– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – зычно расхохотался сэр Роджер, едва доктор Торн переступил порог его спальни. – Вот умора – со смеху лопнуть можно! Ха-ха-ха! И чего его под насос-то не сунули, э, доктор?

Однако доктор был слишком тактичен и приехал поговорить о вещах слишком важных, чтобы тратить время на обсуждение обид доктора Филгрейва. Он твердо вознамерился открыть баронету глаза на реальные последствия его завещания, а еще ему предстояло по возможности договориться о ссуде для мистера Грешема. Так что доктор Торн начал со ссуды как с более легкой темы и обнаружил, что в денежных вопросах сэр Роджер, невзирая на болезнь, рассуждает вполне разумно и здраво. Сэр Роджер был готов одолжить мистеру Грешему еще денег – шесть, и восемь, и десять, и двадцать тысяч, но в таком случае требовал титульный документ на право владения Грешемсбери.

– Что! Титульный документ – за какие-то жалкие несколько тысяч фунтов? – воскликнул доктор.

– Может, по-вашему, девяносто тысяч фунтов – это «какие-то жалкие несколько тысяч», но долг его составит именно столько.

– А! Так это же старый долг.

– Конечно, и старый, и новый в совокупности; и каждый вновь одолженный мною шиллинг уменьшает обеспечение того, что я ссудил раньше.

– Но ведь вы, сэр Роджер, первый в очереди на выплату.

– Чтобы получить такой долг, надо быть первым и единственным. Если он просит о новой ссуде, пусть выкладывает титульный документ.

Они спорили еще некоторое время, но так ни к чему и не пришли, и доктор решил, что пора обсудить второй вопрос.

– Что ж, сэр Роджер, с вами трудно иметь дело, вы кремень.

– Вовсе нет, – возразил сэр Роджер, – со мной-то дело иметь легко. Вот деньги достаются трудно. Уж я-то знаю, я их по́том и кровью заработал, а ежели я кремень, то не вижу, с какой стати я должен размякнуть перед сквайром Грешемом.

– Ладно, не будем больше об этом. Я просто подумал, что вы могли бы сделать мне одолжение, вот и все.

– Что? Я должен согласиться на сомнительное обеспечение, чтобы сделать одолжение вам?

– Не будем больше об этом.

– Я вам так скажу: я не хуже любого другого готов услужить другу. Я одолжу вам пять тысяч футов – вам самому, безо всяких гарантий, если хотите.

– Вы же сами знаете, что мне эти деньги не нужны, и в любом случае я их не возьму.

– Но просить меня вновь ссужать деньги третьему лицу – человеку, который по уши в долгах, – чтобы сделать одолжение вам, ну знаете, это уж слишком.

– Что ж, забудем. А теперь мне есть что сказать вам по поводу вашего завещания.

– О, тут-то все решено и улажено.

– Нет, Скэтчерд, ничего не улажено, еще много чего предстоит уладить, прежде чем мы с этим делом покончим, как сами вы убедитесь, когда меня выслушаете.

– Когда вас выслушаю, вот как! – И сэр Роджер приподнялся и сел на постели. – Ну и что же такого вы хотите мне рассказать?

– В вашем завещании говорится о старшем ребенке вашей сестры.

– Да, но только на случай, если Луи-Филипп умрет до достижения двадцати пяти лет.

– Именно, а я между тем знаю кое-что о старшем ребенке вашей сестры и потому приехал все вам рассказать.

– Вы что-то знаете о старшем ребенке Мэри?

– Знаю, Скэтчерд; странная это история, и вы, возможно, рассердитесь. Но даже если и так, я тут ничего поделать не могу. Я бы вам рассказывать не стал, если бы мог этого избежать, но поскольку я вам все-таки рассказываю, ради вашей же пользы, как вы сами убедитесь, а не ради себя, я должен попросить вас никому другому моего секрета не открывать.

Сэр Роджер изменился в лице. Голос доктора зазвучал повелительно и властно, как когда-то; взгляд его произвел на баронета такое же действие, какое в былые дни порою производил на каменщика.

– Вы мне пообещаете, Скэтчерд, не передавать дальше то, что я вам сейчас расскажу?

– Пообещать? Так я ж не знаю, о чем пойдет речь-то! Не люблю давать обещания вслепую.

– Тогда я вынужден положиться на вашу порядочность, ведь то, что я должен сказать, замалчивать нельзя. Скэтчерд, вы помните моего брата?

