мисс Данстейбл такого никогда не случится, и уж тем более в замке Курси, – ответствовал Фрэнк, непринужденно поклонившись со своего места; он стоял, облокотившись об угол дивана.

– Разумеется, – проговорила мисс Данстейбл, и Фрэнк сразу подметил, что тон ее разительно отличается от обычной полушутливо-добродушной манеры. – Разумеется, леди Де Курси совсем не такова. – Она минуту помолчала – и добавила уже совсем иным голосом, какого Фрэнк прежде от нее не слышал: – Во всяком случае, мистер Фрэнк Грешем совсем не таков – в этом я совершенно уверена.

Фрэнку следовало бы ее понять и порадоваться ее доброму о нем мнению, которое она и хотела до него донести, но Фрэнк не вполне уловил смысл ее слов. Он сам был с ней не то чтобы честен и не сразу сообразил: ему пытаются сказать, что верят в его честность. Он отлично знал, что мисс Данстейбл намекает на свое огромное состояние и на тот факт, что люди светские ищут ее общества только из-за ее денег, но не знал, что мисс Данстейбл пытается его оправдать – заверить, что, по ее мнению, он неспособен на подобную низость.

А заслуживал ли он оправдания? Да, в целом заслуживал; во всяком случае, в этом конкретном грехе он повинен не был. Фрэнку хотелось на время влюбить в себя мисс Данстейбл не потому, что он зарился на ее деньги, а потому, что он азартно стремился одержать верх в состязании, в котором другие мужчины вокруг него, по-видимому, терпели неудачу.

Ведь не следует думать, что все прочие безропотно отошли в сторонку и предоставили Фрэнку единолично ухаживать за богатой невестой. Шанс обрести жену с приданым в двести тысяч фунтов – такой подарок судьбы в жизни мужчины случается слишком редко, чтобы им пренебречь, даже если вероятность успеха ничтожна.

Фрэнк был наследником огромного, обремененного долгами имения, и потому мудрые главы семейств, посовещавшись, решили, что эта дщерь Плутоса должна по справедливости достаться ему. Но Досточтимый Джордж так не считал, не считал так и еще один джентльмен, гостивший тогда в замке Курси.

Пожалуй, эти женихи наблюдали за стараниями молодого соперника несколько свысока. Возможно, им хватало житейской мудрости понимать: в столь судьбоносный момент жизни шуткам и остротам не место, а Фрэнк слишком смешлив и беспечен, чтобы заподозрить его в серьезных намерениях. Но, как бы там ни было, его ухаживания их ухаживаниям не препятствовали, равно как и его надежды, если Фрэнк таковые питал, не препятствовали их надеждам.

Досточтимый Джордж по-братски обсудил дело с Досточтимым Джоном. Может статься, что Джон тоже заглядывался на наследницу, но коли и так, он отказался от своих притязаний, уступив первенство брату; в итоге они прекрасно поладили, и Джон даже облагодетельствовал брата полезным советом.

– Если уж надумал, так и хватай быка за рога, канителиться тут нечего, – наставлял Джон.

– Да уж чего тянуть-то! – согласился Джордж. – Я не из тех, кто три месяца обдумывает, в какой позе пасть к ногам девушки.

– Вот именно, а как падешь к ногам, так нечего еще три месяца обдумывать, как бы так половчее подняться. Если уж надумал, хватай быка за рога, – повторил Джон с напором.

– Я тут с ней уже полюбезничал малость, и она вроде бы не возражала, – похвалился Джордж.

– Так она не размазня какая-нибудь, – заметил Джон, – с такой женщиной ходить вокруг да около без толку. Скорее всего, она тебе откажет. Оно и понятно: такие сочные сливы сами в рот не падают только оттого, что дерево потрясешь. Но может статься, что и согласится, а если согласится, так не все ли равно, сегодня или через полгода? На твоем месте я бы ей письмо написал.

– Письмо, говоришь? – проговорил Джордж. Совет ему понравился: тем самым он избавлялся от обременительной необходимости готовить прочувствованную речь. Как ни бойко он разглагольствовал про фермерских дочек, он подозревал, что вслух поведать мисс Данстейбл о своей страсти окажется непросто.

