Доктор вскочил в седло, поскакал прочь и в свой срок возвратился в Грешемсбери. Но, по правде сказать, ехал он не разбирая дороги и едва понимая, что происходит. Сэр Роджер намекнул, что коню придется изрядно попотеть, чтобы нагнать упущенное время, однако ж никогда прежде мышастому жеребчику не давали столько воли, как на сей раз: предоставленный самому себе, он неспешно трусил в свое удовольствие. А сам доктор едва сознавал, что едет верхом – так глубоко ушел он в мысли.

Вежливость вынуждала его говорить баронету, что и отец, и сын проживут еще много лет, однако в глубине души доктор Торн понимал: оба, скорее всего, долго не протянут.

«С вероятностью десять к одному это условие завещания так и не вступит в силу». Так доктор Торн сказал отчасти себе самому, чтобы успокоить тревожные мысли, теснящиеся в его голове, а отчасти из жалости к больному, щадя его отцовские чувства. Но теперь, размышляя об этом деле, он чувствовал, что все говорит в пользу совсем иного исхода. Чего доброго, и четырех лет не пройдет, как эти двое отправятся к праотцам! Да, один из них, Скэтчерд-старший, могуч и крепок, он прожил бы еще много лет, если бы только дал себе шанс. Но не сам ли он уверял – причем уверял обоснованно, – что изменить образ жизни не в его силах? А что до второго, Скэтчерда-младшего, так все обстоятельства против него. Он не только физически слаб, хил и жалок, так что жизнь его и без того висит на волоске, но уже привержен всем отцовским порокам – он уже убивает себя пьянством.

А если эти двое и впрямь умрут до окончания обозначенного срока, и если пресловутое условие завещания все-таки вступит в силу, и обязанность позаботиться о его выполнении ляжет на плечи доктора Торна, как ему должно действовать? Старший ребенок этой женщины – его родная племянница, его приемное дитя, его свет в окошке, его гордость, его зеница ока – в каком-то смысле и его ребенок тоже, его родная Мэри. Из всех его обязательств на этой земле, сразу после великого долга перед Господом и своей совестью, идет его долг перед Мэри. Так чего же в создавшихся обстоятельствах велит ему этот долг?

А тот самоглавнейший и великий долг, долг, верности которому она же первая от него ждет – чего потребует он? Торн считал, что, если бы Скэтчерд составил завещание, не сообщив про его условия, Мэри неизбежно стала бы наследницей, как только условие это вступило бы в силу. Во всяком случае, наследница она или нет, решали бы юристы. Но теперь ситуация совершенно иная. Богач ему доверился – и не злоупотребит ли он этим доверием, не совершит ли откровенно бесчестный поступок – бесчестный по отношению к Скэтчерду и к той далекой американской семье, и к отцу семейства, в былые дни поступившему так благородно, и к его старшему ребенку, – если позволит сэру Роджеру оставить завещание, по которому его собственность отойдет кому-то, кого он никогда не прочил себе в наследницы?

Задолго до прибытия в Грешемсбери доктор Торн принял решение. По правде сказать, к решению этому он пришел, еще сидя у постели Скэтчерда. Определился-то он легко, но найти выход из сомнительной ситуации так, чтобы не запятнать себя бесчестьем, было непросто. Как ему уладить это дело так, чтобы не повредить своей племяннице и – по возможности – не причинить горя себе самому?

Одолевали его и другие мысли. Он всегда твердил – во всяком случае, твердил себе и ей, – что из всех гнусных и подлых людских притязаний всего гнуснее богатство – деньги ради денег. Эти двое в своей общей приверженности к врожденной философии дошли до идей, воплотить которые, если бы события того потребовали, оказалось бы куда как непросто. А если это трудно, когда действуешь ради себя самого, насколько же оно труднее, когда приходится действовать в интересах другого! Вот с этой трудностью дядя и столкнулся. Следует ли ему в столь сложных обстоятельствах взять на себя ответственность и отказаться от золотой возможности, которая, очень вероятно, выпадет на долю его племянницы, если поощрить Скэтчерда в его намерении вписать Мэри в завещание?

«Скэтчерд захочет, чтобы она переехала к нему – чтобы жила под одним кровом с ним и с его женой. Но ей там придется так тяжко, что все деньги Английского банка не окупят ее мучений», – говорил себе доктор, неспешно въезжая к себе во двор.

В одном лишь и только в одном доктор был тверд как кремень. На следующий же день он снова съездит в Боксолл-Хилл и расскажет Скэтчерду всю правду. Будь что будет, но правда – наилучшая тактика. И вот, чуть успокоившись, он вошел в дом и застал племянницу в гостиной в обществе Пейшенс Ориэл.

