Домой доктор Торн вернулся не сразу. Доехав до грешемсберийских ворот, он заглянул в сторожку привратника, попросил отвести жеребчика обратно в конюшню, а сам пешком зашагал к усадебному дому. Ему нужно было переговорить со сквайром о предстоящей ссуде, а еще – повидаться с леди Арабеллой.

Леди Арабелла, хоть сама и не питала к доктору столь же теплых чувств, как некоторые члены ее семьи, однако ж имела свои причины не отказываться от его визитов. Леди Арабелла была его пациенткой – пациенткой, которая панически страшилась болезни, которую у себя подозревала. И хотя она считала, что доктор заносчив и бесцеремонен, ему недостает подобающего смирения по отношению к хозяйке дома, он поощряет в ее супруге мелочную скаредность, он вечно с ней спорит и противостоит ее интересам в грешемсберийской политике, тем не менее леди Арабелла доверяла ему как медику. И ей вовсе не хотелось, чтобы разные там Филгрейвы вызволяли ее из рук доктора Торна в том, что касается ее недуга, как бы она ни желала – а она желала! – положить конец его вмешательству в какие бы то ни было грешемсберийские дела, не имеющие отношения к медицине.

Леди Арабелла страшилась рака, и единственным человеком, которому она поверяла свои печали на этот счет, был доктор Торн.

Первой, кто попался доктору навстречу из числа обитателей Грешемсбери, стала Беатрис: с ней он столкнулся в саду.

– Ох, доктор, – воскликнула она, – а где ж Мэри вот уж целую вечность пропадает? Она с самого дня рождения Фрэнка к нам не заглядывала!

– Так с тех пор только три дня прошло. Почему бы вам не сходить в деревню и не выманить ее на свет божий?

– Так я только что оттуда. Я все разузнала. Мэри ушла погулять с Пейшенс Ориэл. Пейшенс для нее сейчас что свет в окошке, Мэри только о ней и думает. Пейшенс – это, конечно, очень хорошо, но если они меня бросили…

– Дорогая моя мисс Грешем, терпение – великая добродетель, а наша Пейшенс – живое ее воплощение.

– Сомнительная добродетель, доктор, удел жалких душ, и сама Пейшенс такая же: негодная, подлая разлучница, вот она кто, доктор! Им следовало бы заглянуть сюда, к нам, а то все меня покинули! Никого не осталось.

– Значит, леди Де Курси отбыла восвояси?

– О да! Все Де Курси уехали. Между нами, я думаю, что Мэри к нам не заходит, потому что их недолюбливает. Но теперь все они вернулись к себе, да еще Августу и Фрэнка с собой прихватили.

– Выходит, Фрэнк отправился в замок Курси?

– Ох да, вы разве не слышали? Все из-за Фрэнка переругались! Мастер Фрэнк попытался отвертеться – а он у нас скользкий как уж, не ухватишь! – а графиня разобиделась, а папа сказал, что в толк взять не может, с какой стати Фрэнк должен ехать, если ему не хочется. Видите ли, папа очень беспокоится по поводу его экзаменов.

Торн все понял – понял так же ясно, как если бы ему все пересказали в подробностях. Графиня заявила права на свою добычу, дабы утащить юношу в когтях и бросить в раззолоченные объятия мисс Данстейбл. Но добыча сопротивлялась: Фрэнк был слишком молод и неискушен, чтобы поклоняться одновременно и Плутосу, и Венере, и всячески изворачивался в тщетной надежде спастись. Озабоченная мать подкрепила заветы Курси всем весом материнского авторитета. Но отец, чьего мнения по поводу богатства мисс Данстейбл, вероятно, даже не спросили, поддержал, как и следовало ожидать, противоположную сторону. Доктору необязательно было услышать весь этот рассказ в деталях, чтобы представить себе, какая разгорелась битва. Он еще не ведал о великом плане касательно мисс Данстейбл, однако достаточно хорошо знал грешемсберийскую тактику и в общих чертах угадал, как именно велась война.

Как правило, когда сквайр принимал что-либо близко к сердцу, он обычно стоял на своем против интересов всех Курси вместе взятых. При желании он умел быть неуступчивым, и прежде ему даже случалось заявить жене, что ее трижды благородной невестке лучше бы сидеть дома в замке Курси – или, во всяком случае, не совать свой нос в Грешемсбери, – если, приезжая в гости, она не может не помыкать им самим и всеми прочими обитателями усадьбы. Эти слова, конечно же, передавались графине, а та отвечала по-сестрински сочувственным шепотом, сокрушенно давая понять, что некоторые мужчины от природы грубияны и таковыми навсегда и останутся.

