Доктор, то есть наш доктор, и думать позабыл о записке, отправленной другому доктору, то есть доктору Филгрейву, да и сам баронет давно выбросил ее из головы. А вот леди Скэтчерд о ней не позабыла, но ее супруг до конца дня пребывал не в том расположении духа, чтобы напоминать ему про нового врача, который вот-вот свалится как снег на голову. Так что она оставила все как есть, втайне надеясь, что затруднение как-нибудь разрешится само собою, и, трепеща, ожидала прибытия доктора Филгрейва.

Хорошо, что сэр Роджер не умирал из-за отсутствия врачебной помощи, ведь когда записку доставили в Барчестер, доктор Филгрейв был в отъезде и находился в пяти-шести милях от города, в Пламстеде. Возвратился он только поздно вечером и решил, что стоит отложить визит в Боксолл-Хилл до следующего утра. Если бы ему случилось загодя ознакомиться с содержанием разговора насчет водяного насоса, он, вероятно, и вовсе не торопился бы.

Однако ж он нисколько не расстроился, узнав, что его призывают к постели сэра Роджера Скэтчерда. Всему Барчестеру и, уж конечно, доктору Филгрейву было хорошо известно, что сэр Роджер и доктор Торн – давние друзья. Знал доктор Филгрейв и о том, что сэр Роджер до сих пор при всех своих телесных недомоганиях охотно вверяет свое благополучие профессионализму старого друга. Сэр Роджер был великим человеком в своем роде, о нем много говорили в Барчестере, и до барчестерского Галена уже дошли слухи, что прославленный железнодорожный подрядчик болен. Потому, когда доктора Филгрейва в приказном тоне вызвали в Боксолл-Хилл, как тут ему было не подумать про себя, что свет истины воссиял во тьме, доселе застилавшей глаза сэру Роджеру, и наконец-то внушил ему, кто тут подлинное средоточие медицинских познаний и талантов и куда следует обращаться за помощью.

Кроме того, не следовало забывать и о том, что сэр Роджер был самым богатым человеком в графстве, а ведь для сельского врача каждый новый состоятельный пациент – это дар божий, а уж насколько ценнее божий дар не просто обретенный, но отнятый у конкурента, объяснять нет нужды.

Посему доктор Филгрейв позавтракал раньше обычного и в весьма приподнятом настроении уселся в почтовую карету, которой и предстояло доставить его в Боксолл-Хилл. Профессиональный статус доктора Филгрейва позволял ему держать брогам – легкий экипаж, в котором он разъезжал по вызовам в окрестностях Барчестера, но сейчас случай был особый, требовал особой расторопности и, вне всякого сомнения, сулил особую награду, так что была запрошена пара почтовых лошадей.

Не пробило еще и девяти, когда форейтор громко затрезвонил в колокольчик у дверей сэра Роджера, и доктор Филгрейв впервые в жизни переступил порог новой роскошной прихожей в Боксолл-Хилле.

– Я доложу миледи, – промолвил слуга, проводив его в парадную столовую, и там минут пятнадцать, а то и двадцать доктор Филгрейв в одиночестве расхаживал взад и вперед по турецкому ковру.

Доктор Филгрейв был невысок и, пожалуй, больше склонен к полноте, нежели приличествовало его росту. В одних чулках, согласно общепринятому способу замеров, он был пяти футов пяти дюймов в высоту; лишние полтора дюйма, добавленные к каблукам его ботинок, не слишком-то помогали ему нести выступающее округлое брюшко с надлежащим достоинством. По всей видимости, он и сам это сознавал, отчего во всем его облике ощущалась некоторая принужденность. Однако ж его манера держаться была исполнена достоинства, поступь – чинности, а жесты – такой несокрушимой уверенности в себе, что никому и в голову не пришло бы принизить его потуги на величие. Несомненно, достиг он многого, и тем не менее натужливость порою давала о себе знать, и в те самые минуты, когда доктору Филгрейву подобало выглядеть наиболее представительно, на ум неизбежно приходила басня про лягушку и вола.