«Помню ли я его брата!» – подумал про себя богач. Имя Генри Торна не упоминалось между друзьями со времен суда, однако Скэтчерд, конечно же, хорошо его помнил – еще бы ему было не помнить!

– Да-да, разумеется, я помню вашего брата, – заверил Скэтчерд. – Помню, а как же! Такого забудешь!

– Так вот, Скэтчерд, – и с этими словами доктор сочувственно положил руку на плечо больного. – Старший ребенок Мэри – это ведь и дитя моего брата.

– Но этого ребенка нет в живых, – промолвил сэр Роджер.

Разволновавшись, он сбросил с себя одеяло и попытался встать с постели. Впрочем, для того чтобы удержаться на ногах, сил у него не достало, и он облокотился о кровать, опираясь на руку доктора.

– Ребенок не выжил, – повторил он. – К чему вы ведете?

Доктор Торн не прибавил более ни слова до тех пор, пока не уложил больного обратно в постель. Наконец ему это удалось, и он продолжил рассказ на свой лад:

– Скэтчерд, ребенок жив, а поскольку я опасался, что вы по неведению сделаете ее своей наследницей, я решил, что по справедливости должен все вам рассказать.

– Девочка, стало быть, да?

– Да, девочка.

– А с какой стати вы хотите ей навредить? Если она дочка Мэри, значит она дочка и вашего брата. Если она моя племянница, значит и ваша тоже. Зачем ей вредить-то? Зачем вы пытаетесь причинить ей зло?

– Я вовсе не хочу ей навредить.

– Где она? Кто она такая? Как ее звать? Где живет?

На все эти вопросы доктор ответил не сразу. Он твердо решился рассказать сэру Роджеру о том, что ребенок выжил, но до сих пор сомневался, надо ли открывать все обстоятельства ее истории. Он сам пока не знал, понадобится ли признаваться, что эта всеми брошенная сиротка – его ненаглядная любимица, его свет в окошке, живет в его собственном дому.

– Ребенок жив, – повторил доктор, – в этом я могу вас заверить; и согласно условиям вашего завещания в нынешней его форме может так случиться, что девочка станет вашей наследницей. Я ни в коем случае не хочу ей повредить, однако ж я поступил бы бесчестно, позволив вам составить завещание в неведении о том, что знаю я.

– Но сама девчонка-то где?

– Не думаю, что это имеет значение.

– Не имеет значения? О да, имеет, еще как имеет. Но Торн, Торн, я вроде бы припоминаю, теперь, когда снова могу пораскинуть мозгами, разве не… разве не вы сами мне когда-то сказали, что ребенок не выжил?

– Очень может быть.

– То есть вы мне солгали?

– Если я и впрямь так сказал, то да. Но сейчас я говорю чистую правду.

– Тогда я вам поверил, Торн, тогда я был бедным, сломленным поденщиком и гнил в тюряге, но теперь, честно скажу, теперь я вам не верю. Что-то вы здесь темните.

– Какие бы коварные планы я ни вынашивал, вы легко их сорвете, переписав завещание. Что я выиграю, просто рассказав вам правду? Я это делаю только ради того, чтобы вы точнее поименовали своего наследника.

Оба немного помолчали; баронет плеснул в стакан бренди из своего тайного запаса и залпом его осушил.

– Когда человека ни с того ни с сего огорошили этакими новостями, ему надобно глотнуть капелюху чего-нить подкрепляющего, а, доктор?

Доктор Торн такой необходимости не усматривал, однако прямо сейчас спорить не было смысла.

– Ну же, Торн, где девчонка-то? Вы обязаны мне сказать. Она моя племянница, я имею право знать. Она переедет сюда, я о ней позабочусь. Господом Богом клянусь! Я охотнее оставлю деньги ей, нежели кому-либо другому, если она девушка путная… ну то есть не все, но сколько-то. Она ведь честная девушка?

– Честная, – подтвердил доктор, отводя глаза. – Да, вполне честная.

– Небось уже совсем взрослая. Не гулена какая-нибудь, нет?

– Она порядочная девушка, – повторил доктор строго, возвысив голос. Он боялся, что если скажет больше, то сорвется.

– Мэри была хорошая девушка, честная, порядочная, до тех пор, пока… – И сэр Роджер приподнялся на постели и стиснул кулак, словно в преддверии того рокового удара у калитки фермы. – Ну да полно, что толку вспоминать, вы-то всегда вели себя достойно, по-мужски. Выходит, ребенок бедняжки Мэри выжил, по крайней мере вы так утверждаете.

– Да, утверждаю, и вы можете мне поверить. Зачем бы мне вас обманывать?

