И вот наконец великий день выборов настал, и многие сердца забились чаще. Быть или не быть членом британского парламента – вот в чем вопрос: и вопрос этот неизменно волнует благородных духом. Часто рассказывают о том, сколь тяжкое воздаяние настигает честолюбцев, притязающих на эту великую честь, о неподъемных тратах на избирательную кампанию, о долгих часах неоплачиваемого труда, об утомительных днях в палате общин, и тем не менее приз того стоит – стоит любой уплаченной за него цены, кроме разве что позора и бесчестья.

Никакая другая великая европейская нация не способна предложить честолюбию своих граждан ничего подобного, ведь ни в одной другой великой европейской державе, даже в тех, что свободны и независимы, народная конституция не обрела, как у нас, подлинного полновластия и силы. А здесь все так; когда человек из кожи вон лезет, чтобы стать депутатом парламента, он играет по-крупному, ради самых высоких ставок, какие только может предоставить страна.

Некоторым – тем, кто родился с серебряной ложкой во рту, – место в парламенте достается как нечто само собою разумеющееся. С младых ногтей они даже и не представляют себе, как можно не заседать в парламенте, и чести этой не ценят, воспринимая ее как должное. Как правило, они и не понимают, какое великое дело – членство в парламенте, хотя, когда им случится потерпеть поражение (а от превратностей судьбы никто не застрахован), вот тогда они в полной мере прочувствуют, каково это – остаться за бортом.

Но тем, кто баллотируется впервые, или тем, кому некогда посчастливилось, а теперь приходится снова вступать в битву безо всякой уверенности в успехе, предстоящие выборы неизбежно внушают страх. О, как отрадно узнать, что соперник, о котором столько говорили, отказался от участия и путь свободен! О, какое блаженство, поспрашивав тут и там, удостовериться, что можно рассчитывать на большинство, и на полном основании восторжествовать над незадачливым противником!

Но мистеру Моффату не дано было изведать подобного счастья утром того дня, когда в Барчестере проходили выборы. Его неутомимый агент, мистер Ниэртевинд, не принес ему уверений в успехе. Никто не сомневался, что борьба предстоит упорная, и мистер Ниэртевинд сказал лишь, что они должны выиграть, если только все не сложится для них совсем неудачно.

Мистер Ниэртевинд занимался и другими выборами, так что в замке Курси не жил с тех пор, как приехала мисс Данстейбл, но наезжал и туда, и в Барчестер так часто, как только мог, и мистеру Моффату становилось очень не по себе в ожидании счета.

Двое кандидатов, перекрикивая друг друга, с пеной у рта уверяли, что каждый со своей стороны будет действовать в строгом соответствии с законом. Никакого подкупа они не допустят. Подкуп! Да право слово, кто в наши дни дерзнет прибегнуть к подкупу, кто станет платить реальные деньги за реальный голос, кто выложит за такой товар самые что ни на есть осязаемые соверены? Нет. Честность заявляла о себе во всеуслышание; все понимали, что каждое нарушение бдительно отслеживается. Но этим чистота выборов не исчерпывалась. Запрещалось угощать избирателей, никто не нанимал посыльными за двадцать шиллингов в день две сотни избирателей, поручая им набрать еще четыре сотни; оркестрам не платили, экипажей не предоставляли, лентами не закупались. Британским голосователям полагалось голосовать, если они сами того захотят, во имя любви и уважения к понравившемуся кандидату. Если таких побудительных причин окажется недостаточно, то пусть не голосуют; никаких иных поощрений им не предложат.

Обо всем об этом объявлялось вслух – и очень громко – каждым из кандидатов, и тем не менее мистер Моффат еще в самом начале подготовки к выборам забеспокоился по поводу счета. Декларируемые принципы честности его более чем устраивали: мистер Моффат был человек экономный. В его груди честолюбивое желание возвыситься в мире и войти в аристократические круги постоянно вступало в противоречие с огромными расходами – неизбежным следствием подобных предпочтений. Предыдущее избрание обошлось мистеру Моффату недешево. Так или иначе, а из него тянули деньги на какие-то непонятные ему цели, и когда в разгар своей первой парламентской сессии новоиспеченный депутат наконец-то, кряхтя и брюзжа, рассчитался со всеми долгами, он задался вопросом, а стоила ли игра свеч.