Но если выпуклый животик и коротенькие ножки сколько-то и умаляли его степенную важность, то, как сам доктор Филгрейв отлично сознавал, эти пустячные недостатки с лихвой искупал исполненный необычайного достоинства вид. Если ноги его и были коротковаты, то лицо – отнюдь не таково; если из-под жилета и выступала неуместная округлость, то выше шейного платка царила надлежащая соразмерность. Волосы его были седы – не белы, не седоваты, но идеально седы, – и с каждой стороны топорщились над висками с несгибаемой целеустремленностью. Его бакенбарды, образцовой формы и тоже седые, но несколько темнее волос, спускались к углу челюсти и там изящно закручивались. Барчестерские недоброжелатели уверяли, что своим безупречным оттенком эти бакенбарды обязаны свинцовому гребню. Взгляд его отличался не столько яркостью, сколько цепкостью, и устремлялся ровно туда, куда нужно. Филгрейв страдал некоторой близорукостью, так что при нем неизменно было пенсне – либо на носу, либо в руке. Нос был длинный, выступающий; подбородок тоже далеко выдавался вперед, но самой приметной чертой лица был рот. Просто поразительно, на какие глубины тайных медицинских познаний намекали эти многозначительно поджатые губы! Одними только губами он также умел выказать самую что ни на есть изысканную учтивость или самую неумолимую суровость. И не только одно либо другое, но при желании – любой оттенок чувств между ними и любую смесь настроений.

Когда доктора Филгрейва ввели в столовую сэра Роджера, он прошелся по комнате туда-сюда легкой, пружинистой походкой, заложив руки за спину, прикидывая на глаз стоимость меблировки и мысленно подсчитывая, сколько голов гостей можно достойно принять в зале таких благородных размеров, но минут через семь-восемь в лице его отразилась досада. Почему его не проводят к больному? Зачем держат здесь, будто какого-то аптекаря с коробкой пиявок в кармане? Он дернул за шнурок звонка – дернул, пожалуй, резковато.

– А сэр Роджер знает, что я здесь? – вопросил он слугу.

– Я доложу миледи, – повторил слуга и снова исчез.

Еще минут пять доктор Филгрейв прохаживался взад и вперед, оценивая уже не столько меблировку, сколько урон, нанесенный своему собственному достоинству. Он не привык, чтобы его заставляли ждать, и, хотя сейчас сэр Роджер был богат и славен, доктор Филгрейв помнил его еще жалким бедняком. Теперь он думал о сэре Роджере как о работяге-каменщике и раздражался еще больше оттого, что такой человек мурыжит его на пороге.

Когда изнываешь от нетерпения, пять минут – срок долгий, а уж четверть часа покажется целой вечностью. По прошествии двадцати минут доктор Филгрейв ускорил шаг: теперь он стремительно метался по комнате туда и сюда и, наконец, решил про себя, что не станет торчать здесь весь день, причиняя тем самым серьезный, возможно, даже непоправимый вред всем прочим ожидающим его больным. Он уже снова взялся за шнурок звонка и собрался яростно его дернуть, когда отворилась дверь и вошла леди Скэтчерд.

Отворилась дверь, и вошла леди Скэтчерд – робкой поступью, словно боялась вторгаться в собственную гостиную. А теперь вернемся немного назад и посмотрим, что она поделывала в течение этих двадцати минут.

– Ой, боженьки ж мои! – Так воскликнула леди Скэтчерд, услышав, что доктор дожидается в столовой. В тот момент она беседовала со своей экономкой в каморке, где хранилось постельное белье и варенья и где, в обществе помянутой экономки, она проводила самые счастливые минуты своей жизни.

– Ой, боженьки ж мои, Ханна, что ж нам делать-то?

– Пошлите его тотчас же к хозяину, миледи! Пусть Джон проводит его наверх.

– Ох, Ханна, так ведь скандалу не оберешься, шум на весь дом подымется!