– Да вроде бы и незачем. Но тогда зачем вы меня обманули прежде, много лет назад?

На этот вопрос доктор отвечать не стал, и снова повисла пауза.

– Доктор, а как ее звать?

– Ее имя Мэри.

– Красивое имя… для женщины нету краше, – проговорил подрядчик с непривычной нежностью в голосе. – Хорошо, пусть Мэри, ну а дальше-то? Какую фамилию она носит?

Доктор замялся.

– Мэри Скэтчерд, так?

– Нет. Не Мэри Скэтчерд.

– Не Мэри Скэтчерд! Тогда Мэри кто? Вы со своей треклятой гордостью ни за что не позволили бы ей зваться Мэри Торн, уж я-то знаю.

Доктор не выдержал. В глазах у него защипало. Он отошел к окну, чтобы незаметно вытереть слезы. Будь у него пять десятков имен, каждое священнее предыдущего, самое священное из всех и то было бы недостаточно хорошо для Мэри.

– Так кто эта Мэри по фамилии-то? Право же, доктор, если я заберу девочку к себе, если мне предстоит ее обеспечивать, надо ж мне знать, как ее звать и где ее искать.

– А кто сказал, что вам придется ее обеспечивать? – отрезал доктор, разворачиваясь к дяде-сопернику. – Кто сказал, что она переедет к вам? Она не будет вам в тягость; вам обо всем рассказано только затем, чтобы вы не оставили ей своих денег по неведению. Она вполне обеспечена, она ни в чем не нуждается, с ней все будет благополучно, вам незачем о ней беспокоиться.

– Но если она дитя Мэри, взаправду дитя Мэри, конечно, я о ней побеспокоюсь, как же иначе. Кому ж еще о ней побеспокоиться-то? Коли на то пошло, так я скорей выберу ее, чем тех, других, из Америки. Что мне дело до того, что она незаконная? Ну, родилась она вне брака, ну что ж теперь. Ну то есть, конечно, если она девушка путная. А ее вообще учили чему-нибудь – книжки-то почитывает?

В эту минуту доктор Торн ненавидел своего друга баронета просто-таки смертельной ненавистью: чтобы он, этот грубый мужлан – ведь, посмотрим правде в глаза, что он такое, как не грубый мужлан! – чтобы он говорил в таком ключе об ангеле, одаривающем докторский дом в Грешемсбери множеством райских радостей, чтобы он да говорил о ней как в каком-то смысле о своей собственности, чтобы он с сомнением расспрашивал о ее достоинствах и добродетелях! Доктор подумал о том, что Мэри читает на итальянском и на французском и чудесно музицирует, о ее замечательных книгах и очаровательных манерах истинной леди, о ее беспечном приятельстве с Пейшенс Ориэл и о ее сердечной дружбе с Беатрис Грешем. Он думал о ее изяществе, и обаянии, и нежной, утонченной девичьей красоте, и тем сильнее ненавидел сэра Роджера Скэтчерда и взирал на того с омерзением, точно на борова в грязной луже.

И тут сэра Роджера осенило. Он заметил, что доктор Торн на последний вопрос не ответил. Заметил и то, что доктор взволнован больше обычного. Почему же этот разговор про ребенка Мэри Скэтчерд так задел его за живое? Сэр Роджеру не доводилось бывать в гостях у доктора в Грешемсбери, и Мэри Торн он никогда не видел, но слыхал, что с доктором живет его юная родственница, и в голове у сэра Роджера забрезжила смутная догадка.

Он попрекнул доктора гордостью, заявил, что девушка никак не может зваться Мэри Торн. А что, если как раз это имя она и носит? Что, если как раз сейчас она греется у докторова очага?

– Ну ладно вам, Торн, ладно, как же ее звать-то? Выкладывайте уж все начистоту. И послушайте, если она ваше имя носит, я вас зауважаю еще сильней прежнего, не в пример сильнее. Право, Торн, я ж ей тоже дядя. Я имею право знать. Она – Мэри Торн, так?

Отрицать очевидное у доктора недостало решимости – равно как и дерзости.

– Да, – подтвердил он, – так ее зовут; она живет под моим кровом.

– Ага, и слыхал я, она и среди всех этих важных особ в Грешемсбери за свою считается.

– Она живет под моим кровом, она принадлежит мне, она мне что дочь.

