Когда Фрэнк Грешем пожаловался отцу, что в замке Курси скука смертная, сквайр, как мы помним, возражать сыну не стал. Для таких людей, как сквайр или сын сквайра, замок Курси и впрямь был скучным местом. Какого типа люди там бы не соскучились, автор сказать не готов, однако можно предположить, что самих Де Курси все устраивало – иначе они бы завели у себя иные порядки.

Замок – громадное кирпичное здание – воздвигли еще во дни Вильгельма III; в те славные дни созидалась конституция, а вот архитектуре более материального плана повезло меньше. Разумеется, сооружение это имело полное право называться замком, поскольку вход в него лежал через замковые ворота, открывающиеся во внутренний двор; имелся там и домик привратника, вделанный словно бы в стену; еще к воротам примыкали две круглые, приземистые пристройки, которые, вероятно, следовало называть башнями, хотя грозно вздыматься они, как полагается башням, не вздымались, а кроме того, вдоль всего дома с одной стороны над тем, что иначе считалось бы карнизом, тянулся зубчатый парапет – с его помощью воображение, несомненно, должно было бы дорисовать жерла беспощадных пушек. Однако ж если какой-либо пушке и удалось бы продемонстрировать свое жерло, то разве что игрушечной: здесь негде было укрыться даже лучнику.

Парк вокруг замка особой привлекательностью не отличался, да и для парка был не слишком-то обширен, хотя, вне всякого сомнения, имение в целом соответствовало величию такого могущественного вельможи, как граф Де Курси. Этот так называемый парк был поделен на большие огороженные участки, плоские и ровные. И хотя там росли раскидистые вязы – длинными прямыми рядами на манер изгородей, не было в этих посадках той дикой и буйной беспорядочной красоты, что придает столько очарования английскому пейзажу.

Городок Курси – ибо местечко это претендовало на статус города – во многом походил на сам замок: выстроенный из грязно-красного кирпича – скорее бурого, чем красного, – основательный, унылый, уродливый и благоустроенный. Он состоял из четырех улиц, образованных пересечением двух дорог; перекресток обозначал центр города. Здесь стоял «Красный лев»; называйся он бурым, название точнее отражало бы действительность. Здесь в былые времена почтовых карет жизнь пробуждалась в те дневные и ночные часы, когда меняли лошадей дилижансы «Тэлли-хоу», «Фритрейдерс» и кареты Королевской почтовой службы. Но теперь в полутора милях от города построили железнодорожную станцию, и перемещения в городке Курси свелись к омнибусу при «Красном льве», который, по-видимому, непрестаннокурсировал туда-сюда между городом и станцией, отнюдь не обремененный большим количеством пассажиров.

Курситяне, выезжая за пределы Курси, уверяли, что в городке превосходные магазины, но те же курситяне дома, в своем кругу, жаловались друг другу на грабительские цены и гнусное вымогательство соседей. Хозяин скобяной лавки, хоть и утверждал во всеуслышание, что товар его качеством будет получше, чем в Бристоле, а цены куда ниже, чем в Глостере, тайком закупался чаем и сахаром в одном из крупных городов, а бакалейщик в свой черед не доверял сковородкам и кастрюлям местного производства. Так что с тех пор, как проложили железную дорогу, торговля в Курси пришла в упадок; действительно, если бы пытливый вопрошатель, запасшись терпением, простоял на перекрестке целый день, подсчитывая покупателей, заходящих в соседние магазинчики, он бы неизбежно задался вопросом, почему те до сих пор не позакрывались.

А как непохожа теперешняя гробовая тишина зеленого дворика на суматоху и гвалт некогда шумного трактира! Хромой конюх еле-еле ковыляет по двору, засунув руки в глубокие карманы куртки, и упивается воспоминаниями. Две заезженные клячи, таскающие омнибус, и три жалких почтовых лошади – только они и украшают ныне собою конюшню, где некогда кони дюжинами стояли в стойлах бок о бок, где удачливый воришка, прикарманив по двадцать зернышек от каждой порции овса, скормленной каждой из лошадок в течение дня, ежедневно уносил бы с собой по кварте.