– Ну так он же сам за ним посылал, нет? Вот пусть хозяин сам с собой и скандалит; я так рассуждаю, миледи, – заявила Ханна, видя, что ее милость вся трепещет, с места не трогается и в смятении обкусывает ноготь большого пальца.

– А ты не сходила бы наверх к хозяину, а, Ханнушка? Не сходила бы, а? – самым своим умоляющим тоном воззвала леди Скэтчерд.

– Ну нет, – ответствовала Ханна, малость поразмыслив, – ну нет, я ж себе не враг.

– Что ж, видать, тогда самой придется… Ой, и нагорит мне! – И верная жена отправилась наверх сообщить супругу и повелителю, что врач, за которым он посылал, явился на зов и готов предстать пред его очи.

В последовавшем за тем разговоре баронет не то чтобы бушевал и ярился, но был непреклонен как скала. Ничто на свете, заявил он, не заставит его принять доктора Филгрейва и оскорбить тем самым своего дорогого старого друга доктора Торна.

– Но, Роджер, – воскликнула ее милость, едва не плача от досады – или, может быть, притворяясь, – с этим-то мне что делать? Как мне его выставить из дому?

– А сунь-ка его под водяной насос, – заявил баронет и расхохотался своим низким, гортанным смехом, что наглядно свидетельствовал о разрушительном воздействии бренди на его голосовые связки.

– Чушь, Роджер, ты отлично понимаешь, что я не могу его искупать под струей насоса. Ты ж болен, ну потолкуй с ним минут пять. А с доктором Торном я все улажу.

– Да черт меня раздери, если я соглашусь, миледи.

Все обитатели Боксолл-Хилла называли бедную леди Скэтчерд «миледи», как будто в этом заключалась замечательно остроумная шутка – а так оно, в сущности, и было.

– Тебе ж незачем прислушиваться к тому, что он скажет, да и лекарства его пить пока что нужды нет, а я его попрошу не приезжать больше. Ну прими его, Роджер, что тебе стоит-то?

Но Роджера было не уломать – ни сейчас и ни когда-либо: этот своенравный, властный и упрямый, хотя и не жестокий тиран привык повелевать женой и домочадцами так же деспотично, как и своими рабочими. Такие на уговоры не поддаются.

– Ступай вниз, скажи ему, что он мне тут ни на что не сдался, я его не приму, да и весь сказ. Если он хотел денег подзаработать, так почему не приехал вчера, когда его звали? А сейчас я уж оклемался, мне он больше не надобен, пусть проваливает восвояси. Уинтербоунз, запри дверь.

Уинтербоунз, который в течение всего этого разговора работал за столиком, тут же встал, и леди Скэтчерд ничего не оставалось, кроме как выйти, прежде чем исполнят последний приказ.

Леди Скэтчерд медленным шагом спустилась по лестнице и вновь обратилась за советом к Ханне. Посовещавшись, они сошлись на том, что лучшим средством от нынешней беды будет щедрый гонорар. Так что леди Скэтчерд, сжимая в руках пятифунтовую банкноту и трепеща всем телом, предстала пред августейшие очи доктора Филгрейва.

Дверь отворилась, доктор Филгрейв выпустил из рук шнур звонка и низко поклонился хозяйке дома. Те, кто хорошо знал доктора, сразу поняли бы по его поклону, что доктор недоволен: поклон этот яснее слов говорил: «Леди Скэтчерд, я ваш покорнейший смиренный слуга; во всяком случае, вам, видимо, угодно обращаться со мною как с таковым».

Леди Скэтчерд таких тонкостей не понимала, но сразу заметила, что гость рассержен.

– Надеюсь, сэру Роджеру не хуже, – промолвил доктор. – Между тем время не ждет; не пройти ли мне наверх осмотреть больного?

– Эгм! Ох! Э-э-э… Видите ли, доктор Филгрейв, сэру Роджеру здорово получшало нынче утром, прям донельзя получшало.

– Я очень рад это слышать, но поскольку время не ждет, не подняться ли мне осмотреть сэра Роджера?