«Думается мне, все мужчины таковы», – отвечала тогда леди Арабелла, вероятно, желая напомнить невестке, что порода грубиянов распространена в Западном Барсетшире ничуть не меньше, чем в восточной части графства.

Однако ж на сей раз сквайр не ринулся в битву со всем пылом. Конечно, они с сыном переговорили по душам, и было решено, что Фрэнк съездит-таки на две недели в замок Курси.

– Сам понимаешь, ссориться с ними по возможности не стоит, – проговорил отец, – а значит, ехать все равно придется, рано или поздно.

– Да, наверное, но отец, вы не представляете, какая это скука смертная.

– Это я-то не представляю! – буркнул Грешем.

– Там будет некая мисс Данстейбл. Сэр, вы о ней когда-либо слышали?

– Нет, никогда.

– Ее отец какое-то там масло делал или что-то в этом роде.

– Ах, ну да, конечно, ливанское масло. Он, помнится, в Лондоне все стены своими объявлениями обклеивал! А за последний год я о нем ничего не слышал.

– Ну так он же умер. Что ж, теперь, я так понимаю, дело перешло к ней; во всяком случае, она унаследовала все деньги. Любопытно, какая она.

– Вот и съезди посмотри сам, – предложил отец, который только теперь начинал догадываться, почему две дамы ни с того ни с сего загорелись желанием увезти его сына в замок Курси именно сейчас.

Так что Фрэнк упаковал свой парадный костюм, в последний раз с нежностью посмотрел на новообретенного вороного жеребца, повторил последние наставления Питеру и присоединился к торжественному кортежу, церемонно следующему через все графство от Грешемсбери к замку Курси.

– Я очень рад, очень, – сказал сквайр, услышав, что деньги ему все-таки одолжат. – У Скэтчерда я получу ссуду на более льготных условиях, нежели где бы то ни было еще, а постоянно беспокоиться о таких вещах невыносимо – меня это просто убивает.

И мистер Грешем, полагая, что затруднение удалось на время преодолеть и тяжкий гнет мелких долгов на какое-то время ослаб, удобно вытянулся в мягком кресле – спокойный и благостный, можно даже сказать, в приподнятом настроении.

Как же часто люди на пути к разорению испытывают такой вот душевный подъем! Человек одним росчерком пера уступает права на изрядную долю своего состояния, да что там – на изрядную долю состояния своих детей, ставит на бумаге подпись, разоряя тем самым себя и их, но при этом освобождается от десятка сиюминутных докучных мелких неприятностей, и потому ему кажется, будто судьба к нему даже и добра.

При виде того, как легко сквайр отнесся к новому займу, доктор разозлился на самого себя за то, что пошел у друга на поводу.

– Ваш долг Скэтчерду становится просто-таки неподъемным, – напомнил он.

Мистер Грешем тотчас же прочел мысли доктора как открытую книгу.

– Ну а что мне оставалось делать? – отозвался он. – Не мог же я позволить, чтобы моя дочка из-за нескольких тысяч фунтов упустила выгодную партию? Хорошо, что хотя бы одна будет пристроена. Вы только посмотрите на это письмо от Моффата.

Доктор развернул письмо и внимательно его прочел. В длинном, велеречивом, дурно написанном послании влюбленный джентльмен пылко рассуждал о своей страсти и верности мисс Грешем и в то же время заявлял и прямо-таки клялся, что жестокие обстоятельства не позволят ему с достоинством встать у алтаря Гименея до тех пор, пока на его банковский счет не поступят шесть тысяч фунтов – и обязательно наличными.

– Может, конечно, теперь так принято, – пробурчал сквайр, – но в мое время джентльмены не писали друг другу подобных писем.

Доктор пожал плечами. Он не знал, имеет ли право, пусть даже в личной беседе со своим другом сквайром, неодобрительно отзываться о его будущем зяте.

– Я сказал ему, что деньги он получит. Казалось бы, чего ж больше-то? Ну да ладно; полагаю, Августе он нравится. Полагаю, она хочет за него замуж, иначе я бы его отбрил так отбрил.

– А что прописано в брачном контракте по поводу ее вдовьей части? – уточнил Торн.

– О, здесь все в порядке, лучшего и желать нечего: ей достанется тысяча в год и дом в Уимблдоне; это очень и очень неплохо. Но, Торн, врать-то зачем? Он купается в деньгах и однако ж говорит об этой нищенской сумме так, словно без нее и шагу ступить не может.