Потому он был ярым поборником чистоты выборов, хотя, если бы дал себе труд задуматься, понял бы, что для него деньги – единственный пропуск в тот элизиум, в котором он пребывал вот уже два года. Но мистер Моффат, по всей видимости, не задумывался, потому что, когда во дни сбора голосов и вербовки сторонников непосредственно перед выборами он обнаружил, что все пивные открыты и половина жителей города пьяны в стельку, он поинтересовался у мистера Ниэртевинда, нарушен ли протокол только со стороны его противника и в таком случае не следует ли должным образом засвидетельствовать факт нарушения, чтобы при необходимости подать жалобу.

Мистер Ниэртевинд торжествующе заверил, что по меньшей мере половина упившихся забулдыг – его личные близкие друзья и что больше половины трактирщиков города самоотверженно сражаются за мистера Моффата. Мистер Моффат застонал и запротестовал бы, будь мистер Ниэртевинд склонен его слушать. Но услугами этого джентльмена заручился лорд Де Курси, а вовсе не сам кандидат. До кандидата ему дела не было. Пусть платит по счету – с него и довольно. Он, мистер Ниэртевинд, делает свою работу так, как считает нужным, и, уж конечно, не позволит какому-то мистеру Моффату читать ему нотации по поводу пустяковых расходов.

Утром в день выборов и впрямь могло показаться, что в приверженности кандидатов к кристальной чистоте произошли разительные перемены. Чуть свет в обычно тихом городке повсюду загремели шумные оркестры, пришли в движение двуколки и фаэтоны, омнибусы и одноконные наемные экипажи, и все старые кареты, какие только удалось собрать по постоялым дворам, словом, любые средства передвижения, которые только можно было худо-бедно поставить в строй; если лошадей и форейторов не оплачивали кандидаты, то сами избиратели по пути на голосование не скупились на расходы. Барчестерский избирательный округ протянулся на несколько миль с каждой стороны от города, так что омнибусам и наемным экипажам хватало работы. В пабах безропотно наливали пива всем, кто попросит; в трактирах не менее щедро угощали избранное общество ромом и бренди. Что до лент, так этого товара в галантерейных лавках почитай что и не осталось – во всяком случае, алых и желтых. Алый был цветом сэра Роджера, а друзья мистера Моффата украсились желтым. Видя то, что видит, мистер Моффат имел полное право задаться вопросом, а не нарушена ли часом чистота выборов!

На момент выборов как раз стоял вопрос, стоит ли Англии в порыве энтузиазма отправиться на войну – или ей лучше поберечь дыхание на то, чтобы остужать овсянку, и по возможности не вмешиваться в заграничные дела и распри. Последнюю точку зрения отстаивал сэр Роджер; его девиз провозглашал преимущества домашнего покоя и мира. «Мир за границей и большой пирог дома» – было начертано на четырех или пяти огромных алых полотнищах, коими размахивали над людскими головами. А мистер Моффат был убежденным сторонником правительства, которое с каждым днем преисполнялось воинственности; он вышел на битву под лозунгом «Честь Англии». Впрочем, едва ли в целом Барчестере нашелся бы хоть один житель – а уж тем более хоть один избиратель – настолько скудоумный, чтобы предположить, будто честь Англии хоть сколько-то дорога мистеру Моффату или будто у него самого прибавится хотя бы на йоту уверенности в большом пироге, если сэр Роджер благополучно станет членом законодательного органа.

Прибегли за помощью и к изобразительным искусствам, ведь язык не в силах выразить все то, что необходимо было донести до народа. Пристрастие бедного сэра Роджера к бутылке было слишком хорошо известно; знали и о том, что, даже получив титул, он не вовсе отказался от грубоватой манеры изъясняться, которая отличала его в молодые годы. Как следствие, на многих стенах был намалеван землекоп с прыщавым, обрюзгшим лицом: он стоял на железнодорожной насыпи, опираясь на лопату, с бутылкой в одной руке и предлагал приятелю пропустить стаканчик. Изо рта землекопа выходили слова: «Эгей, Джек, как насчет хряпнуть по маленькой?» – а под рисунком огромными буквами было начертано:

НОВЕЙШИЙ БАРОНЕТ.

Но и мистеру Моффату досталось не меньше. Каким именно ремеслом зарабатывал его отец, знали не хуже, чем про дела железнодорожного подрядчика, и по всему городу стены и рекламные щиты запестрели колоритными изображениями всех мыслимых символов портняжного дела. Мистера Моффата рисовали с «гусем» – портновским утюгом с характерно изогнутой ручкой; с ножницами, с иголкой, с измерительной лентой; он снимал мерку, кроил, приметывал, гладил и отпаривал, тащил домой внушительный узел и вручал заказчику свой счетец; и под каждой такой картинкой значился его же собственный лозунг: «Честь Англии».