– Видите ли, доктор Филгрейв, сэр, понимаете, нынче утром он совсем оклемался. Он нынче таким живчиком, что ему прям стыдно вас беспокоить.

– Стыдно меня беспокоить! – Что тут стыдного, у доктора Филгрейва в голове не укладывалось. – Право же, леди Скэтчерд…

Леди Скэтчерд поняла: ей ничего другого не остается, кроме как напрямую объяснить все как есть. Более того, поскольку она прочувствовала и оценила скорее физическую маломерность доктора Филгрейва, нежели все величие его манер, гость уже не внушал ей прежнего страха.

– Да, доктор Филгрейв, понимаете ли, чуть такому, как он, получшает, он про докторов и слышать не хочет. Вчера сам требовал за вами послать, а вот сегодня, как только в себя пришел, доктора ему уже без надобности.

Тут доктор Филгрейв словно бы разом вырос из своих башмаков – так внезапно он напыжился, надулся от важности, – приподнялся над башмаками, раздался вширь и вытянулся в вышину, и вот он уже смотрит свирепым взглядом на леди Скэтчерд словно бы сверху вниз, и каждый волос его встопорщивается и вздыбливается к небесам.

– Это очень странно, леди Скэтчерд, очень, очень странно, воистину чрезвычайно странно, я бы сказал, вообще ни на что не похоже. Я приехал сюда из Барчестера, причинив неудобства, весьма значительные неудобства, да будет мне позволено заметить, своим постоянным пациентам, и… и… и… столь престранного казуса со мной вовеки не случалось. – Доктор Филгрейв поджал губы – от этакого зрелища бедная женщина уже готова была провалиться сквозь землю – и направился к двери.

Тут леди Скэтчерд вспомнила о своем чудодейственном средстве.

– Доктор, вы ж понимаете, не в деньгах дело, – проговорила она, – разумеется, сэр Роджер не допускает и мысли, чтоб вы прокатились сюда задаром, да еще и на почтовых лошадях. – Здесь, к слову сказать, леди Скэтчерд несколько погрешила против истины, ибо сэр Роджер, узнай он об этом, ни за что не согласился бы заплатить и пенса, и банкнота, которую ее милость сжимала в руке, была добыта из ее собственного кошелька. – Дело-то вовсе не в деньгах, доктор, – и она протянула банкноту, полагая, что уж теперь-то все разом благополучно уладится.

А надо сказать, что доктор Филгрейв души не чаял в пятифунтовом гонораре. Какой врач не питает слабости к пятифунтовому гонорару? это просто-таки противоестественно! Вот и доктор Филгрейв души в нем не чаял, но достоинство свое любил больше. А еще он разгневался не на шутку, и, как любой из нас в ослеплении гнева, холил и лелеял свою обиду. Ему казалось, что с ним обошлись дурно, а если бы он принял деньги, то утратил бы право упиваться этим чувством. В тот миг его оскорбленное достоинство и его лелеемый гнев стоили больше пятифунтовой банкноты. Он алчно покосился на нее, отвел глаза – и сурово отверг подачку.

– Нет, сударыня, – заявил он, – нет, нет, – и правой рукой с зажатым в ней пенсне отмахнулся от соблазнительной купюры. – Нет и нет… я был бы счастлив помочь сэру Роджеру своими медицинскими познаниями, уж какие ни есть, учитывая, что меня специально вызвали…

– Но, доктор, если больному-то получшало…

– Ах, ну да, конечно, если ему стало лучше и он не желает меня видеть, значит и говорить больше не о чем. Однако ж если случится рецидив, сэр Роджер, вероятно, будет так любезен обратиться к кому-нибудь другому, поскольку мое время дорого. Сударыня, доброго вам дня. Если позволите, я позвоню, чтоб подали мой экипаж… то есть почтовую карету.

– Но, доктор, деньги-то возьмите; обязательно возьмите деньги, как же не взять-то! – настаивала леди Скэтчерд, искренне огорчаясь при мысли о том, что непростительный каприз ее мужа заставил этого человека приехать из самого Барчестера в почтовой карете, а ему еще и ничего не заплатят за потраченное время и не возместят расходов.