– Могу ли я говорить с вами откровенно? – спросил Торн.

– Что такое? – промолвил сквайр, неотрывно глядя на него.

– Я склонен думать, что мистер Моффат сам хочет пойти на попятный.

– Да нет, невозможно, совершенно невозможно. Во-первых, он же первый добивался этого брака. Во-вторых, это для него великая честь. И в-третьих, он никогда не осмелится; видите ли, получит ли он место в парламенте, зависит от Де Курси.

– Но допустим, что он проиграет выборы?

– Думаю, не проиграет. Скэтчерд, конечно, человек выдающийся, но мне кажется, барчестерцы его вряд ли изберут.

– Я в этих делах разбираюсь плохо, но такое порою случается, – ответил Торн.

– И вы считаете, этот человек действительно норовит увильнуть от женитьбы, действительно думает сыграть такую подлую шутку с моей дочерью – и со мной?

– Я не говорю, что именно таковы его намерения, но мне кажется, он оставляет себе путь к отступлению или, по крайней мере, пытается, а если так, то теперь у вас есть деньги, чтобы отрезать ему этот путь.

– Торн, вам кажется, что он не любит Августу? Если бы я только заподозрил…

Доктор немного помолчал.

– Сам я не из тех, кто влюбляется, но думается мне, если бы я сильно любил юную леди, я бы не писал таких писем ее отцу.

– Клянусь Богом! Если бы я только заподозрил… – повторил сквайр. – Но, Торн, мы не можем судить об этих торгашах как о джентльменах; они так привыкли зарабатывать деньги и смотреть, как деньги зарабатываются, что во всем ищут свою выгоду.

– Может, и так, может, и так, – пробормотал доктор, явственно давая понять, что по-прежнему сомневается в искренности мистера Моффата.

– Помолвку устроил не я и теперь не могу вмешаться, чтобы ее разорвать. Этот брак обеспечит моей дочери завидное положение в обществе, ведь, в конце концов, имея деньги, далеко пойдешь, да и место в парламенте кое-что да значит. Я могу только надеяться, что он ей нравится. От души надеюсь, что он ей нравится. – Тон сквайра недвусмысленно свидетельствовал: хоть он и надеется, что дочь его влюблена в своего нареченного, у него в голове не укладывается, как такое возможно.

А как же дело обстояло в действительности? Мисс Грешем была влюблена в мистера Моффата не больше, чем вы – о юная, нежная, цветущая красавица! Ничуть не больше вашего; во всяком случае, не любила его в том смысле, который вкладываем в это слово мы с вами. Она вовсе не считала, что он лучший и самый милый из всех молодых людей, каких она встречала до сих пор или когда-либо встретит. А ведь именно так будете считать вы, когда полюбите – если в вашей душе есть хоть искра живого чувства. Ее совсем не тянуло посидеть с ним рядышком – чем ближе, тем лучше; она не задумывалась о его вкусе и предпочтениях, когда покупала ленты и шляпки, не испытывала неизъяснимого желания постоянно говорить о нем со всеми своими подружками. Когда она ему писала, то не переписывала письма снова и снова, так, как будто беседует с ним наяву; она не то чтобы гордилась собой из-за того, что он выбрал ее себе в спутницы жизни. По правде сказать, он был ей совершенно безразличен.

И однако ж Августа считала, что любит его, более того, ничуть в этом не сомневалась. Она говорила матери: «Я уверена, Густаву хотелось бы того-то и того-то», «Я знаю, Густаву это бы понравилось», и так далее, но на самом деле вовсе про Густава не думала.

Она была влюблена в свой брак так же, как фермеры влюблены в пшеницу по восемьдесят шиллингов за квартер или акционеры, эти наивные простаки, в семь с половиной процентов на свои вложения. Восемьдесят шиллингов за квартер и дивиденды в семь с половиной процентов: ее учили, что такую прибыль разумно ожидать в обмен на свое юное сердце, а получив прибыль – или в ожидании оной, – почему бы юному сердцу и не ублаготвориться? Разве не сиживала она послушно у ног леди Гамалиилы и разве не заслужила награду? О да, воистину заслужила – и всенепременно должна получить.

После того доктор отправился к хозяйке дома. Во врачебные тайны мы вторгаться не будем, но леди Арабелла сочла необходимым сказать доктору словцо-другое и на иные темы, имеющие отношение к нашему повествованию, а нам крайне важно знать, каков был общий смысл и тон этих нескольких слов.