– Да-да, напиши. Если она готова ответить тебе согласием, значит ответит; половина всех помолвок заключается с помощью писем. Напиши и подбрось письмо ей на туалетный столик.

Джордж сказал, что так и сделает – и намерение свое выполнил.

Он не солгал, намекнув, что уже успел полюбезничать с мисс Данстейбл. Однако мисс Данстейбл к любезностям было не привыкать. Она вращалась в высшем свете с тех самых пор, как вступило в силу завещание ее отца и ее объявили наследницей всего ливанского масла; многие строили на ее счет планы, сходные с теми, что в настоящий момент занимали ум Досточтимого Джорджа Де Курси. Она уже привыкла быть мишенью, в которую транжиры, и моты, и обедневшие богачи направляли свои стрелы; привыкла, что в нее целят, и научилась неплохо защищаться, не устраивая сцен, и отвергать предлагаемые ей выгодные союзы, не выражая вслух презрения. Посему Досточтимому Джорджу и было позволено сказать любезность-другую – позволено как нечто само собою разумеющееся.

Последующая переписка имела не больше последствий, чем любезности, с которых все началось. Джордж написал письмо и распорядился должным порядком доставить его в спальню мисс Данстейбл. Мисс Данстейбл должным порядком его получила – и тактично распорядилась вручить ответ лично в руки Джорджу. И вот что содержали в себе оные письма:

Замок Курси, *** августа 185*

Дражайшая мисс Данстейбл!

Льщу себя надеждой, что Вы заметили по моему поведению, насколько Вы мне небезразличны. Воистину, воистину, совсем не безразличны. Скажу Вам со всей прямотой и поклянусь всем, что для меня свято[эти последние исполненные силы слова были отдельно подсказаны Досточтимым Джоном], что если существует на свете святая и преданная любовь, то я свято и преданно люблю Вас. Вы, возможно, подумаете, что странно писать все это в письме вместо того, чтобы сказать Вам о своей любви вслух, глядя прямо в лицо, но Вы такая насмешница [ «Намекни на ее живой ум», – советовал Досточтимый Джон], что я почти боюсь оказаться мишенью для ваших острот. Любимая, обожаемая Марта – о, не упрекайте меня за такое к Вам обращение! – если Вы доверите мне свое счастье, то никогда не почувствуете себя обманутой! Целью моей жизни станет позаботиться о том, чтобы Вы блистали в том кругу, который так достойны украшать собою, и обеспечить вам прочное положение в тех сферах высшего общества, для которых Вы предназначены самой природой.

Я могу со всей искренностью утверждать – и, положа руку на сердце, утверждаю, – что мною движут отнюдь не корыстные побуждения. Я бы ни за что не женился на женщине – да хоть бы и на принцессе! – ради ее денег. Никакой брак не будет счастливым без взаимной любви, а я совершенно уверен – нет, не уверен, но надеюсь, – что такая любовь возможна между мною и Вами, дражайшая мисс Данстейбл. Я соглашусь на любые условия брачного договора, которые Вам только угодно будет предложить. Я люблю Вас саму – нежную, добрую и прекрасную мисс Данстейбл, – а вовсе не Ваши деньги.

Что до меня, нет нужды напоминать Вам, что я – второй по старшинству сын своего отца и как таковой занимаю в обществе не самое низкое положение. Я намерен войти в парламент и, если смогу, составить себе имя среди тех, кто блистает в палате общин. Мой старший брат, лорд Порлок, как вы знаете, холост, и мы все опасаемся, что он не продолжит род Де Курси: у него полным-полно всевозможных порочащих интрижек и связей, которые, вероятно, помешают ему остепениться. Но я не таков. Я был бы счастлив и рад возложить графскую корону на чело моей прелестной Марты; ее красота благодаря короне нимало не умножится, зато корона, увенчав мою Марту, засияет еще ярче.