Вот какими милыми маленькими любезностями народ Барчестера приветствовал двух кандидатов, притязавших на честь послужить ему в парламенте.

Учет голосов шел весело и ходко. Из более девятисот зарегистрированных избирателей большинство проголосовало в первой половине дня. К двум часам, по оценкам комитета сэра Роджера, соотношение голосов составило:

Скэтчерд 275

Моффат 268

Однако по версии доверенных лиц мистера Моффата, соотношение голосов было несколько иным:

Моффат 277

Скэтчерд 269

Это, естественно, подогрело всеобщее возбуждение и добавило происходящему занимательности. В половине третьего обе стороны сошлись на том, что мистер Моффат вырвался вперед: моффатиты уверяли, что их кандидат лидирует с отрывом в двенадцать голосов, а скэтчердианцы говорили о перевесе в один голос. Но к трем часам подоспели славные, честные парни, имеющие отношение к железной дороге, и доблестно проложили себе путь к кабине для голосования, невзирая на все усилия ватаги буянов со стороны Курси, и сэр Роджер вновь оказался впереди, обойдя соперника на десять-двенадцать голосов согласно его собственным подсчетам.

Здесь уместно будет поведать об одной маленькой транзакции, состоявшейся в первой половине дня. Жил в Барчестере один честный трактирщик – насколько слово «честный» применимо к породе трактирщиков, – который не только сам обладал правом голоса, но имел еще и избирателя-сына. Звался он Реддипам и в былые дни, еще до того, как в полной мере оценил священное право англичанина участвовать в выборах, был завзятым либералом и по молодости лет водил дружбу с Роджером Скэтчердом. Впоследствии он направил свои политические устремления в более благопристойное русло и поумерил юношеское безрассудство. Однако в данном случае он повел себя настолько загадочно, что на какое-то время озадачил даже тех, кто хорошо его знал.

Трактир его, по всей видимости, поддерживал сэра Роджера. Во всяком случае пиво там лилось рекой, как и везде, и обладатели алых ленточек заходили внутрь – возможно, держась на ногах не вполне твердо, – и выходили, пошатываясь еще сильнее. Однако ж мистер Реддипам оставался глух к увещеваниям Клозерстила, хотя тот и пустил в ход все свои чары. Мистер Реддипам сперва заявил, что вообще не собирается голосовать – он-де забросил политику и не хочет снова забивать себе голову этой докучной темой; потом заговорил о своей глубокой преданности герцогу Омниуму, при чьих дедах взрастал еще его дед; у него, дескать, побывал мистер Ниэртевинд и непреложно доказал, что с его стороны будет чернейшей неблагодарностью голосовать против герцогского кандидата.

Мистер Клозерстил решил, что ему все ясно, и посылал в трактир все новых и новых пивопийц. Он даже – в строжайшей тайне – договорился о заказе трех галлонов британского бренди, причем заплачено за них было как за лучший французский коньяк. И тем не менее мистер Реддипам ни словом, ни жестом не дал понять, что подход выбран правильный. Вечером накануне выборов он признался одному из доверенных людей мистера Клозерстила, что обдумал дело со всех сторон и что совесть принуждает его голосовать за мистера Моффата.

Как мы уже рассказали выше, мистера Клозерстила сопровождал его высокоученый друг, некий мистер Роумер, барристер, принимавший близко к сердцу интересы сэра Роджера: будучи убежденным либералом, он с большим энтузиазмом помогал собирать голоса. Услышав про совестливого трактирщика и чувствуя в себе талант справляться с такого рода духовными метаниями, он решил лично разобраться в происходящем. Посему рано поутру в день выборов он прошелся по боковой улице, на которой красовалась вывеска «Бурого медведя», и, как и ожидал, застал мистера Реддипама в дверях.

О взятке, разумеется, не могло идти и речи. Никто не понимал этого лучше мистера Роумера, который, по правде сказать, как раз и был автором многих публичных заверений на эту тему. И надо отдать ему должное, он твердо намеревался поступать в строгом соответствии с этими заверениями. Обе стороны прилагали все усилия, чтобы избиратели, голосуя, внакладе не остались – но безо всяких взяток. Мистер Роумер повторял снова и снова, что не намерен иметь ничего общего с противозаконными практиками, однако ж, пока все совершается по закону, готов всячески содействовать сэру Роджеру. Как именно он законным способом посодействовал сэру Роджеру, вы сейчас узнаете.