Как меняются упования, и побуждения, и чувства в семейном кругу, когда птенцы оперились, и затрепетали крылышками, и уже подумывают выпорхнуть из родительского гнезда! Еще несколько месяцев назад Фрэнк царил над меньшими подданными грешемсберийского королевства почти единовластно. Так, слуги всегда повиновались ему беспрекословно, а сестры и помыслить не могли о том, чтобы разболтать о чем-то, о чем Фрэнк рассказывать запретил. Он поверял им все свои шалости, все свои горести и заботы, все свои влюбленности, в твердой уверенности, что сестры ни за что не станут свидетельствовать против него.

Полагаясь на издавна сложившееся положение дел, Фрэнк, не колеблясь, объявил о своей любви к мисс Торн в присутствии своей сестры Августы. Но к тому времени его сестру Августу, если можно так выразиться, приняли в «верхнюю палату», а должным образом принятая, она должным образом воспользовалась уроками своей благородной наставницы и теперь была допущена к участию в тайных совещаниях властей предержащих, так что симпатии ее, конечно же, поменялись, и теперь она держала сторону не легкомысленной молодежи, но рассудительных старших. Она была что школьник, который, закончив обучение и поневоле оказавшись перед лицом суровой необходимости зарабатывать на хлеб насущный, берет на себя новые обязанности – давать уроки. Еще вчера его учили и он, конечно же, бунтовал против учителя; сегодня учит он сам и столь же яростно сражается за свои интересы. Вот так оно и вышло с Августой Грешем, когда она, с омраченным заботой челом, шепнула маменьке, что между Фрэнком и Мэри Торн происходит нечто неподобающее.

– Этому нужно немедленно положить конец, Арабелла, нужно сей же миг положить конец, – сказала тогда графиня, – а иначе все пропало. Если Фрэнк не женится на деньгах, он разорен. Господи милосердный! Докторская племянница! Девчонка, которая непонятно откуда взялась!

– Но ведь он завтра уезжает вместе с вами, – напомнила озабоченная мать.

– Да, и это замечательно. Если Фрэнк ко мне прислушается, то еще до его возвращения домой вред удастся исправить, но вразумлять молодых людей трудно, очень трудно. Арабелла, нужно запретить этой девчонке появляться в Грешемсбери под каким бы то ни было предлогом. Зло должно пресечь немедленно.

– Но она столько времени проводит здесь, с нами – это в порядке вещей.

– Значит, порядок вещей изменится и она перестанет здесь бывать, – отрезала графиня. – Глупо было с вашей стороны вообще ее сюда пускать – глупо и безрассудно! Разумеется, она оказалась расчетливой интриганкой. Искушение-то слишком велико, когда перед глазами такой завидный трофей, только протяни руку!

– Я должна заметить, тетушка, что ответила она ему очень пристойно, – вмешалась Августа.

– Чушь, – отмахнулась графиня, – в твоем присутствии – конечно! Арабелла, ни в коем случае не следует оставлять дело без внимания, положившись на благонравие этой особы. На благонравие девиц такого сорта полагаться не пристало. Если вы хотите спасти семью от разорения, нужно безотлагательно принять меры, чтобы девчонки и духу в Грешемсбери не было! Сейчас удобный момент – сейчас, пока Фрэнк будет в отъезде. Когда столь многое зависит от того, женится ли молодой человек на деньгах, нельзя терять ни дня.

И вот подстрекаемая графиней леди Арабелла решила побеседовать с доктором откровенно и внушить ему, что в сложившихся обстоятельствах визитам Мэри в Грешемсбери лучше было бы положить конец. Однако она многое отдала бы за то, чтобы избежать этого разговора. В свое время она раза два пыталась тягаться с доктором и отлично сознавала, что до сих пор ей не удавалось взять над ним верх. Кроме того, она и саму Мэри несколько побаивалась. Леди Арабелл предчувствовала, что изгнать Мэри из Грешемсбери окажется не так-то просто; молодая леди того гляди дерзостно заявит о своем праве на место в классной комнате, открыто воззовет к сквайру и, чего доброго, огласит во всеуслышание свое намерение выйти замуж за наследника. А сквайр ее наверняка в этом поддержит – как и во всем прочем.