– А мы тут с Мэри ссорились, – заявила Пейшенс. – Она говорит, что доктор – главный человек в деревне, а я, конечно же, утверждаю, что священник.

– Я всего лишь сказала, что к доктору обращаются чаще, – запротестовала Мэри. – Вас опять вызывают в этот мерзкий Сильвербридж, дядя. Ну почему доктор Сенчери не может позаботиться о собственных подопечных?

– Она уверяет, что, если бы священник на месяц уехал, его никто бы и не хватился, а вот доктор настолько ценен, что у него каждая минутка на счету, – продолжала мисс Ориэл.

– Я знаю, что дядино время и впрямь на вес золота. Да ему поесть спокойно не дают! Вот мистера Ориэла никогда не вызывают в Сильвербридж.

– Верно, не вызывают; мы, церковники, хозяйствуем в своем приходе успешнее, чем вы, медики. Мы чужаков до своей паствы не допускаем, а то как бы они нашим овечкам не приглянулись. Нет уж, пусть лечатся нашей духовной микстурой, нравится она им или нет. Так что мы в лучшем положении. Очень тебе советую, Мэри, выходи за священника – не прогадаешь!

– Соглашусь, но только при условии, что ты пойдешь за доктора, – парировала Мэри.

– С превеликим удовольствием, – и мисс Ориэл встала и очень низко присела в реверансе перед доктором Торном, – вот только нынче утром я к такому волнительному событию, как предложение руки и сердца, не готова, так что мне пора бежать!

И гостья ушла, а доктор, оседлав вторую свою лошадку, устало потрусил в сторону Сильвербриджа. «Мэри счастлива там, где есть, – рассуждал он по дороге. – Здесь, в Грешемсбери, с ней все обходятся как с равной, пусть даже она и не приходится родней Торнам из Уллаторна. Она обрела свое место здесь, среди них всех, и держится на равной ноге с теми, кто составляет сливки здешнего общества. Вот взять хоть мисс Ориэл: ее семья занимает высокое положение, она богачка, щеголиха, красавица, все ее обхаживают, и однако ж она не смотрит на Мэри сверху вниз. Они закадычные подруги. А что, если она переедет в Боксолл-Хилл, пусть и в качестве признанной племянницы тамошнего богача? Станут ли ее там навещать Пейшенс Ориэл и Беатрис Грешем? Будет ли она там счастлива так, как здесь, в моем доме, пусть и небогатом? Да она и месяца не выдержит в обществе леди Скэтчерд, мирясь с прихотями хозяина, наблюдая его образ жизни, завися от него и всецело принадлежа ему». И, поспешив дальше, в Сильвербридж, доктор снова повстречался с доктором Сенчери у постели занедужившей старушки и, сделав все, что в его силах, чтобы отдалить неизбежный приход мрачного жнеца, возвратился в свою гостиную и к племяннице.

– Дядя, вы, верно, умираете от усталости, – промолвила Мэри, наливая ему чая и собирая на стол самую отрадную из трапез – чай, обед и ужин, все в одном. – Хотелось бы мне, чтобы до Сильвербриджа было миль пятьдесят, не меньше!

– Тогда разъезды стали бы еще утомительнее; ну да я вполне себе жив, а не мертв, а главное, жива и моя больная.

С этими словами он умудрился заглотить в один присест содержимое огромной чашки с обжигающе-горячим чаем – что-то около пинты. Мэри ничуть не удивилась такому подвигу и, ни слова не говоря, заново наполнила чашку; доктор продолжил помешивать в ней ложкой, даже не вспоминая о том, что оба они совершили некое действо с тех пор, как ему была подана первая порция.

Когда же стук ножей и вилок смолк, доктор развернулся к камину и, закинув ногу на ногу, принялся ее баюкать, благодушно поглядывая на третью чашку чая, стоящую перед ним нетронутой. Остатки сытного угощения были уже убраны, но ничья святотатственная рука до поры не посягнула на заварочный чайник и на сливочник.

– Мэри, – промолвил он, – а если бы ты завтра узнала, что в силу какой-то случайности ты стала богатой наследницей – смогла бы ты сдержать восторг?

– Первым делом я бы огласила указ, запрещающий вам ездить в Сильвербридж – во всяком случае, если вас не предупредили хотя бы за день.

– Хорошо, а что потом? Что бы ты сделала потом?

– А потом… а потом я бы послала в Париж за французской шляпкой в точности как у Пейшенс Ориэл. Вы видели ее шляпку?