– Она переедет сюда. Леди Скэтчерд возьмет ее к себе. Пусть живет у нас. А что до моего завещания, я составлю другое. Я…

– Да, составьте другое завещание или перепишите это. Но что до переезда мисс Торн к вам…

– Что! Мэри…

– Хорошо, пусть Мэри. Что до переезда к вам Мэри Торн – это, боюсь, невозможно. Она не может жить на два дома. Она связала свою судьбу с одним из своих дядей, с ним и останется.

– Вы хотите сказать, у нее не будет другой родни, кроме вас?

– Кроме меня, да. Здесь она почувствует себя несчастной. Она не любит новых лиц. У вас на попечении слишком многие, а у меня – только она одна.

– Слишком многие, скажете тоже! На мне ж один только Луи-Филипп. Я мог бы обеспечить еще дюжину девчонок!

– Ну-ну-ну, не будем об этом.

– Да, но, Торн, раз уж вы мне рассказали об этой девушке, как же мне о ней теперь не говорить? Если вы так хотели сохранить тайну, держали бы язык за зубами. Она такая же моя племянница, как и ваша. И, Торн, я любил свою сестру Мэри ничуть не меньше, чем вы любили своего брата – ничуть не меньше!

Тот, кто увидел и услышал бы подрядчика сейчас, вряд ли узнал бы в нем того самого человека, который еще несколько часов назад требовал сунуть барчестерского доктора под струю водяного насоса.

– У вас есть сын, Скэтчерд. А у меня – никого, кроме этой девушки.

– Так я ж не собираюсь у вас ее отнимать. Отнимать не собираюсь, но чего дурного в том, если она и приедет сюда познакомиться с нами? Я могу хорошо ее обеспечить, Торн, не забывайте. Я могу ее обеспечить безотносительно Луи-Филиппа. Что для меня десять-пятнадцать тысяч? Не забывайте об этом, Торн!

Торн и не забывал. В ходе разговора он много о чем вспомнил; в голове его пронеслось множество вопросов, на которые слишком внезапно потребовалось дать ответ. Прав ли он, от лица Мэри отказываясь от денежного обеспечения, которое богатый родственник так охотно готов предложить? А если согласиться, действительно ли это в ее интересах? Скэтчерд – упрямый самодур; прямо сейчас он и впрямь преисполнен непривычной для него нежности, но Торн знал, сколь непостоянны его чувства, и не был готов доверить ему свою любимицу. Да, он решил, что в целом наилучшим образом исполнит свой долг, в том числе и по отношению к Мэри, удержав ее при себе и отказавшись за нее от какой бы то ни было доли в богатстве баронета. Как говорила сама Мэри: «Те, кто неразрывно связан друг с другом, пусть друг за дружку и держатся», и судьба как раз и связала этих двоих – дядю и племянницу – воедино. Мэри обрела свое место в Грешемсбери – свое место в мире, и лучше ей оставаться там, нежели искать другого. Другое, возможно, окажется побогаче, но при этом хуже ей подойдет.

– Нет, Скэтчерд, – объявил наконец доктор, – сюда она переехать не сможет, она не будет здесь счастлива, и, сказать по правде, мне бы не хотелось, чтобы она узнала о других своих родственниках.

– Ага! По-вашему, она бы стала стыдиться своей матери – и брата своей матери, так? Я так понимаю, она слишком благородная леди, чтобы взять меня за руку и поцеловать, и назвать дядюшкой? Мы с леди Скэтчерд для нее недостаточно хороши, а?

– Вы можете говорить все, что вам угодно, Скэтчерд; я, безусловно, бессилен вам помешать.

– Но у меня просто в голове не укладывается, как вас совесть-то не мучит за то, что вы творите! Какое право вы имеете лишать девочку такого шанса, раз уж ей в кои-то веки повезло? Что вы можете ей дать?

– Я делаю для нее то немногое, что в моих силах, – с гордостью объявил Торн.

– Так-так-так-так, в жизни ничего подобного не слыхивал – вообще никогда! Ребенок Мэри, дитя моей родной сестры – а мне с ней и повидаться-то нельзя! Но, Торн, я вам так скажу: я с ней увижусь. Я сам к ней приеду. Я отправлюсь в Грешемсбери и расскажу ей, кто я такой и сколько всего могу для нее сделать. Так и поступлю, зарубите себе на носу! Вам не удастся спрятать ее от тех, кто ей родня по крови и готов сослужить ей добрую службу. Дочурка Мэри, новая Мэри Скэтчерд! Ей бы так и зваться – Мэри Скэтчерд. Торн, а она на нее похожа? Ну же, расскажите, похожа ли она на мать?

– Я не помню ее мать, во всяком случае, не помню ее в добром здравии.