Дражайшая мисс Данстейбл, с величайшим нетерпением буду ждать Вашего ответа, и теперь, горя надеждой на то, что ответ этот окажется не вовсе неблагоприятен для моей любви, молю дозволить мне подписаться как бесконечно Вам преданный,

Пылкому влюбленному не пришлось долго ждать ответа от своей госпожи. Однажды вечером мисс Данстейбл, собираясь ложиться спать, обнаружила пресловутое письмо на своем туалетном столике. На следующее утро она спустилась к завтраку и с самым что ни на есть беззаботным видом поздоровалась со своим обожателем – при виде такого безмятежного спокойствия он, пристыженно жуя гренку, уже подумал было, что письмо, от которого зависело столь многое, до адресата не дошло. Но тревога ожидания длилась недолго. После завтрака Досточтимый Джордж по своему обыкновению вместе с братом и Фрэнком Грешемом отправился в конюшни; там его отыскал слуга мисс Данстейбл и, приподняв шляпу, вложил ему в руку письмо.

Фрэнк слугу знал; он покосился на письмо, перевел взгляд на кузена, но промолчал. Однако ж он испытал легкий укол ревности: переписку между мисс Данстейбл и кузеном Джорджем Фрэнк счел за личную обиду.

Вот что ответила мисс Данстейбл (и надо отметить, что письмо было написано ровным, четким почерком, который со всей очевидностью не свидетельствовал о буйстве растревоженных чувств):

Многоуважаемый мистер Де Курси!

С сожалением должна признать: я совсем не заметила по Вашему поведению, что Вы питаете ко мне какие-то особенные чувства; если бы я их заметила, я немедленно постаралась бы их пресечь. Все, что Вы обо мне пишете, мне чрезвычайно польстило, но я занимаю слишком скромное положение, чтобы ответить на Вашу любовь, и потому лишь выражаю надежду, что Вы вскорости сумеете вырвать ее из Вашего сердца. Письмо – превосходный способ сделать предложение, мне он ничуть не кажется странным, но вчера вечером я подобной чести никак не ждала. Что до моих насмешек, уповаю, что до сих пор они Вас не ранили; обещаю, что не ранят и впредь. Надеюсь, Вы еще найдете более достойную цель жизни, нежели та, на которую ссылаетесь; я слишком хорошо сознаю, что никакими усилиями меня невозможно заставить блистать где бы то ни было.

Я ничуть не сомневаюсь, что корыстные побуждения Вам чужды: руководствоваться таковыми при заключении брака – низость, недостойная Вашего имени и рода. То небольшое состояние, которым я, возможно, располагаю, не может иметь никакого значения в глазах того, кто надеется, подобно вам, возложить на чело супруги графскую корону. Однако ж, ради интересов семьи, я уповаю, что лорд Порлок, невзирая на все затруднения, доживет до того времени, когда в один прекрасный день украсит графской короной свою собственную жену. Я рада узнать, что для Вашего семейного счастья никаких помех нет.

Искренне надеясь, что вы преуспеете в Вашем честолюбивом устремлении блистать в парламенте, и глубоко сожалея, что разделить с Вами этот успех я не смогу, осмеливаюсь подписаться, с глубочайшим уважением,

Ваша искренняя доброжелательница

Досточтимый Джордж со скромной сдержанностью, несомненно, делавшей ему честь, принял письмо мисс Данстейбл за окончательный ответ на свое маленькое предложеньице и более не докучал ей ухаживаниями. Как он сказал своему брату Джону, беда невелика, никому от того хуже не стало, следующий раз повезет больше. Но один из гостей замка Курси проявил чуть бо́льшую настойчивость в борьбе за любовь и богатство. Это был не кто иной, как мистер Моффат, джентльмен, чье честолюбие не удовлетворилось ни трудами и хлопотами в ходе барчестерского состязания, ни наличием одной нареченной невесты.

Мистер Моффат, как мы уже говорили, обладал изрядным богатством, но все мы из уроков ранней юности знаем, как любовь к деньгам крепнет и черпает силу в собственном преуспеянии. Не был он и одной из тех низких душонок, которым довольно одного лишь богатства. Он мечтал о высоком положении и ранге, и об улыбчивой благосклонности сильных мира сего. Отсюда его приверженность к Де Курси, отсюда его место в парламенте, отсюда его, может статься, необдуманная помолвка с мисс Грешем.