– Честно признаюсь, не приметил – нынешние шляпки практически невидимы. Кроме того, я к дамским нарядам вообще не присматриваюсь, вот разве что к твоим.

– Ой, присмотритесь к шляпке мисс Ориэл следующий раз, как ее увидите, обязательно присмотритесь! Не понимаю, отчего так, но я совершенно уверена, пальцам английской модистки такую шляпку ни за что не смастерить, и я почти уверена, что и французская модистка в Англии такого не создаст.

– Но тебя же шляпки не занимают, Мэри! – Эти слова прозвучали утверждением, однако слышалась в них и вопросительная нотка.

– Почему не занимают? – откликнулась Мэри. – Шляпки меня очень даже занимают, особенно с тех пор, как я увидела Пейшенс нынче утром. Я спросила, во сколько ей эта прелесть обошлась – угадайте!

– Ох, даже и не знаю. Фунт?

– Фунт, дядя!

– Как! Неужто еще больше? Десять фунтов?

– Ох, дядя.

– Как! Больше десяти фунтов? Тогда мне кажется, что даже Пейшенс Ориэл не стоило так тратиться.

– Нет, конечно, даже она столько бы не заплатила; на самом деле шляпка стоила сто франков!

– О! Сто франков – то есть четыре фунта, верно? А скажи-ка мне, сколько стоил твой последний новый капор?

– Мой-то? Ох, да сущие пустяки – пять шиллингов девять пенсов, не больше; я его сама отделывала. Если бы я унаследовала огромное состояние, я бы завтра же послала в Париж, нет, я бы сама отправилась в Париж за шляпкой и взяла бы с собою вас, чтобы вы помогли мне выбрать.

Доктор помолчал немного, обдумывая услышанное, – при этом он машинально осушил до дна чашку с чаем, и Мэри подлила ему еще.

– Вот что, Мэри, – объявил он наконец, – я сегодня настроен расщедриться, а поскольку я еще и немного богаче обычного, мы с тобой пошлем в Париж за французской шляпкой. А вот с поездкой, боюсь, придется немного повременить.

– Вы шутите!

– Нет, ничуть. Если ты знаешь, как и куда послать – должен признаться, что тут я полный профан, – сделаем так: за тобой заказ, с меня оплата, и будет тебе французская шляпка.

– Дядя! – вскинула глаза Мэри.

– Нет-нет, я не шучу. Я задолжал тебе подарок – вот шляпку и подарю.

– Только попробуйте – я скажу вам, что я с ней сделаю. Я ее изрежу на мелкие кусочки и сожгу у вас на глазах. Как, дядя, за кого вы меня принимаете? Нынче вечером вы такой недобрый – ужасно, ужасно недобрый, раз такое мне предлагаете! – Она встала со своего места перед чайным подносом и опустилась на скамеечку у дядиных колен. – Допустим, я бы заказала французскую шляпку, будь у меня огромное состояние, но повод ли это хотеть ее прямо сейчас? Если вы заплатите четыре фунта за шляпку для меня, она станет жечь мне голову всякий раз, как я ее надену.

– И напрасно. Четыре фунта меня бы не разорили. Однако ж не думаю, что с новой шляпкой ты покажешься еще краше, и, уж конечно, не хотелось бы мне опалить эти локоны. – И, положив руку на плечо девушки, он принялся играть с ее волосами.

– У Пейшенс есть фаэтон и пони, я бы тоже такими обзавелась, будь я богата; и отдала бы переплести все свои книги, как у нее; и может, заплатила бы пятьдесят гиней за туалетный прибор.

– Пятьдесят гиней!

– Пейшенс мне не сказала, а вот Беатрис проболталась. Пейшенс мне его как-то показывала – чудо что такое! Думаю, я сперва обзаведусь туалетным прибором, и уж потом – шляпкой. Но, дядя…

– Да?

– Вы ведь не думаете, что я мечтаю о таких пустяках?

– Конечно, не мечтаешь, во всяком случае, не мечтаешь так, чтобы это заслуживало порицания.

– Не мечтаю – ни похвальным образом, ни предосудительным, ни сильно, ни чуть-чуть. Мне много чего хочется, да только не этого. Вы же сами знаете – должны знать! – что не этого всего. Так зачем говорить, что вы купите мне французскую шляпку?

Доктор продолжал баюкать ногу и на вопрос не ответил.

– Если на то пошло, иметь деньги не так уж и плохо, – промолвил он наконец.

– Совсем неплохо, если получены они честно, – отвечала девушка, – то есть без ущерба для души и сердца.

– Я чувствовал бы себя куда счастливее, будь ты обеспечена не хуже мисс Ориэл. А что, если бы я передал тебя на попечение человеку богатому, который сумел бы обезопасить тебя от лишений и нужды?