– Не помните! Эх, ну вот-те на! Она ж была первой красавицей в Барчестере, моя Мэри! Все так говорили. Вот уж не думал, не гадал, что снова о ней речь зайдет. Торн, ну вы ж не думаете, будто я не съезжу повидаться с дочкой моей Мэри?

– А теперь, Скэтчерд, я вам вот что скажу, – и доктор, отойдя от окна, присел у постели больного, – вы не должны приезжать в Грешемсбери.

– Да как же так-то! А вот возьму и приеду!

– Скэтчерд, послушайте меня. Не хочу хвалиться, но, когда эта девочка была совсем крошкой, шести месяцев от роду, она могла стать непреодолимым препятствием к благополучию ее матери. Томлинсон был готов жениться на вашей сестре, но только без ребенка. Я взял малютку к себе и пообещал ее матери, что стану для нее отцом. Я сдержал слово, насколько сумел. Она греется у моего очага и делит со мною хлеб, она мне что родная дочь. После этого я имею право рассудить, что для нее лучше. Она живет иной жизнью, нежели вы, и мыслит, и чувствует иначе…

– Ага, вот и я о том. Мы для нее слишком вульгарны.

– Думайте как хотите, – ответствовал доктор; он был так серьезно настроен, что нимало не боялся задеть чувства собеседника. – Я этого не говорил, но я говорю, что вы и она привыкли к разному образу жизни.

– То есть ее не порадует наличие дядюшки с бутылкой бренди под подушкой, так?

– Если вы с нею увидитесь, она неизбежно узнает о вашем с нею родстве, а мне бы хотелось, чтобы она и дальше пребывала о нем в неведении.

– В жизни не слыхивал, чтоб кто-то стыдился богатого родственника! Мужа-то как вы ей подыскивать будете, а?

– Я рассказал вам о ее существовании, – продолжал доктор, пропуская мимо ушей последние слова баронета, – поскольку что вам следует знать, что у вашей сестры остался в Англии ребенок, иначе оказалось бы, что текст вашего завещания не соответствует вашей воле, а это, возможно, со временем привело бы к судебной тяжбе, и неприятностям, и горю, когда нас не станет. Я поступил честно по отношению к вам и уверен, ваша порядочность не позволит вам отплатить мне злом за добро и воспользоваться этим знанием мне во вред. Вы не станете причинять мне боль.

– Ладно, доктор, как скажете. Как бы там ни было, вы молодчага, признаю. Но мне нужно подумать – обмозговать это дело хорошенько. До сих пор в себя прийти не могу – у бедняжки Мэри осталась дочка, и живет она по соседству от меня!

– А теперь, Скэтчерд, я с вами распрощаюсь. Мы ведь расстаемся друзьями, не правда ли?

– Ох, доктор, вы ж меня вот так просто не бросите, да? Мне-то чего делать? Какие лекарства принимать? Сколько бренди можно выпить? А жареного на ужин поесть можно? Черт меня подери, доктор, вы выжили Филгрейва из дома. Так не вздумайте уехать, покинув меня на произвол судьбы!

Доктор Торн рассмеялся, сел и принялся писать медицинские предписания и рекомендации, на его взгляд, необходимые. Впрочем, сводились они к одному: по возможности не пить бренди, а если такой возможности нет, то пить как можно меньше.

Покончив с этим делом, доктор снова распрощался, но едва дошел до двери, как его уже и позвали назад.

– Торн! Торн! Касательно тех денег для мистера Грешема – поступайте как знаете, во всем на вас полагаюсь. Он десять тысяч просит, так? Что ж, пусть его. Я прикажу Уинтербоунзу немедленно распорядиться на этот счет. Под пять процентов, верно? Нет, пусть будет четыре с половиной. Свои десять тысяч он получит.

– Спасибо, Скэтчерд, спасибо вам большое, я вам крайне признателен, в самом деле крайне признателен. Я бы вас не просил, не будь я уверен, что ваши деньги в безопасности. До свидания, дружище, и избавились бы вы лучше от этой своей побулькивающей соседки по постели. – И он снова шагнул к двери.

– Торн, – опять окликнул его сэр Роджер. – Торн, вернитесь-ка на минутку. Вы ведь позволите мне послать ей небольшой подарочек – каких-нибудь фунтов пятьдесят – просто на шпильки?

Доктор выскользнул за дверь, так и не дав прямого ответа на этот вопрос, и, засвидетельствовав свое почтение леди Скэтчерд, сел на своего жеребчика и потрусил обратно в Грешемсбери.