Без сомнения, удачный брак открывает для молодых сребролюбцев возможности, от которых не стоит отмахиваться. Слишком многие юнцы женятся, вообще не дав себе труда обдумать дело со всех сторон. Не то что они так уж равнодушны к деньгам, но по легкомыслию своему они не знают себе цены и даже не оглянутся по сторонам, чтобы убедиться, сколь многого добились те, кто поосмотрительнее. Молодость дается только раз, и, если только не вмешается Провидение, женимся мы тоже только раз – и навсегда. Упустишь свою удачу – второго шанса не будет! О, как в последующие годы люди вынуждены изнурять себя тяжкой работой ради надежды на сомнительный успех! А ведь в ранней юности лишь половина этих тревог и хлопот, лишь десятина этой предусмотрительности, вероятно, обеспечили бы им прочное благополучие и покой за счет жениного богатства.

Вы видите, как люди трудятся денно и нощно, чтобы стать директорами банка, а ведь даже управление банком может привести к разорению и погибели. Другие тратят годы на унизительное угодничество, чтобы заручиться строчкой в чужом завещании, а когда наконец цель достигнута и завещание оглашено, жалкая это награда за все, что пришлось выстрадать. Другие и вовсе ступают на зыбкую почву: составляют подложные завещания на свое имя, подделывают акции и ведут нескончаемую, мучительную борьбу, выдавая себя за кого-то другого. А ведь во многих случаях всего этого удалось бы избежать, если бы люди с умом употребили возможности, которые молодость и обаяние молодости дарят один-единственный раз. Нет более легкого и респектабельного пути к богатству, чем брак; понятное дело, при условии, что претендент отвергает нескорую и долгую дорогу – честные труды. Ну да голову старика к молодым плечам не приставишь!

В случае мистера Моффата мы, вероятно, вправе сказать, что он как раз и являл собою образчик такой птицы, редкой в наших землях. Плечи его были, несомненно, молоды – учитывая, что мистеру Моффату еще двадцати шести не исполнилось, а вот голова всегда была головой старика. С того самого дня, как он впервые вступил в самостоятельную жизнь – в возрасте двадцати одного года, – он только и делал, что просчитывал, как бы использовать свои преимущества с наибольшей выгодой. Он не прислушивался к голосу мятежного сердца и не позволял себе никаких безрассудств; никакая ошибка молодости не ставила под угрозу его виды на будущее. Он выжал из себя все, что смог. Не имея ни острого ума, ни глубины, ни каких-либо особенных талантов – ни честных намерений, ни усердия для плодотворной работы, – он в течение двух лет заседал в палате общин как депутат от Барчестера, был гостем лорда Де Курси, обручился со старшей дочерью одной из лучших нетитулованных семей во всей Англии и на момент, когда впервые задумался о мисс Данстейбл, твердо верил, что его переизбрание в парламент – дело решенное.

Впрочем, когда в этот самый период он стал мысленно прикидывать, каково же на самом деле его положение в обществе, ему пришло в голову, что он поступает опрометчиво, женясь на мисс Грешем. Зачем жениться на девушке без гроша за душой – ведь небольшое приданое Августы в его представлении не стоило и гроша, – когда в мире есть мисс Данстейбл? Его собственный доход в шесть или семь тысяч годовых, не обремененный никакими долгами, это, конечно, замечательно, но если добавить к нему баснословное богатство знаменитой наследницы, каких только вершин он не достигнет? А ведь мисс Данстейбл – вот она, здесь, перед ним, сама судьба свела их под одной крышей! Таким шансом грех не воспользоваться, упускать его – глупость несусветная! Он, безусловно, утратит дружеское расположение Де Курси, но если он к тому времени заручится местом от Барчестера на обычный срок парламентской сессии, то обойдется и без них. Вероятно, он еще и восстановит против себя Грешемов; эта неуютная мысль приходила ему в голову не раз и не два, но на что только человек не готов ради двухсот тысяч фунтов?