Ох, мистер Роумер! Мистер Роумер! Не про тебя ли сказано: «Ты играешь честно, но рад нажиться»? В избирательной кампании, мистер Роумер, как, впрочем, в любых других занятиях, нельзя прикоснуться к смоле и не очерниться. И ты, при всей своей непорочности, вскорости в этом убедишься – на свою беду!

– Ну что, Реддипам, – промолвил Роумер, обмениваясь с трактирщиком рукопожатием. Мистер Роумер не осторожничал так, как Ниэртевинд, и не одну кружку эля осушил в «Буром медведе», уповая смягчить сурового медвежьего стража. – Чего нам нынче ждать? Кто выиграет, а?

– Так кому же и знать, как не вам, мистер Роумер. Олухи вроде меня в таких вещах ничего не смыслят. Мое дело маленькое. Мне, мистер Роумер, только бы чуток пивка продать… ну то есть продать, да чтоб исправно заплатили, сами понимаете, мистер Роумер.

– Да, конечно, это важно. Но право же, Реддипам, уж вам-то, старинному приятелю сэра Роджера, человеку, о котором он отзывается как о закадычном своем друге, чего сомневаться? Будь речь о ком ином, а не о вас, я б заподозрил, что он хочет на своем голосе подзаработать…

– Ох, мистер Роумер! Тьфу, тьфу, тьфу на вас!

– Так я ж знаю, что вы не таковы. Предложить вам денег значило бы оскорбить вас в лучших чувствах, даже если б деньги и были в ходу. Я б о деньгах и упоминать не стал, но поскольку деньги не в ходу ни у нас, ни у наших соперников, ничего дурного в том нет, так?

– Мистер Роумер, вы меня обижаете. Уж я-то знаю, чего стоит священное право англичанина участвовать в выборах, так неужто я стану им торговать! Я б до такого не унизился, нет-нет, хотя бы мне двадцать пять фунтов за голос предложили, как в добрые старые времена, а ведь не так и давно дело было.

– Я в вас и не сомневаюсь, Реддипам, я твердо знаю, что уж вы-то так низко не пали бы. Но честный человек вроде вас должен держаться старых друзей. А теперь расскажите-ка мне, – и, подхватив Реддипама под руку, Роумер увлек трактирщика в прихожую его же собственного дома, – расскажите-ка мне по-дружески, начистоту – что-то не так?

– Да я б свой голос за золотые горы не продал, – заверил Реддипам, который, вероятно, понимал, что золотых гор за его голос ему, скорее всего, не предложат.

– Я в вас нисколько не сомневаюсь, – заверил мистер Роумер.

– Но, – добавил Реддипам, – чего ж хорошего, когда по счетам не плотют. Мне чужого не надо, главное, чтоб по счетам платили.

– Правда ваша, – откликнулся барристер.

– А я так и сказал два года назад, когда ваш друг мистер Клозерстил привез сюда баллотироваться одного своего друга – тогда это был не сэр Роджер, а я им две или три бочки эля выкатил, а мой счет оспорили, да только наполовину и оплатили, – вот я так и сказал, что больше в выборы не сунусь. Я и не сунусь, мистер Роумер, вот разве что по-тихому проголосую за благородного пэра, под рукой которого я со всем моим семейством живу – не тужу.

– Ах, вот оно что, – промолвил мистер Роумер.

– Чего ж хорошего, когда по счетам не плотют, сами понимаете, мистер Роумер.

Мистер Роумер охотно согласился, что со стороны простого честного трактирщика это вполне естественное чувство.

– Прям обидно, когда по счетам не плотют, тем паче во время выборов, – гнул свою линию мистер Реддипам.

Мистеру Роумеру некогда было обдумывать услышанное, но он отлично знал, что кандидаты идут ноздря в ноздрю, так что голоса мистера Реддипама и его сына на вес золота.

– Если дело только в этом злополучном счете, так я все улажу, – заверил мистер Роумер. – Я сам поговорю с Клозерстилом.

– Идет! – воскликнул Реддипам, хватая руку молодого барристера и горячо ее пожимая. – Идет!