Иди сюда, друг, потолкуем. Расскажи нам, как ты себе представляешь неоценимые блага, дарованные нам наукой в последние дни. По душе ль тебе, среди всего прочего, железные дороги и мощь пара, телеграфы, телеграммы и наши новые курьерские поезда? Говоришь, не ахти? «Бывало времечко, когда за сутки по пятнадцать пар лошадей со двора уходило, а теперь-то за двадцать четыре дня – дай Бог пятнадцать, а то и десять! А герцог-то – не, не таперешний, таперешний-то совсем негодящий, нет, папаша таперешнего – уж как пустится в путь, так лошадки идут и идут, идут целыми днями напролет. Тут тебе и трубач, и молодые жентмены, и гувернантка, и молодые ледди, и слуги тут же – вот уж кто важничал, – а следом герцог с герцогиней – Господи Боже, сэр, деньгами в ту пору сорили не глядя! А вот нынче…» – и столько брезгливого презрения сумел хромой конюх с его врожденным талантом вложить в слово «нынче», что прозвучало оно не менее красноречивым выпадом противу мощи пара, чем все, что говорится за обедом или пишется в памфлетах ярыми поборниками идей последнего дня.

«Да вы гляньте на этот самый город, – продолжал мастер скребницы и щетки, – улицы-то уж травой заросли, бяда, одно слово, бяда! Я вам так скажу, сэр: я тут в воротах час за часом стою, вот прямо туточки, да гляжу в оба – уж я-то вижу, кто приходит, а кто уходит. Так вот, никто не приходит, никто не уходит, и хорошего в том нет. Гляньте-ка на этотобнимус, да черт меня подери, – тут мой красноречивый друг возвысил голос и заговорил убедительнее прежнего, – черт меня подери, ежели хозяин заработает на этой колымаге хотя бы конягам на подковы, да чтоб мне провалиться на месте!» Объявляя этот гипотетический приговор себе самому, он говорил очень медленно, выделяя каждое слово, чуть приседая с каждым звуком и одновременно взмахивая правой рукой. Закончив, он уставился в землю и указал пальцем вниз, словно здесь-то и должен был поразить его рок, если бы призванное им на себя проклятие когда-либо свершилось, и, не дожидаясь новых вопросов, меланхолично заковылял прочь к своим покинутым стойлам.

Эх, друг мой! Мой бедный хромой друг, что толку рассказывать тебе о Ливерпуле и Манчестере, о красотах Глазго и о процветающих банках, о Лондоне с его тремя миллионами жителей, о великих благах, коими коммерция одаривает твою нацию! Что тебе коммерция, кроме разве той, что сводится к содержанию почтовых лошадей на этой изъезженной, полузаброшенной дороге с заставами? Ты обречен – свезут тебя на свалку вместе с прочим хламом, и тебя, и многих из нас в нынешние дни процветания; увы, мой меланхолический, отягощенный заботами друг!

Замок Курси выглядел, безусловно, уныло, и Фрэнк еще в прошлые свои визиты убедился, что вид вполне соответствует действительности. Юноша мало там бывал в те времена, когда в Курси жил граф, и, поскольку в детстве всегда терпеть не мог властные замашки своей тетушки графини, это, вероятно, подкрепляло его неприязнь. Теперь же замок был оживлен как никогда прежде на его памяти; граф возвращался домой; поговаривали, что на денек-другой заглянет герцог Омниум, хотя в это верилось слабо; ходили туманные слухи насчет лорда Порлока; должен был приехать мистер Моффат, все мысли которого были заняты грядущими выборами и, хотелось бы надеяться, грядущим блаженством; ожидалась также великолепная мисс Данстейбл.

Однако Фрэнк обнаружил, что все эти важные персоны приедут не то чтобы сию же минуту.

– Так раз ее еще нет, я б денька на три-четыре в Грешемсбери вернулся, – простодушно заявил Фрэнк тетушке, прозрачно давая понять, что воспринимает свой визит в замок Курси как чисто деловое предприятие.

Но графиня ничего и слышать не хотела. Теперь, когда она заполучила племянника в свои руки, она не собиралась допускать, чтобы он снова оказался уязвим для опасных интриг мисс Торн или хотя бы для ее благонравия.

– Чрезвычайно важно, чтобы ты пробыл здесь несколько дней до приезда мисс Данстейбл, – заявила графиня. – Она должна своими глазами убедиться: ты здесь как дома.

Фрэнк не понял тетиных доводов, но не нашел в себе сил взбунтоваться и потому остался, утешаясь по возможности красноречием Досточтимого Джорджа и развеселыми шутками Досточтимого Джона.

Первым из важных гостей прибыл мистер Моффат. До сих пор Фрэнк не был знаком с будущим зятем и предвкушал первую встречу не без интереса. Мистера Моффата проводили в гостиную прежде, чем дамы ушли переодеваться, и так случилось, что там оказался и Фрэнк. Поскольку в комнате не было никого больше, кроме его сестры и двух его кузин, он ожидал, что влюбленные кинутся друг другу в объятия. Но мистер Моффат сдержал свой пыл, чем мисс Грешем, по-видимому, осталась вполне довольна.