– Нет, сударыня, ни в коем случае. Не сомневаюсь, в следующий раз сэр Роджер будет умнее. О деньгах не идет и речи, нет, никоим образом.

– Конечно, о деньгах речь идет, доктор, о деньгах и идет, возьмите же их, ну возьмите! – И леди Скэтчерд, стремясь исполнить свой долг перед доктором хотя бы в денежном плане, подступила к нему едва ли не вплотную и попыталась силой всунуть банкноту ему в руки.

– Это невозможно, совершенно невозможно, – заявил доктор, все еще упиваясь своей обидой и мужественно отвергая корень всех зол. – Вы от меня этого не дождетесь, леди Скэтчерд.

– Ну право, доктор, возьмите, хотя бы ради меня.

– Это даже не обсуждается.

И, спрятав за спину руки вместе со шляпой в знак того, что он решительно отказывается от любой денежной компенсации за нанесенное ему оскорбление, доктор Филгрейв задом попятился к двери, настойчиво теснимый ее милостью. Так рьяно атаковала она, что гость, даже не задержавшись, чтобы распорядиться насчет почтовой кареты, сразу отступил к прихожей.

– Да возьмите ж, возьмите же! – настаивала леди Скэтчерд.

– И речи быть не может! – непреклонно заявил доктор Филгрейв, спиной вперед выдвигаясь в прихожую. На пороге он, конечно же, развернулся – и едва не угодил в объятия доктора Торна.

Как Берли, верно, пепелил взглядом Босуэла, когда на горном склоне они ринулись друг на друга, пылая жаждой крови; как Ахилл пепелил взглядом Гектора, когда они, наконец, сошлись в поединке, так доктор Филгрейв воззрился на своего грешемсберийского врага, когда, развернувшись на высоких каблуках, вдруг уткнулся носом в верхнюю пуговицу его жилета.

Здесь, если, конечно, читатель не слишком соскучится, уместно было бы ненадолго прерваться и подсчитать и перечислить несомненные обиды барчестерского врача. Он не пытался тишком прокрасться в чужую овчарню, не потому оказался он ныне в Боксолл-Хилле; как бы он ни ненавидел доктора Торна, как бы ни был он уверен в дремучем невежестве своего соперника, в его неспособности даже дозу венского питья правильно отмерить, в его душегубских наклонностях и в его вульгарной, подлой, непрофессиональной манере вести практику, однако ж он не сделал ровным счетом ничего, чтобы очернить его в глазах этих Скэтчердов. Доктор Торн мог уморить всех до одного обитателей Боксолл-Хилла, и доктор Филгрейв не вмешался бы – ни за что не вмешался бы, если бы за ним специально и своевременно не послали.

Но за ним послали – специально и своевременно. Прежде чем пойти на такой шаг, Скэтчерды наверняка перемолвились словечком-другим с Торном. Торн наверняка не остался в неведении касательно их решения. Итак, будучи вызван в Боксолл-Хилл, доктор Филгрейв приехал – приехал издалека в почтовой карете, – а его к больному не пустили под предлогом того, что больной уже не болен; когда же он был уже готов отбыть, оставшись без гонорара (а лишиться гонорара было ничуть не менее обидно, даже если гонорар был предложен и отвергнут), – так вот, оставшись без гонорара, опозоренный, до глубины души возмущенный, он сталкивается с этим самым доктором – с этим самым соперником, сместить которого приехал, и сталкивается с ним – где же? – по пути в спальню больного!

Разве у одержимого фанатика Берли или у богоравного заносчивого Ахилла был столь же веский повод для гнева, как в тот момент у доктора Филгрейва? Обладай я талантом Мольера, я бы должным образом воспел эскулапову ярость, но ничье другое перо на это не способно. Доктор Филгрейв напыжился – теперь, когда к его физическим габаритам присовокупилось все величие его гнева, в глазах домочадцев сэра Роджера он выглядел настоящим гигантом.