И ближе к вечеру, когда голос-два могли стать решающими, мистер Реддипам с сыном пришли и решительно проголосовали за своего старого друга сэра Роджера.

В тот день Барчестер затопили потоки красноречия. К тому времени сэр Роджер поправился настолько, чтобы взяться за изнурительный труд по сбору голосов, и обращался к избирателям с восьми утра и почти до самого заката. Полное выздоровление, скажут многие. Да, полное, если мы говорим о том, что он временно восстановил умственные и телесные силы, но можно ли совершенно исцелиться от такого недуга, как у него? Какое количество бренди он поглотил, чтобы справиться с предвыборной работой, и насколько подорвал ею свое здоровье, об этом в истории тех выборов никаких записей не сохранилось.

Красноречие у сэра Роджера было грубоватое, но оттого ничуть не слабее воздействовало на тех, для кого предназначалось. Аристократия Барчестера состояла главным образом из церковных сановников, епископов, настоятелей, пребендариев и тому подобных; на них и на их окружение речи сэра Роджера никак повлиять не могли. Эти люди либо не участвовали в выборах, либо голосовали за железнодорожного героя с тем, чтобы провалить ставленника Де Курси. Далее шли мелкие торговцы и лавочники, несговорчивые упрямцы, тоже неуязвимые для предвыборного красноречия. В большинстве своем они поддерживали мистера Моффата. Но был еще низший класс избирателей, десятифунтовые землевладельцы и тому подобные, склонные в ту пору иметь собственное мнение, и вот над ними-то сэр Роджер, благодаря хорошо подвешенному языку, и впрямь обрел некоторую власть.

– А теперь, джентльмены, вот что мне скажите, – орал он во все горло с крытого крыльца перед дверями «Уонтлейского дракона», знаменитого трактира, где размещался комитет сэра Роджера. – Кто такой этот мистер Моффат и что он для нас сделал? За последнюю неделю в городе рисовальщики объявились и орудуют вовсю. Один Господь знает, кто они такие; мне так и знать неоткуда. Эти умники наглядно вам разобъясняют, кто я такой и что сделал. Вообще-то они мне не то чтобы польстили, но с другой стороны, и стыдиться мне нечего. – И он поднял повыше здоровенный аляповатый плакат с намалеванным на нем портретом. – Подержите-ка, пока я растолкую, об чем это все. – И он вручил плакат одному из своих друзей. – Вот он я, – заявил сэр Роджер, воздевая трость и указывая на фигуру с прыщеватым носом, изображающую его самого.

– Ур-раа! Ур-р-ра! Так держать! Мы все знаем, Роджер, кто ты таков. Ты молодчага! Давно ль ты в последний раз напивался-то? – Вот какого рода приветствия, заодно с дохлой кошкой, которую швырнули в оратора из толпы, а он преловко отбил тростью, явились ответом на его вступительное слово.

– Да-да, вот он я, – повторил он, ничуть не обескураженный этим метательным снарядом, который едва не угодил в цель. – А теперь гляньте-ка сюда: вот эта грязно-бурая широкая полоса изображает железную дорогу, а вот эта штукенция у меня в руке – нет, не в правой, до этого я еще дойду…

– Как насчет глотка бренди, Роджер?

– До этого я еще дойду. В свое время расскажу и про бренди. Но вот эта штукенция у меня в левой руке – это лопата. Так вот, лопатой я в жизни не работал – не умею, но, ребята, я работал зубилом и киянкой; не одну сотню каменных блоков вот эта рука пообтесала. – И сэр Роджер, высоко воздев руку, продемонстрировал всем могучую широкую ладонь.

– Чистая правда, Роджер, кому и знать, как не нам.

– А лопата, стал-быть, напоминает, что я строил железную дорогу. Я оченно признателен этим джентльменам из «Белой лошади» за энтот вот мой портрет. Хороший портрет, правильный: сразу видно, кто я таков. Я ж в самом деле построил эту железную дорогу. Я уже проложил тысячи миль рельсов и еще не одну тысячу прокладываю – и в Европе, и в Азии, и в Америке. Это правильный портрет. – И он проткнул плакат тростью и поднял его повыше, на всеобщее обозрение. – Правильный портрет; кабы не эта лопата да кабы не эта железная дорога, я б тут теперь перед вами не стоял, не просил ваших голосов, а когда придет февраль, я б не сидел в Вестминстере представителем от вас, ребята, а Божьей милостью, так оно всенепременно и станется. Картинка показывает вам, кто я таков. А теперь скажите-ка мне, кто таков мистер Моффат?