– Чтобы обезопасить меня от лишений и нужды, это ж какой человек нужен! Это все равно что меня продать, разве нет, дядя? Да, продать меня, и вот за какую цену: вы впредь сможете за меня не беспокоиться. Малодушная это сделка с вашей стороны, а что до меня – я буду принесена в жертву. Нет, дядя, придется вам и дальше мириться с тяжкой необходимостью меня обеспечивать – шляпками и всем прочим. Мы в одной лодке, и за борт вы меня не скинете.

– А если я умру, что с тобой станется тогда?

– А если я умру, что станется с вами? Те, кто неразрывно связан друг с другом, пусть друг за дружку и держатся. Разумеется, от ударов судьбы никто не застрахован, но страшиться их заранее – трусость. Мы с вами, дядя, связаны неразрывно, и, хотя вы говорите такие ужасные вещи, чтобы меня подразнить, я знаю, что вы вовсе не хотите от меня избавиться.

– Ну-ну, мы, несомненно, выстоим, всенепременно выстоим, так или иначе.

– Выстоим! Конечно же, выстоим, кто ж в этом усомнится? Но, дядя…

– Но, Мэри.

– Да?

– У тебя еще одной чашки чая не найдется?

– Ох, дядя! Вы уже пять выпили.

– Нет, родная! Не пять, всего-навсего четыре – только четыре, уверяю тебя, я очень внимательно подсчитывал. Я выпил одну, когда…

– Пять, дядя, честное слово, все пять.

– Что ж, тогда, поскольку мне очень не по душе примета, будто нечетные числа – счастливые, выпью-ка я шестую, просто чтобы доказать, что не суеверен.

Пока Мэри наливала шестую чашку, в дверь постучали. Мэри терпеть не могла эти поздние вызовы: обычно они предвещали, что доктор поскачет в полночь по темным проселкам к дому какого-нибудь фермера. А доктор провел в седле весь день, и, когда Джанет вошла в комнату с запиской, Мэри вскочила, готовая грудью защищать дядю от новых посягательств на его покой и отдых.

– Записка из господского дома, мисс, – сообщила Джанет, а надо сказать, что «господским домом» в Грешемсбери обычно называли жилище сквайра.

– Надеюсь, в усадьбе никто не захворал, – пробормотал себе под нос доктор, беря записку из рук Мэри. – Ох… а!.. да, это от сквайра. Все здоровы. Погодите, Джанет, я черкну строчку-другую. Мэри, я воспользуюсь твоим рабочим столиком.

Сквайр, которой, как всегда, беспокоился о деньгах, спрашивал, сумел ли доктор договориться с сэром Роджером о новой ссуде. Однако ж, по правде говоря, за все время своего визита в Боксолл-Хилл доктору так и не удалось завести о ней речь. В ходе разговора – в ходе двух разговоров у постели сэра Роджера – темы сменялись слишком быстро, и Торн был вынужден уйти, даже не коснувшись этого вопроса.

«Вот теперь мне и впрямь придется вернуться», – сказал он себе. Так что он написал сквайру, что снова будет в Боксолл-Хилле на следующий день и заглянет в Грешемсбери-хаус по возвращении.

– Что ж, решено, – подвел итог он.

– Что еще там решено? – полюбопытствовала Мэри.

– Да мне завтра придется снова в Боксолл-Хилл съездить. Я отправлюсь пораньше, так что нам с тобой пора бы и спать. Скажи Джанет, чтобы накрыла мне завтрак в половине восьмого.

– Дядя, а нельзя ли мне поехать с вами? Мне так хочется посмотреть на сэра Роджера.

– Посмотреть на сэра Роджера! Так он же болен и с постели не встает.

– Это, несомненно, препятствие, но потом, когда он поправится, не могли бы вы как-нибудь взять с собой и меня? Мне ужасно любопытно познакомиться с таким человеком – человеком, который начал с нуля, а теперь настолько богат, что может скупить весь Грешемсберийский приход.

– Вряд ли он тебе понравится.

– Почему нет? Наверняка понравится, я уверена, что понравится – и он сам, и леди Скэтчерд. Вы столько раз говорили, что она – превосходная женщина.

– Да, в своем роде; и сам он, по-своему, человек хороший, но не в твоем понимании. Они оба крайне вульгарны.

– О, я совсем не против, тем забавнее они покажутся. С такими людьми общаешься не ради изысканных манер.

– Не думаю, что ты сочтешь Скэтчердов приятным знакомством, – возразил доктор, взял прикроватную свечу и, поцеловав племянницу в лоб, вышел из комнаты.