А главная трудность состояла в том, в каких словах изложить свою просьбу доктору. Леди Арабелла в достаточной мере сознавала свои слабые стороны и понимала, что красноречие не ее конек. А вот доктор, оказавшись в затруднительном положении, никогда не терялся и за словом в карман не лез. Он умел, ничуть не повышая голоса, наговорить самых что ни на есть обидных резкостей, которых леди Арабелла панически боялась. Кроме того, что, если сам он покинет ее на произвол судьбы – что, если она лишится его опыта и его познаний в том, что касается ее телесных недугов и нужд – именно теперь, когда он ей жизненно необходим? В прошлом она уже попыталась однажды призвать из Барчестера доктора Филгрейва и осталась довольна им ничуть не больше, чем сэр Роджер и леди Скэтчерд.

Посему, оказавшись с доктором с глазу на глаз и понимая, что ей необходимо высказаться напрямую, причем в словах и выражениях, подобранных со всей осторожностью, леди Арабелла чувствовала себя крайне неуютно. Было в докторе что-то такое, что заставляло ее присмиреть, несмотря на то, что она жена сквайра и сестра графа, принадлежит к высшему обществу и приходится матерью очень важному молодому человеку, чьи нежные чувства сейчас предстояло подвергнуть разбирательству. Тем не менее непростую задачу необходимо было выполнить, и, призвав на помощь материнскую отвагу, леди Арабелла попыталась сделать все от нее зависящее.

– Доктор Торн, – промолвила она, как только беседа на медицинские темы подошла к концу, – я очень рада, что вы сегодня нас навестили, потому что мне хотелось поговорить с вами на одну деликатную тему.

Дойдя до конца фразы, леди Арабелла запнулась и умолкла, но, поскольку доктор явно не собирался ей помогать, ей пришлось выпутываться самой.

– Тема очень, очень деликатная. Вы знаете, какое уважение, какое доверие и, если можно так выразиться, какую теплую симпатию все мы к вам питаем…

Доктор отвесил низкий поклон.

– …и, я могу сказать, и к Мэри тоже.

Доктор снова поклонился.

– Мы изо всех наших скромных сил всегда старались поддерживать добрососедские отношения, и, думаю, вы мне поверите, если я скажу, что всегда была преданным другом и вам, и милочке Мэри…

Доктор понимал: грядет что-то до крайности неприятное, но не мог взять в толк, что именно. Однако ж необходимо было что-то ответить, и он выразил надежду, что отдает должное всем проявлениям доброты со стороны сквайра и семьи в целом.

– Посему, дорогой мой доктор, я искренне надеюсь, что вы не истолкуете превратно то, что я вам скажу.

– Во всяком случае, очень постараюсь, леди Арабелла.

– Я никого не хотела бы задеть или обидеть, менее всего вас. Но бывают обстоятельства, доктор, в которых долг на первом месте; долг главенствует над всеми прочими соображениями, и, видите ли, сейчас обстоятельства со всей очевидностью именно таковы.

– Ну так что же это за обстоятельства, леди Арабелла?

– Сейчас объясню, доктор. Вы ведь знаете, какое положение занимает Фрэнк?

– Положение? В каком смысле?

– Ну как же, его положение в обществе. Он ведь единственный сын, сами понимаете.

– Ах, ну да! В этом плане мне его положение известно: единственный сын, наследник своего отца и малый хоть куда! У вас только один сын, леди Арабелла, и вы имеете полное право им гордиться!

Леди Арабелла вздохнула. Именно сейчас ей было совсем не с руки показывать, как она гордится Фрэнком. Напротив, ей хотелось недвусмысленно показать, что ей стыдно за сына, хотя, конечно, доктору еще больше подобает краснеть за свою племянницу.

– Да, наверное, – промолвила леди Арабелла, – он, как мне кажется, весьма достойный юноша с превосходными задатками, но, доктор, его положение так уязвимо – он как раз вступил в ту пору жизни, когда необходимо соблюдать крайнюю осторожность.

В понимании доктора леди Арабелла рассуждала о сыне так, как причитает мать о младенце, когда в округе свирепствует коклюш или малышу грозит круп.

– Да с ним все в порядке, я вас уверяю, – проговорил доктор, – по мне, так он здоров как бык.

– Ах да, вы про здоровье! Да, благодарение Господу, на здоровье-то мальчик не жалуется; это великое счастье! – И леди Арабелла вспомнила о своих четырех цветиках, увядших до срока. – Я, конечно же, бесконечно благодарна судьбе за то, что он вырос таким крепышом. Но я имела в виду совсем не это, доктор!

– Тогда что же, леди Арабелла?

– Ну как же, доктор, вы ведь знаете, как обстоят финансовые дела сквайра?