– Так как там насчет бренди, Роджер?

– Ах да, бренди, ну конечно! Я часом и позабыл про бренди и про коротенькую речь, что выходит у меня изо рта – речь сильно покороче и сильно получше, нежели та, что я говорю сейчас здесь, перед вами. Вот – в правой руке вы видите бутылку с бренди. Так что ж, ребята, мне ничуть не стыдно. Пока человек делает свою работу – а лопата тому подтверждение, – только справедливо, если ему есть чем подкрепить силы. А поработать я завсегда готов, только скажите; мало найдется таких, кто вкалывает больше меня. Работать я могу в любом состоянии, и никто не вправе требовать от меня большего. Вот и я от своих рабочих большего не требую.

– Не требуешь, Роджер, святая правда; глоточек чего-нить покрепче в самый раз будет, так, Роджер? От простуды помогает знатно, а, Роджер?

– Так вот, насчет этой речи: «Эгей, Джек, как насчет хряпнуть по маленькой?» А что, хорошая речь. Когда я пью, я и друга завсегда угощу, и плевать мне, если друг этот – самый что ни на есть простой работяга.

– Ур-р-ра! Так держать! Это чистая правда как есть, Роджер; чтоб у тебя завсегда нашлось чем глотку промочить!

– Пишут, я-де новейший баронет. Что ж, мне и тут стыдиться нечего – нечего стыдиться-то. Мистер Моффат, небось, так и не добился, чтоб его баронетом сделали? Никто не посмеет сказать, что я возгордился. Я носа не задираю, да и жена моя тоже лишнего о себе не воображает, но если важные шишки решили сделать из меня баронета, так не вижу, чего мне стыдиться-то.

– Неча тут стыдиться, правда твоя, Роджер. Мы б все барунетами заделались, кабы знали, как.

– Но теперь, когда мы с этой картинкой покончили, позвольте мне у вас спросить: а кто таков мистер Моффат? Его портретов в городе тоже пруд пруди, хотя одному только Господу известно, откуда они все взялись. Сдается мне, вот этот, с «гусем», нарисовал не иначе как сэр Эдвин Ландсир – гусь уж больно убедительный получился. Вот, полюбуйтесь на красавчика. Чес-слово, кто бы это ни намалевал, ему б на выставках выставляться, деньги рекой потекут. А вот снова наш красавчик, со здоровенными ножницами. Он себя называет «честь Англии»; какое отношение честь Англии имеет к портняжному ремеслу, не спрашивайте; может, мистер Моффат знает, а я так нет. Заметьте, друзья, я противу портняжного ремесла ни слова не скажу; ведь и среди вас, небось, есть портные.

– Есть, как не быть, – пискнули из толпы.

– Одежку шить – дело хорошее. На моей памяти в Барчестере были портные, которые в своем деле собаку съели, иному каменщику до них как до луны; я против портных ничего не имею. Но просто портняжничать мало, надо бы, чтоб еще и за душой что-то было. Вы ж не настолько портных любите, чтоб послать портного в парламент только за то, что он портной.

– Не надобно нам никаких портных. Нет уж, еще чего! Не дадим нас обкрадывать и на лоскут! Глотни бренди, Роджер, ты аж выдохся.

– А вот и не выдохся. Мне еще много чего есть сказать про мистера Моффата, прежде чем я выдохнусь. Чего такого хорошего он совершил, что дает ему право заявиться сюда и просить вас послать его в парламент? Да он же и не портной, а жаль, право слово! Если человек умеет сам себе на хлеб заработать, так стал-быть, не совсем пропащий. Но он даже не портной; он и стежка наложить не умеет, чтоб подлатать честь Англии. Вот папаша его был портным, точно, да только не в Барчестере, так что вам любить его не за что – он в Лондоне портняжничал. Вопрос в том, хотите ли вы, чтоб в парламенте вас представлял сынок лондонского портняжки?

– Нет уж, еще чего! Не бывать тому!