Доктор Торн отступил на три шага и снял шляпу, чего до сих пор не сделал по пути от парадной двери к столовой. А надо учитывать, Торн понятия не имел ни о том, что сэр Роджер отказался принять врача, за которым сам же и посылал, ни о том, что его злополучный коллега уже собирался возвращаться в Барчестер, так и не получив гонорара.

Вражда между доктором Торном и доктором Филгрейвом, несомненно, давно стала притчей во языцех. Весь мир Барчестера и вся та часть лондонского мира, которая имеет отношение к ланцету и скальпелю, прекрасно о ней знали: эти двое постоянно писали друг про друга разгромные статьи, постоянно высказывались друг о друге крайне нелестно. И однако ж до сих пор им не случалось столкнуться лицом к лицу в такой ситуации, чтобы демонстративно раззнакомиться. Встречались-то они крайне редко, а если и встречались, то мимоходом на барчестерских улицах или где-то еще, и в таких случаях обычно холодно, чинно раскланивались.

А сейчас доктор Торн, конечно же, подумал, что доктор Филгрейв одержал над ним верх, и благородно и по-мужски решил, дабы не уронить собственного достоинства, выказать в создавшихся обстоятельствах больше чем обычную учтивость – пожалуй, даже и сердечность. Его – как доктора – вытеснили из дома богатого, эксцентричного баронета-железнодорожника, но он даст понять, что не держит на соперника зла.

Так что он снял шляпу, любезно заулыбался и в вежливых словах выразил надежду, что доктор Филгрейв нашел своего больного не в самом плохом состоянии.

Эти слова еще больше растравили душевные раны разобиженного эскулапа. Выходит, его сюда пригласили, чтобы поиздеваться и поглумиться, выставить на посмешище перед врагами, на потеху гнусным негодяям! Он раздулся от праведного гнева и, верно, лопнул бы, если бы не плотная подкладка сюртука.

– Сэр, – проговорил он, – сэр, – с трудом размыкая губы, чтобы дать выход смятенным чувствам. Возможно, он был прав; как знать, не оказались ли его губы красноречивее любых слов?

– Что такое? – промолвил доктор Торн, изумленно распахивая глаза и обращаясь к леди Скэтчерд поверх головы и встопорщенной шевелюры разъяренного толстяка. – Ради всего святого, да что стряслось-то? Что-то не так с сэром Роджером?

– Ой, боженьки ж мои, доктор! – запричитала ее милость. – Ох, боженьки ж мои, я-то в чем виновата? Доктор Филгрейв прям весь испереживался, а я ж готова ему заплатить – ей-богу, готова! Если человеку заплатили, так чего ж еще ему надобно-то? – И она снова затрясла пятифунтовой банкнотой над головой доктора Филгрейва.

Воистину, леди Скэтчерд, чего еще желать любому из нас – если бы мы только научились хоть немного обуздывать свои чувства и страсти? Однако доктор Филгрейв сдерживать себя не умел и, стало быть, и впрямь желал чего-то большего, хотя в ту минуту вряд ли смог бы сказать, чего именно.

В присутствии своего давнего надежного союзника леди Скэтчерд отчасти воспряла духом; более того, она уже убедилась, что пузатый коротышка в ослеплении гнева ведет себя в высшей степени неразумно – ведь то, ради чего он был готов потрудиться, гостю предложили просто так, ему и пальцем пошевелить не понадобилось.

– Сударыня, – воскликнул он, снова оборачиваясь к леди Скэтчерд, – в жизни со мной так не обращались ни в одном барчестерском доме – никогда, никогда в жизни!

– Господи милосердный, доктор Филгрейв! – вмешался грешемсберийский врач. – Да в чем дело-то?

– Я вам скажу, в чем дело, сэр, – отозвался тот, разворачиваясь к нему так же стремительно. – Я скажу вам, в чем дело. Сэр, я поставлю в известность медицинское сообщество. – И, пронзительно выкрикнув слова угрозы, он приподнялся на цыпочки и принялся размахивать пенсне перед лицом своего врага.