Доктор, несомненно, знал, как обстоят финансовые дела сквайра – знал куда лучше леди Арабеллы, однако ни в коем случае не собирался обсуждать эту тему с ее милостью. Посему он промолчал, хотя последняя фраза леди Арабеллы прозвучала вопросом. Явное нежелание откровенничать несколько обидело леди Арабеллу, и она взяла более строгий тон, а снисходительности в ее манере самую малость поубавилось.

– К сожалению, сквайр брал крупные займы под залог имения, и Фрэнк неизбежно унаследует собственность с тяжелыми обременениями; боюсь, очень тяжелыми, хотя относительно точных сумм меня держат в неведении.

Вглядевшись в лицо собеседника, ее милость поняла, что если ее кто и просветит на этот счет, то никоим образом не доктор.

– Вот почему Фрэнку крайне необходимо соблюдать осторожность.

– Вы имеете в виду в том, что касается личных расходов? – предположил доктор.

– Нет, не совсем, хотя, конечно же, осторожность нужна и здесь, это само собою разумеется. Но я имела в виду другое, доктор; его единственная надежда восстановить свое состояние – это жениться на деньгах.

– Вдобавок ко всем супружеским радостям, на какие только может уповать мужчина, ему, я надеюсь, посчастливится и в этом.

Так ответствовал доктор с невозмутимым видом, и тем не менее он уже начинал догадываться, о чем пойдет разговор. Было бы неправдой утверждать, будто он когда-либо допускал, что молодой наследник влюбится в его племянницу, будто он предвкушал такую возможность, с удовольствием или с опасением; и все же с недавних пор эта мысль закрадывалась ему в голову. Несколько слов, ненароком оброненные Мэри, выражение ее глаз и дрогнувшие губки, стоило лишь упомянуть имя Фрэнка – доктор зорко подмечал такие мелочи и с недавних пор поневоле заподозрил, что такое не вовсе немыслимо. А затем, когда его прямо-таки вынудили задуматься над вероятностью того, что Мэри однажды унаследует огромное состояние, доктор по дороге домой из Боксолл-Хилла не мог не строить пленительных воздушных замков. Но даже такие перспективы ни на йоту не подвигли его к тому, чтобы поступать во вред интересам сквайра или поощрять чувство, наверняка неугодное всем родственникам и друзьям мистера Грешема.

– Да, доктор, он должен жениться на деньгах.

– Надеюсь, что в придачу он обретет в своей жене многие добродетели, леди Арабелла, а еще чистое женское сердце, и юность, и красоту.

Возможно ли, что, рассуждая о чистом женском сердце, и юности, и красоте, и такого рода мишуре, доктор имел в виду свою племянницу? Возможно ли, что он твердо решил поспособствовать этому мерзкому, одиозному браку?

При одной только этой мысли леди Арабелла воспылала гневом, а гнев придал ей смелости.

– Фрэнк должен жениться на деньгах, иначе он разорен. Так вот, доктор, меня уведомили, что между ним и Мэри происходит нечто неподобающее… то есть были произнесены слова, которых ни в коем случае не следовало допускать.

Вот теперь разгневался и доктор.

– Что еще за нечто неподобающее? Какие такие слова? – воскликнул он, и леди Арабелле померещилось, будто от ярости он на ее глазах вырос на целый фут. – Что такого между ними происходит и кто так сказал?

– Доктор, имеют место ухаживания, поверьте моему слову, ухаживания, зашедшие очень, очень, очень далеко.

Такого доктор стерпеть не мог. Нет уж, ни ради Грешемсбери и его наследника, ни ради сквайра со всеми его бедами, ни ради леди Арабеллы и голубой крови Де Курси не согласился бы он спокойно стоять и слушать, как Мэри обвиняют во всех грехах. Он вырос еще на фут в высоту и на столько же раздался вширь – и швырнул в лицо ее милости ее же собственные клеветнические наветы.

– Кто это сказал? Кто бы это ни был, кто бы ни говорил о мисс Торн такие вещи, он лжет. Я ручаюсь вам…

– Доктор, дорогой мой, то, что произошло, было услышано ясно и недвусмысленно – никакой ошибки быть не может!

– Так что же произошло? Что такое было услышано?

– Ну полно, мне не хотелось бы вдаваться в подробности сверх необходимого. Этому недоразумению нужно положить конец, вот и все.

– Что за недоразумение? Леди Арабелла, говорите начистоту! Я не позволю порочить поведение Мэри намеками и недомолвками! Что такого услыхали любители подслушивать?