– Вот и я так считаю. Он уже заседал в парламенте – и много ли он для вас сделал? Замолвил ли за вас хоть словечко в палате общин? Да нет, все больше помалкивал, эта псина даже ради косточки лишний раз не гавкнет. Я слыхал, жалкое это зрелище, когда он мямлит да заикается, пытаясь толкнуть речугу тут, в «Белой лошади». Он в городе чужой, он для города ничего ровным счетом не сделал, да и где ему? Тогда почему, ради всего святого, он сюда заявился? А я вам скажу. Его граф Де Курси притащил. Он женится на племяннице графа Де Курси; говорят, у него денег куры не клюют, у портновского-то сына, вот только еще говорят, что тратить свои денежки он ой как не любит. Он женится на племяннице лорда Де Курси, а лорд Де Курси хочет пропихнуть племянницына муженька в парламент. Вот на каких основаниях мистер Моффат предъявляет права на голоса жителей Барчестера. Он ставленник лорда Де Курси, и кто считает, что связан по рукам и ногам и предан душой и сердцем лорду Де Курси, пущай за него и голосует. Я нимало не возражаю. Если в Барчестере таких наберется достаточно, чтобы послать его в парламент, значит мой родной город здорово изменился со времен моей молодости.

Закончив на том свою речь, сэр Роджер удалился внутрь и подкрепил силы привычным ему способом.

Вот какие потоки красноречия изливались в «Уонтлейском драконе». Между тем сторонников Де Курси в «Белой лошади» потчевали, пожалуй, более здравыми политическими идеями, пусть и выраженными не столь внятно и живо, как взгляды сэра Роджера.

Мистер Моффат был еще молод; никто не мог предвидеть, каких высот он со временем достигнет в парламентском искусстве выступать перед публикой, но прямо сейчас он, мягко говоря, красноречием не блистал. Однако ж он попытался восполнить недостаток ораторского дара прилежанием и усидчивостью и вот уже четыре дня как ежедневно приезжал в Барчестер, вооружившись недурным текстом речи, загодя подготовленным в уединении кабинета. В течение трех предыдущих дней все проходило сравнительно гладко, так что ему удалось произнести тщательно отработанное воззвание, прерываясь не более нескольких раз сверх тех пауз, что были вызваны его собственным недостатком опыта. Но сегодня, в знаменательный день, барчестерские буяны оказались не столь покладисты. В первые же минуты своей речи мистер Моффат почувствовал, что окружают его скорее враги, чем друзья, и в душе сурово осудил мистера Ниэртевинда за то, что тот не принял надлежащих мер.

– Барчестерцы, – начал он голосом, который по временам звучал неестественно громко, но на четвертом-пятом слове слабел и затихал до обычного слабого блеянья. – Барчестерцы – избиратели и неизбиратели…

– Мы тута все избиратели, малыш…

– Избиратели и неизбиратели, я не в первый раз прошу вас отдать мне свой голос…

– Эт точно, рожа знакомая. Да мы тебя как облупленного знаем. Помним, из какого ты теста. Валяй, Портняжка, не давай себе рот заткнуть.

– Последние два года я имел честь представлять вас в парламенте, и…

– И черта лысого для нас сделал, верно?

– А чего от портного и ждать? У них, у портных, все белыми нитками шито! Да ладно, Портняжка, валяй, продолжай, не смущайся. Держись своей вощеной нитки – ножниц, ножниц, главное, держись, купец столько не скрадет, сколько портной на ножницах унесет! Только давай, говори, да не заговаривайся, семь раз отмерь, один отрежь, Портняжка.

– Да, последние два года… и… и… – Мистер Моффат оглянулся на друзей в поисках поддержки.

Досточтимый Джордж, стоявший за его спиной, шепнул: «Всем показал, что не лыком шит».

– И… и я там всем показал, что не лыком шит, – проблеял мистер Моффат с самым что ни на есть серьезным лицом, в полной растерянности повторив чужие слова.

– Ур-р-ра! Точно! Не лыком шит! Молодчага, Портняжка; так держать – воск да иголка тебе в помощь!

– Я последовательный реформатор, – продолжал мистер Моффат, немного воспряв духом при виде того, какой эффект произвели удачные слова, нашептанные приятелем ему на ухо. – Последовательный реформатор… последовательный реформатор…

– Валяй дальше, Портняжка, не мямли. Мы все знаем, что это такое.

– Последовательный реформатор…

– Да Бог с ними, со следами; давай уже к делу. Расскажи-ка нам что-нибудь новенькое. Мы тута все реформаторы, если на то пошло.

Бедный мистер Моффат немного растерялся. Не так-то просто было рассказать этим джентльменам что-нибудь новое, даже при том, что явился он во всеоружии, так что он оглянулся на своего досточтимого сторонника в ожидании новой подсказки.