– Не серчайте на доктора Торна, – вмешалась леди Скэтчерд. – Уж он-то тут совсем ни при чем. Если вам так уж занадобилось на кого-то озлиться…

– Я буду на него сердиться, сударыня, – рявкнул доктор Филгрейв, снова резко крутнувшись в полупируэте. – Я на него сердит – нет, я его презираю! – И, завершив полный оборот, доктор Филгрейв опять оказался лицом к лицу со своим врагом.

Доктор Торн недоуменно поднял брови и вопросительно поглядел на леди Скэтчерд; однако губы его саркастически изогнулись, что замирению никоим образом не способствовало.

– Медицинское сообщество в неведении не останется, сэр! Медицинское сообщество узнает все, как есть, доктор Торн, всю правду, и если это не поможет вызволить жителей Грешемсбери из ваших рук, тогда… тогда… тогда прямо и не знаю, что их спасет. Мой экипаж… моя почтовая карета подана? – И, возвысив голос, доктор Филгрейв величественно обернулся к одному из слуг.

– Да что я такого вам сделал, доктор Филгрейв, что вы намерены у меня изо рта кусок хлеба вырвать? – осведомился доктор Торн, уже не сдерживая смеха. – Я не отбиваю у вас пациента. Я приехал просто обсудить некоторые финансовые вопросы, касающиеся сэра Роджера.

– Финансовые вопросы! Хорошо же, очень хорошо – финансовые вопросы. Вот как вы себе представляете медицинскую практику! Хорошо, очень хорошо, замечательно. Моя карета у крыльца? Медицинское сообщество обо всем узнает, будьте покойны – узнает обо всем до последнего слова, все, все расскажу, как есть!

– Да что расскажете-то, нелепый вы человек?

– Человек! Сэр, кого это вы человеком назвали? Я вам покажу человека… карету мне!

– Не обзывайте вы его, доктор, умоляю, не обзывайте, – взмолилась леди Скэтчерд.

К тому времени все они уже переместились ближе к выходу, но домочадцы Скэтчерда слишком любили скандалы, чтобы добровольно пропустить этакое зрелище. Судя по всему, никто из них не поспешил выполнить приказ доктора Филгрейва и не отправился на поиски кареты.

– Человек! Сэр, я вам покажу, как разговаривать со мной в таком тоне. Сдается мне, сэр, вы плохо знаете, кто я такой.

– Все, что я знаю о вас в настоящий момент – это что вы лечащий врач моего друга сэра Роджера, и в толк взять не могу, что вас так разозлило. – При этих словах доктор Торн внимательно оглядел соперника, пытаясь понять, не побывал ли тот часом под струей водяного насоса, но никаких следов обливания холодной водой не обнаружил.

– Моя карета… где моя карета? Медицинское сообщество в неведении не останется, будьте покойны, сэр, медицинское сообщество узнает все, как есть, во всех вопиющих подробностях! – И вот, распорядившись насчет кареты и угрожая доктору Торну медицинским сообществом, доктор Филгрейв направился было к двери.

Но, едва нахлобучив шляпу, он тут же вернулся.

– Нет, сударыня, – возопил он, – нет, исключено; нет, не может быть и речи, такими средствами дела подобного рода не улаживаются. Я все доведу до сведения медицинского сообщества… Карету мне!

И он, с силой размахнувшись, зашвырнул в прихожую как можно дальше смятую бумажку. Она упала к ногам доктора Торна, тот ее поднял – это оказалась пятифунтовая банкнота.

– Да я ему купюру в шляпу засунула, пока он тут кипятился, – объяснила леди Скэтчерд. – Думала, может, до Барчестера не найдет. Мне ж, понятное дело, хочется, чтоб человеку уплочено было, хоть сэр Роджер и запретил его к себе пускать.

Только теперь доктор Торн наконец-то уразумел, на что так разобиделся его соперник.

– Что ж, поглядим, примет ли сэр Роджерменя, – рассмеялся он.