– Доктор Торн, никто никого не подслушивал!

– И доносить никто не доносил? Не будет ли ваша милость так любезна сообщить мне, в чем вы обвиняете мою племянницу?

– Ей со всей определенностью было сделано предложение руки и сердца, доктор Торн.

– И кем же?

– Ох, разумеется, я первая скажу, что Фрэнк, безусловно, повел себя крайне неразумно. Разумеется, он заслуживает всяческого порицания. Вне всякого сомнения, виноваты обе стороны.

– Я решительно возражаю. Я категорически не согласен. Я не знаю всех обстоятельств, я ничего об этом не слышал…

– Тогда, конечно же, вы не можете судить, – перебила леди Арабелла.

– Я не знаю всех обстоятельств, я ничего об этом не слышал, – продолжал доктор Торн, – но я хорошо знаю мою племянницу и я со всей ответственностью заявляю, что одна из сторон ни в чем не виновата. Заслуживает ли упрека вторая сторона, мне пока непонятно.

– Могу вас заверить, доктор Торн, что Фрэнк сделал предложение, а подобное предложение не может не быть крайне соблазнительным для юной леди, находящейся в таких обстоятельствах, как ваша племянница.

– Соблазнительным! – рявкнул доктор. Глаза его метали пламя: леди Арабелла непроизвольно отступила на шаг-другой. – По правде сказать, леди Арабелла, вы совсем не знаете моей племянницы. Если вы будете так добры объяснить, чего именно вы хотите, я скажу вам, смогу ли уважить ваши пожелания.

– Безусловно, молодым людям больше не следует встречаться – во всяком случае, пока.

– Ах, вот как!

– Сейчас Фрэнк уехал в замок Курси и собирается прямо оттуда вернуться в Кембридж. Но он, безусловно, и домой как-нибудь заглянет, разъезжая то туда, то сюда, и, наверное, будет лучше для всех заинтересованных лиц – ну, то есть, доктор, безопаснее, – если визиты мисс Торн в Грешемсбери на некоторое время прекратятся.

– Хорошо же! – прогремел доктор. – Ноги ее больше не будет в Грешемсбери!

– Разумеется, доктор, это никак не скажется на общении между нами – между вами и нашей семьей.

– Не скажется! – воскликнул доктор. – Или вы думаете, что я стану преломлять хлеб в доме, откуда с позором изгнали мою племянницу? По-вашему, я буду водить дружбу с теми, кто отзывался о ней так, как сейчас отзывались вы? У вас много дочерей – что бы вы сказали, если бы я обвинил одну из них так, как вы только что обвиняли Мэри?

– Обвиняла, доктор! Нет, я ее не обвиняю. Но благоразумие, знаете ли, порою от нас требует…

– Хорошо же, благоразумие требует от вас позаботиться о своих ближайших и дражайших, а от меня благоразумие требует позаботиться о своей единственной овечке. Доброго вам дня, леди Арабелла.

– Но, доктор, вы ведь с нами не рассоритесь? Вы ведь не откажетесь прийти, когда кому-нибудь из нас понадобитесь? Ведь правда, не откажетесь?

Рассориться! Рассориться с Грешемсбери! Несмотря на весь свой гнев, доктор чувствовал, что рассориться с Грешемсбери он не в силах. Если человеку за пятьдесят, не так-то просто разом разорвать все связи, выстроенные за двадцать лет, – стряхнуть с себя узы приязни и дружбы, что с каждым годом становились прочнее и крепче. Он не мог рассориться со сквайром; ему не хотелось ссориться с Фрэнком, хотя Фрэнк, кажется, повел себя некрасиво по отношению к нему; он не мог рассориться с детьми, которых брал на руки с первых же мгновений их появления на свет, не мог раздружиться с этими стенами, и деревьями, и хорошо знакомыми любимыми пригорками. Он не мог объявить себя врагом Грешемсбери и однако ж чувствовал, что из преданности к бедной Мэри он должен надеть личину врага.

– Леди Арабелла, если я вам понадоблюсь и вы за мной пошлете, я приду; в остальных случаях, с вашего позволения, будем считать, что приговор, вынесенный Мэри, распространяется и на меня. А теперь позвольте откланяться. – И, низко поклонившись ее милости, он вышел из комнаты и из особняка и неспешно зашагал домой.