Мистер Моффат оказался приятным франтоватым молодым человеком чуть выше среднего роста; будь лицо его чуть повыразительнее, сказали бы, что он весьма недурен собой. У него были темные, аккуратно расчесанные волосы, небольшие черные усики и небольшие черные бакенбарды. Туфли его отличались превосходным пошивом, руки – безупречной белизной. Жеманно улыбаясь, он завладел пальчиками Августы и выразил надежду, что она пребывала в добром здравии с тех пор, как он имел удовольствие видеть ее в прошлый раз. Затем он прикоснулся к руке леди Розины и леди Маргаретты.

– Мистер Моффат, позвольте мне представить вас моему брату?

– Буду безмерно счастлив, – отозвался мистер Моффат, снова протягивая руку. Ладонь его выскользнула из крепкой хватки Фрэнка, и манерным, сюсюкающим голосом мистер Моффат осведомился: – В добром ли здравии леди Арабелла? А ваш отец и сестры? Тепло нынче, не правда ли? А в городе жара – уверяю вас, просто дышать нечем!

«Надеюсь, Августе он и впрямь нравится, – сказал себе Фрэнк, размышляя на эту тему так же, как еще недавно его отец, – но, по мне, для влюбленного жениха он ведет себя довольно странно». Фрэнк, бедолага! Натура не столь утонченная, в подобных обстоятельствах он бы не удержался от поцелуя, да и, что греха таить, в иных обстоятельствах тоже.

С прибытием мистера Моффата в замке веселее не стало. Он, безусловно, целиком сосредоточился на предстоящих выборах и почти все время проводил с мистером Ниэртевиндом, знаменитым парламентским агентом. Ему полагалось часто выезжать в Барчестер, общаться с избирателями и с помощью мистера Ниэртевинда обезвреживать мины, которые могли бы вышибить его с парламентской скамьи, – мины, ежедневно закладываемые мистером Клозерстилом в интересах сэра Роджера. Биться предстояло не на жизнь, а на смерть, не уступая ни пяди, и, конечно же, у мистера Моффата забот был полон рот.

Мистер Клозерстил славился по всей Англии как самая пронырливая бестия в своем деле – вот разве что пальму первенства отдали бы его могучему сопернику, мистеру Ниэртевинду, а на сей раз Клозерстилу в помощь приставили очень смышленого молодого барристера мистера Роумера, восторженного поклонника сэра Роджера. Кое-кто в Барчестере, видя, как сэр Роджер, Клозерстил и мистер Роумер рука об руку неспешно прохаживаются по Хай-стрит, заявлял, что для бедняги Моффата все кончено, но другие, с сильно развитой шишкой благоговения на черепе, шепотом передавали друг другу великий шибболет – имя герцога Омниума – и кротко уверяли: быть того не может, чтобы ставленник герцога потерпел поражение.

Наш злополучный друг сквайр интересовался происходящим лишь постольку-поскольку: ему, конечно, было бы приятно, если бы его зять заседал в парламенте. По его представлениям, оба кандидата придерживались в равной степени ошибочных взглядов. Мистер Грешем-старший давным-давно отрекся от заблуждений ранней молодости, которые стоили ему места от графства, и отступился от политики Де Курси. Он сделался верным тори теперь, когда это больше не могло ему принести ни малейшей пользы, а вот герцог Омниум, и лорд Де Курси, и мистер Моффат – все были вигами; однако ж виги эти радикально отличались в политическом плане от сэра Роджера, который принадлежал к манчестерской школе: его притязаниям в силу каких-то неисповедимых выкрутасов современной политики, совершенно непостижных для людей обыкновенных за пределами узкого круга, в данном случае втайне благоволили крайние консерваторы.

Мне так и не удалось выяснить, каким образом мистер Моффат, приведенный в политику лордом Де Курси, заручился весомой поддержкой герцога. Ведь герцог и граф в таких случаях нечасто выступали братьями-близнецами.

Виги бывают разные. Лорд Де Курси был придворным вигом, он держался ближе к трону и, когда удавалось, нежился в его лучах. Он подолгу жил в Виндзоре и гостил в Балморале. Он обожал золотые жезлы и бывал без памяти счастлив, когда ему случалось подержать красную бархатную шапочку или протокольную шпору – подержать с подобающим достоинством и безусловным изяществом в присутствии всего двора. В юности он сорил деньгами направо и налево и теперь был несколько стеснен в средствах, и потому, поскольку любил блистать, его вполне устраивало блистать за счет двора, а не за собственный счет.