Вот так рассудительно мистер Моффат спорил сам с собою и наконец уговорил себя хотя бы посостязаться за ценный трофей. Так что он принялся любезничать, и надо признать, что любезничал он с бо́льшим тактом и благопристойностью, нежели Досточтимый Джордж. У мистера Моффата сложилось впечатление, что мисс Данстейбл далеко не глупа и чтобы ее уловить, недостаточно насыпать ей на хвост соли под видом лести. Очевидно, что она – птица стреляная, такую в обычный силок вроде тех, которые в ходу у Досточтимых Джорджей большого света, не поймаешь.

Мистеру Моффату представлялось, что мисс Данстейбл, при всей ее задорной бойкости, ее искрометной веселости и готовности поболтать обо всем на свете, хорошо знает цену своим деньгам и понимает, что ее положение только на них и зиждется; он подметил, что она никогда не льстит графине и нимало не впечатлена громким титулом семейства Де Курси. Потому он отдал должное ее независимому духу, а независимый дух в его понимании полагался только на внушительный счет в банке.

Опираясь на эти предположения, мистер Моффат взялся за дело так, чтобы его ухаживания за наследницей, буде они окажутся неудачными, не повредили грешемсберийской помолвке. Для начала он попытался донести до мисс Данстейбл, сколь многое роднит их между собою, ведь они занимают одинаковое положение в обществе – оба поднялись из низов благодаря честному труду, оба ныне богаты и оба воспользовались своим богатством для того, чтобы вынудить высшую аристократию Англии принять их в свой круг.

– Верно, мистер Моффат, – заметила мисс Данстейбл, – и если слухи не врут, то вас еще и в семью готовы принять.

Здесь мистер Моффат позволил себе мягко возразить. Он не станет притворяться, будто не понимает, что мисс Данстейбл имеет в виду, заявил он. Да, поговаривают о вероятности такого события, но он умоляет мисс Данстейбл не всем слухам верить.

– Я вообще-то особа недоверчивая, – отвечала она, – но мне и впрямь казалось, что уж здесь-то сомнениям не место.

Тогда мистер Моффат принялся доказывать, что им обоим надлежит не подпускать к себе аристократов слишком близко – держать на расстоянии вытянутой руки, не поддаваться на все их заигрывания и ни в коем случае не позволять себя использовать. Аристократия, объяснял мистер Моффат, это наиприятнейшие люди, наиценнейшее знакомство, и одна из главных целей в жизни Данстейблов и Моффатов – быть замеченными этой частью человечества. Но Данстейблам и Моффатам должно проявлять осмотрительность и ничего не давать взамен – или почти ничего. Ведь взамен-то от них ждут многого, очень многого. Аристократы, утверждал мистер Моффат, не те люди, которые осияют тебя своей благосклонностью, не рассчитывая наquid pro quo[4], на какую-то ответную услугу. В своем общении с Данстейблами и Моффатами они всегда надеются на щедрую компенсацию. А Данстейблам и Моффатам надо держать ухо востро, во всяком случае, чтобы не переплатить за товар выше рыночной цены.

А плату с нее, мисс Данстейбл, и с него, мистера Моффата, потребуют вот какую: чтобы каждый из них взял нищего потомка аристократов в супруги и тем самым растратил добытое в поте лица богатство на дорогостоящие удовольствия для какого-нибудь высокорожденного побирушки. Перед лицом такой опасности нужно соблюдать особую осторожность. И разумеется, отсюда напрашивался вывод: люди в их положении должны вступать в брак друг с другом – Данстейблы с Моффатами, Моффаты с Данстейблами – и не попадаться в ловушки, для них умело расставленные.

Вряд ли эти мудрые уроки хоть как-то повлияли на мисс Данстейбл. Возможно, она уже приняла для себя решение по вопросу, столь тонко затронутому мистером Моффатом. Она была старше мистера Моффата и, невзирая на его двухлетний парламентский опыт, вероятно, лучше знала общество, с которым ей приходилось иметь дело. Но слушала она его рассуждения вполне благодушно, отлично понимала, к чему он клонит, видела его насквозь точно так же, как и его аристократичного соперника, нисколько не обижалась, но сокрушалась в душе при мысли об обидах Августы Грешем.