– Скажи что-нибудь про их дочек, – шепнул Джордж, чье красноречие неизменно вдохновлялось этим предметом. Присоветуй он мистеру Моффату сказать пару слов о приливах и отливах, пользы было бы не больше.

– Джентльмены, – начал он снова, – вы все знаете, что я последовательный реформатор…

– Да провались они пропадом, эти реформы. От него путного слова не добьешься. Возвращайся к своим утюгам, Портняжечка, говорун из тебя никакой. Катись отсюда в замок Курси, вот его и реформируй.

Мистер Моффат, до глубины души опечаленный, был безнадежно сбит с толку такого рода фацециями, как вдруг яйцо – боюсь, что не самое свежее, – брошенное с поразительной меткостью, угодило в открытую часть его плоеной рубашки и окончательно и бесповоротно лишило его дара речи.

Яйцо замечательнейшим образом подкрепляет силы, если его правильно приготовить, но не придаст красноречия и не прибавит стойкости, будучи преподнесено в вышеописанной манере. Безусловно, есть на свете мужчины, которых даже такой аргумент не заставил бы умолкнуть, но мистер Моффат был не из их числа. Мерзкая жидкость просочилась ему под жилет, и мистер Моффат понял, что окончательно утратил способность улещивать избирателей словами, что стекают с языка слаще меда. Невозможно сохранить уверенность в себе, энергичность, остроумие и добродушие, если на одежде высыхает пятно от тухлого яйца. Посему мистер Моффат был вынужден сдаться и с расстроенным видом отошел от открытого окна, в котором стоял до сих пор.

Напрасно Досточтимый Джордж, мистер Ниэртевинд и Фрэнк уговаривали его снова собраться с духом. Он был подобен проигравшему боксеру-профессионалу, из которого выколотили все мужество и который если и встанет, то лишь ради того, чтобы снова рухнуть на ковер. Мистер Моффат угрюмо хмурился и в ответ на все уговоры буркнул:

– Да будь он проклят, этот Барчестер вместе со всеми его жителями.

– Всем сердцем поддерживаю, – отозвался мистер Ниэртевинд. – На их голосах это никак не скажется.

На самом деле уже не имело значения, заговорит мистер Моффат или промолчит. Голосование заканчивалось в четыре, и час этот стремительно приближался. В половине четвертого надежный посланец от Ниэртевинда, не жалея усилий, попытался расписать мистеру Реддипаму, какие блага посыплются на «Бурого медведя», если так случится, что место от Барчестера займет мистер Моффат. Разумеется, никакой взятки не предлагалось даже и намеком. За весь день чистота Барчестера ни разу не была осквернена подобной заразой. Но от гражданина и трактирщика могут потребоваться какие-нибудь великие деяния на благо общества, например, открыть мощный кран и напоить пивом миллионы жаждущих; и никто не подойдет для этой роли лучше мистера Реддипама – если только мистер Моффат в феврале займет место в палате общин как представитель Барчестера.

Но мистер Реддипам был скромен в своих желаниях: его честолюбивые устремления сводились лишь к тому, чтобы по его счетам платили сполна и вовремя. Просто удивительно, как содержатели постоялого двора обожают счета во всей их целостной совокупности. Вам приносят счет на солидную сумму в пять или шесть фунтов, а вы оспариваете один-единственный пункт: в вашей спальне камин не растапливали или второго стакана разбавленного бренди вы не заказывали. Вы желаете сократить счет на шиллинг и тем самым испортить хозяину все удовольствие от сделки. Ох, други мои, да заплатите уже за бренди, хоть вы его и не пили; забудьте про пламя в камине, пусть оно вас и не грело. Зачем огорчать хорошего человека из-за такого пустяка?

Реддипама недвусмысленно уведомили, что его счет за предыдущие выборы оплатят безо всяких возражений, и посему в пять вечера мэр Барчестера объявил результаты голосования в следующих цифрах:

Скэтчерд 378

Моффат 376

Два голоса мистера Реддипама решили дело. Мистер Ниэртевинд немедленно отбыл в Лондон, а ужин в замке Курси прошел не в самой приятной атмосфере.

Однако ж еще до того, как «желтый» комитет завершил свою работу в «Белой лошади», было принято решение: подавать жалобу. Мистер Ниэртевинд не дремал и уже кое-что вызнал насчет того, как именно успокоили сомнения мистера Реддипама.