Что же он скажет Мэри? Доктор медленно брел по грешемсберийской улице, заложив руки за спину и обдумывая дело со всех сторон; обдумывая – или, скорее, пытаясь обдумать. Если принимать близко к сердцу какую-то заботу, обдумывать ее без толку. Вместо того чувства одерживают верх, и, дай им волю, страсти только накаляются. «“Соблазнительное предложение!” – твердил про себя доктор, повторяя слова леди Арабеллы. – “Юная леди, находящаяся в таких обстоятельствах, как моя племянница!” Эта женщина совершенно не способна понять ум, и сердце, и душу такой девушки, как Мэри Торн! – А затем мысли его снова обратились к Фрэнку. – Дурно он поступил со мною, очень дурно. Он, конечно, совсем мальчишка, но подобную бесчувственность даже юные годы не извиняют. Он легкомысленно пошутил – а она теперь несчастна!» Однако ж доктору никак не удавалось позабыть о том, что произошло между ним и сэром Роджером. Что, если в конце концов Мэри и впрямь унаследует все эти деньги? Что, если она станет владелицей Грешемсбери? Ведь, по правде говоря, очень похоже на то, что Грешемсбери достанется наследнику сэра Роджера.

Доктор не хотел и допускать подобной мысли, но поневоле возвращался к ней снова и снова. Может статься, брак между его племянницей и номинальным наследником имения окажется для молодого Грешема лучшей из возможных партий. Как сладка будет месть, сколь справедливое воздаяние настигнет леди Арабеллу, если после всего, нынче сказанного, случится так, что все трудности и беды Грешемсбери благополучно уладит любовь Мэри и рука Мэри! Доктор понимал, что тема это небезопасная; неспешно шагая по дороге, он изо всех сил старался выбросить ее из головы, однако ж не слишком-то преуспел.

По пути он снова повстречал Беатрис.

– Передайте Мэри, что я к ней сегодня заходила, так что теперь ее очередь; жду ее здесь завтра. А если только попробует не прийти, ох я и разозлюсь!

– Не надо злиться, даже если она не придет, – промолвил доктор, протягивая руку.

По лицу доктора Беатрис сразу поняла, что тот настроен серьезно и даже не думает ее поддразнивать.

– Да я пошутила, – промолвила она, – конечно, это просто шутка. Что-то случилось? Мэри захворала?

– О нет, нет-нет, она совершенно здорова, но завтра она сюда не придет и, вероятно, не придет еще какое-то время. Только, мисс Грешем, прошу, не злитесь на нее.

Беатрис попыталась было расспросить доктора, но тот, не задержавшись, прошел мимо: просто поклонился ей в своей всегдашней по-старомодному учтивой манере и зашагал дальше, так ничего и не ответив. «Она не придет сюда еще какое-то время, – сказала себе Беатрис. – Значит, мама с нею поссорилась». И девушка сей же миг в душе оправдала подругу по всем статьям, уж в чем бы ее ни обвиняли, и заочно осудила свою матушку.

Добравшись до дома, доктор так и не придумал, как именно сообщить Мэри о случившемся, но к тому времени, как он переступил порог гостиной, он решил про себя отложить горький разговор до завтра. Утро вечера мудренее – он поспит или, что вероятнее, глаз не сомкнет до рассвета, а за завтраком как можно деликатнее расскажет девушке, что про нее говорят.

А Мэри, как на грех, была шаловливее и веселее обычного. Еще вчера она не была вполне уверена, действительно ли Фрэнк уехал из Грешемсбери, и потому предпочла визиту в усадьбу общество мисс Ориэл. А надо сказать, что Пейшенс отличала особая жизнерадостность, довольство миром и всеми, кто в нем есть, и ощущение это Мэри неизменно с нею разделяла и теперь, невзирая на все свои девические горести, вернулась к докторскому очагу с улыбкой на устах, даже если и не с безмятежным сердцем.

– Дядя, – промолвила она наконец, – что вас гнетет? Хотите, я вам почитаю?

– Нет, не сегодня, родная.

– Но, дядя, в чем же дело?

– Все в порядке, все в полном порядке.

– Ах, ну я же вижу, что-то не так. Рассказывайте начистоту. – И она поднялась на ноги, подошла к дядиному креслу и склонилась над его плечом.

Доктор молча глядел на нее минуту-другую, затем встал, обнял племянницу за талию и порывисто привлек к сердцу.

– Родная моя! – проговорил он срывающимся голосом. – Мое бесценное сокровище, голубка моя!

И Мэри, вглядевшись в лицо дяди, заметила, что по щекам его текут крупные слезы.

Однако ж в тот вечер доктор так ничего ей и не сказал.