Однако ж все эти благие советы не принесли бы мистеру Моффату денег сами по себе, без каких-то более решительных действий. И вскоре он, уверенный, что его доводы произвели на наследницу должное впечатление, решился предпринять нужные шаги.

Уже недалек был день, когда из замка Курси все разъедутся. Мужчины Де Курси собирались в шотландские горы, женщин Де Курси отсылали в какой-то замок в Ирландии. Мистер Моффат возвращался в Лондон готовить жалобу на нарушения в ходе выборов. Мисс Данстейбл отбывала в очередное заграничное путешествие ради своего доктора и слуг, а Фрэнку Грешему наконец-то дозволялось вернуться в Кембридж – разве что он так преуспеет с мисс Данстейбл, что ему будет уже не до экзаменов.

– Думаю, Фрэнк, тебе пора объясниться, – заявила графиня. – Мне кажется, уже можно; вы общаетесь достаточно долго, успели узнать друг друга, и, насколько я могу судить, она очень тепло к тебе относится.

– Чушь, тетушка, – возразил Фрэнк, – ей до меня дела нет.

– Я так не считаю, а со стороны, знаешь ли, виднее. Ты ведь, надеюсь, не боишься ей признаться?

– Боюсь! – воскликнул Фрэнк с нескрываемым презрением. Он уже почти решился сделать предложение мисс Данстейбл, просто чтобы доказать, что не боится ни капельки. Останавливало его одно – что жениться на ней он вовсе не собирался.

До того, как все разъедутся, предстояло еще только одно великое событие: ужин у герцога Омниума. Герцог уже отклонил приглашение в замок Курси, но до некоторой степени искупил свой проступок тем, что пригласил некоторых гостей замка на торжественный ужин, который давал для соседей.

Мистеру Моффату предстояло покинуть замок Курси на следующий день после званого ужина, потому он твердо решил попытать счастья утром накануне великого события. Изыскать возможность оказалось непросто, но наконец-то он преуспел – он застал мисс Данстейбл одну на тропинке Курси-парка.

– Удивительно, не правда ли, что я буду ужинать с герцогом Омниумом? Говорят, он первый богач среди всей английской аристократии, – начал со своей излюбленной темы мистер Моффат.

– Такие, как он, принимают у себя кого попало, – отвечала мисс Данстейбл не слишком-то вежливо.

– Да, наверное, но я-то не кто попало; я приеду из замка лорда Де Курси вместе с представителями графской семьи. Я ничуть этим не горжусь; честный труд моего отца – куда больший повод для гордости. Но вот вам зримое свидетельство того, на что способны деньги в нашей стране.

– Деньги и впрямь производят престранное действие. – Говоря это, мисс Данстейбл не могла не подумать, что деньги заставили мисс Грешем совершить нечто и в самом деле странное – влюбиться в мистера Моффата!

– Да, богатство – великая сила; мы с вами, мисс Данстейбл, самые почетные гости в доме.

– О! Даже и не знаю; вы – может быть, ведь вы депутат парламента и все такое…

– Нет, мисс Данстейбл, уже не депутат.

– Да полно, еще будете, не сегодня, так завтра, а вот я, слава Богу, таким почетным званием не обладаю.

Они прошли молча еще немного. Мистер Моффат ума приложить не мог, как бы так подступиться к своему делу.

– До чего забавно наблюдать за этими людишками, которые нас же обвиняют в том, что мы угодничаем перед знатью! – выговорил он наконец.

– А они обвиняют? – удивилась мисс Данстейбл. – Ей-богу, я и не знала, что меня кто-то обвиняет в угодничестве.

– Я не имел в виду лично вас и себя.

– Ах, вот как! Очень рада.

– Но именно так высший свет говорит о людях нашего класса. А мне вот кажется, что лебезят и раболепствуют они, а не мы. Вот взять хоть графиню – она перед вами заискивает, и молодые леди тоже.