А вот герцог Омниум был вигом совсем иного калибра. Он редко оказывался в присутствии коронованных особ, а когда оказывался, то воспринимал это как неприятную обязанность, сопряженную с его положением. Пока его титул при нем, пока ему позволено быть герцогом Омниумом, ничего больше его не волновало, а ее величество королева пусть себе остается королевой сколько ее душе угодно. Он нисколько не возражал против почестей для принца Альберта, пока того не назначили принцем-консортом. Вот тогда-то в кругу близких друзей герцог отпустил короткое замечание, нелестное для премьер-министра. Королева может быть королевой, лишь бы он был герцогом Омниумом. Доходами они располагали примерно одинаковыми, с тем исключением, что герцогские принадлежали только герцогу и он мог делать с ними что хочет. Герцог нередко об этом вспоминал. Что до его внешности, он был худощав, некрасив, высок, в лице его не обнаруживалось ничего примечательного, вот только во взгляде светилась гордость, которая словно бы говорила: «Я герцог Омниум». Он был холост и, если слухи не врали, беспутничал в свое удовольствие, но если и так, то благопристойно скрывал эту сторону своей жизни от глаз мира и потому не стал мишенью для громогласного осуждения, которое градом обрушивается на тех, кто грешит открыто.

С какой стати эти двое могущественных вельмож объединили усилия ради того, чтобы портновский сын представлял Барчестер в парламенте, я объяснить не могу. Как уже говорилось, мистер Моффат был другом лорда Де Курси, и, может статься, лорд Де Курси смог отблагодарить герцога за его доброту в отношении Барчестера, оказав небольшую помощь в том, что касается представительства от графства.

Следующим прибыл епископ Барчестерский; кроткий, мягкосердечный, весьма достойный человек, он был очень привязан к своей супруге и более всего ценил свой покой и комфорт. Если спрашивали его мнения, его преосвященство обычно отвечал: «Миссис Прауди и я считаем так-то и так-то». Но еще до того, как прозвучит это мнение, миссис Прауди вклинивалась в разговор, и уж она-то, в своей сжатой лаконичной манере, на епископа обыкновенно не ссылалась. В Барсетшире отлично знали, что в целом свете не сыщешь другого такого нежного и гармоничного брачного союза. Этот пример супружеской любви в высших классах общества стоит упомянуть, поскольку те, кто стоит ниже на общественной лестнице, полагают (и зачастую не без оснований), что сладостное блаженство семейного взаимопонимания среди великих мира сего встречается не так часто, как следовало бы.

Но даже по прибытии епископа с женой Фрэнку Грешему в замке веселее не стало: он уже с нетерпением ждал мисс Данстейбл, чтобы заняться хоть чем-нибудь. С мистером Моффатом отношения у него не заладились. Он-то ожидал, что будущий зять с самого начала будет звать его Фрэнком, а он его – Густавом, но дальше мистера Моффата и мистера Грешема они так и не продвинулись. Фрэнк пытался разговорить его, но «Жарко сегодня в Барчестере, очень жарко», – вот и все, чего ему удалось добиться, и, насколько мог судить Фрэнк, Августа преуспевала ничуть не лучше. Может, конечно, влюбленные и встречались тет-а-тет, но если и так, Фрэнк не сумел обнаружить, когда и где. За неимением лучшего наперсника Фрэнк разоткровенничался с Досточтимым Джорджем и заявил, что его будущий зять – тот еще болван.

– Болван, согласен. А ты как думал? Я тут три дня назад с ним и с Ниэртевиндом в Барчестер съездил, охмурять жен и дочек избирателей и все такое.

– Слушай, если это хоть сколько-то весело, в следующий раз возьми и меня с собой.

– Да чего ж там веселого, они все по большей части неряхи и замарашки. Ниэртевинд – стреляный воробей, знает, что делает.

– Он тоже охмуряет жен и дочек?

– О, для него все средства хороши. Так вот, вчера Моффат заходит в заднюю комнату в лавке модистки, что у Катбертовых ворот, ну и я с ним. Муж этой женщины – избиратель, в церковном хоре поет; и Моффат заглянул к нему заручиться его голосом. Словом, заходим мы, а дома никого нет, кроме трех молодых женщин, ну то есть жена и две дочери – кстати, прехорошенькие.

– Слушай, Джордж, а давай я схожу раздобуду для Моффата голос певчего? В конце концов, это мой долг – Моффат же мне без пяти минут зять.

– И как ты думаешь, что Моффат сказал этим молодым женщинам?

– Даже предположить не берусь. Он их не расцеловал, нет?

– Расцеловать? Нет, но он заверил их словом джентльмена, что, если его изберут в парламент, он проголосует за расширение избирательных прав и за допуск в парламент лиц иудейского вероисповедания.

– Я ж говорю – болван! – подвел итог Фрэнк.