– Неужто? Если и так, то, ей-богу, я ничего подобного не заметила. Но, по правде говоря, я о таком не задумываюсь. Я живу как живется, мистер Моффат: я – сама по себе, они – сами по себе.

– Вижу – и восхищаюсь вами за это, но, мисс Данстейбл, вы же не можете всю жизнь прожить сама по себе. – И мистер Моффат устремил на нее взгляд, впервые намекающий, что вот-вот последует изъявление нежных чувств.

– Это уж как на роду написано, мистер Моффат, – отозвалась она.

Он еще некоторое время переливал из пустого в порожнее – внушал ей, что людям в их положении необходимо жить либо самим по себе, либо друг для друга, а главное, остерегаться угодить в пасть к прожорливым аристократическим львам, рыщущим вокруг в поисках добычи, – но вот наша пара дошла до поворота тропинки, и мисс Данстейбл объявила, что возвращается назад – она-де уже нагулялась. Поскольку к этому времени намерения мистера Моффата сделались достаточно прозрачны, она сочла за лучшее удалиться.

– Не провожайте меня, мистер Моффат, я ни в коем случае не хочу лишать вас прогулки, но мои ботинки немножко отсырели, и, если я сейчас же не поспешу в дом, доктор Изимен мне в жизни не простит.

– Вы промочили ноги? Надеюсь, что нет, от всей души надеюсь, что нет, – воскликнул мистер Моффат с самым что ни на есть озабоченным видом.

– Да полно, ничего страшного, но поберечься не помешает. Хорошего вам дня, мистер Моффат.

– Мисс Данстейбл!

– Эгм… да! – И мисс Данстейбл остановилась посреди главной аллеи. – Вас я с собой не зову, я же знаю, что вы не собирались возвращаться так рано.

– Мисс Данстейбл, завтра я уезжаю.

– А я – послезавтра.

– Знаю. Я еду в Лондон, вы – за границу. Возможно, мы снова встретимся нескоро – очень нескоро.

– Где-то на Пасху, – подсказала мисс Данстейбл, – ну то есть, если доктор не притомится в дороге.

– А мне хотелось, очень хотелось сказать вам кое-что, прежде чем мы расстанемся так надолго. Мисс Данстейбл…

– Молчите! Мистер Моффат, позвольте мне задать вам один-единственный вопрос. Я выслушаю все, что вы имеете мне сказать, но при одном условии, а именно: вы все это скажете в присутствии мисс Августы Грешем. Вы согласны?

– У мисс Августы Грешем нет никакого права присутствовать при моих личных беседах, – заявил он.

– Нет права, мистер Моффат? А мне кажется, должно быть. Я, во всяком случае, не стану посягать на ее бесспорную, на мой взгляд, привилегию и отказываюсь быть причастной к секретам, к которым ей закрыт доступ.

– Но, мисс Данстейбл…

– И скажу вам как на духу, мистер Моффат, любой секрет, который вы мне поведаете, я всенепременно перескажу мисс Августе Грешем перед ужином. Хорошего вам дня, мистер Моффат; у меня и в самом деле ноги немного промокли, и, если я задержусь еще хоть на минуту, доктор Изимен заставит меня отложить мое заграничное путешествие по меньшей мере на неделю.

И мисс Данстейбл ушла, а он так и остался стоять посреди гравийной дорожки.

Минуту-другую мистер Моффат утешался в своей беде тем, что раздумывал, как бы повернее отомстить мисс Данстейбл. Однако вскорости эти праздные мысли развеялись. С какой бы стати ему отказываться от погони потому лишь, что нагруженный золотом галеон ускользнул при первой попытке его захватить? Такие трофеи добываются не без труда. Ее нынешнее возражение со всей очевидностью заключалось в том, что он помолвлен с мисс Грешем – и ни в чем больше! Так надо просто разорвать помолвку, разорвать открыто и публично, и это возражение развеется как дым. Да-да, корабли с таким богатым грузом в ходе одной неспешной прогулки летним утром на абордаж не возьмешь. Чем размышлять о мести, было бы куда разумнее – куда более сообразно его характеру – упорно добиваться своей цели и преодолевать любые препятствия на этом пути.