Калин завершил свой восторженный рассказ, припомнив и знакомство с местной шайкой оборванцев и не забыв предупредить, что назвался племянником Крона, на что Лаки, одобрительно качнув головой, ответил, что тот все верно сделал. Вскоре ввалился и Норг. Грязный, ободранный и весь мокрый. Пахло от него нечистотами и тухлой рыбой.

– Где тебя нечисть носила? – удивленно вскинув седую бровь, от чего та стала походить на горную заснеженную вершину, поинтересовался Лаки, с усмешкой осматривая своего бойца.

– О, где меня только не носило! – изрек тот довольно, устало плюхнувшись на короб, заменяющий стул. – И новости у меня интересные. Веселые-превеселые!

Он обтер ладонью чумазое лицо и потянулся за кружкой с квасом. Все с интересом уставились на говорившего. Напившись, Норг перевел дух и жадно накинулся на еду, мыча с набитым ртом, что все расспросы потом, иначе он сейчас помрет от голода, и тогда вообще некому будет поведать интересные известия. Ребята отнеслись к оголодавшему собрату с пониманием и, отпуская в его адрес различные шуточки по поводу внешнего вида и запаха, терпеливо ждали. Утолив голод, Норг поведал о том, что не зря нырял в помойную яму и с лихвой выполнил поручение Лаки. Он узнал, что корень всех зол, оказывается, Гриня. Ребята вопросительно покосились на опешившего парня.

– Наш несдержанный друг, – рассказывал Норг, – который в том сезоне победил выставленных неким благородным господином бойцов, оказывается, нанес тому великий денежный урон и даже личное оскорбление тем, что, отказавшись принять подкуп для заведомого проигрыша, еще и покалечил его ребят. Жадным и мстительным тот оказался. Ходят слухи, что, однажды попробовав заморскую тыкву и придя от ее вкуса в неописуемый гастрономический восторг, жирдяй приложил максимум усилий, но заграбастал монополию торговли тыквой по всей округе. Теперь продажи этого овоща идут исключительно через него.

Осерчав на Гриню, он захотел его смерти, но, поразмыслив, поменял желания и подергал во дворце нужных людей, разузнав все о Лаки и его бойцовских клубах. Алчно потирая пухлые ручонки, унизанные драгоценными перстнями, он решил прибрать эту монополию себе. Зачем, спрашивается, ему нужна эта докука, если и без того денег куры не клюют? А просто, из вредности и жадности, потому что может. Занимая должность у имперского трона и водя личную дружбу с самим Светлейшим, он расписал императору, как было бы замечательно для его высочества и всего государства, если бы таким прибыльным делом заведовал не какой-то там Лаки, а он, верный слуга Светлейшего и рачительный благодетель его империи. На вопрос, а что же с безногим он собрался делать, ведь тому сами Боги покровительствуют, и убийство его может повлечь за собой кары господни на всю империю, толстый жмот ответил следующее:

– Зачем убивать сивуча, несущего золотые яйца? Пусть себе катается по великой империи, собирает доходы для его Светлейшества и дает отчеты о проделанной работе. А чтобы он был посговорчивей, нужно найти нужные рычаги для управления этим любимчиком Богов. У всех есть свои рычаги давления, и у безногого они тоже имеются. Главное, для начала, схватить его вместе с ближниками и для острастки подержать немного в казематах. Для пущей убедительности можно одного-двоих запороть, запытать до смерти, на глазах старика, естественно. Если это его не проймет, то покалечим приемыша, – говорил о Нушике и мысленно уже представлял, как лично наблюдает за пытками над Гриней, который болючей костью обиды до сих пор стоял у него поперек глотки.

Об этом разговоре с императором он поведал своей юной прелестной любовнице, к которой захаживал довольно часто, одаривая ту драгоценностями и слюнявыми лобызаньями.

– Вот и натравил он на тебя всех имперских псов, поручив это дело Краму. Та еще паскуда. Говорят, он взлетел по карьерной лестнице за невероятно короткий срок и, отринув помощь высокородного отца, сам от рядового личной гвардии Императора до сотника добрался.

Теперь Калину стало понятно, почему их пытались взять живьем, не убивать. Почему так долго преследуют и столь тщательно разыскивают. Да, тут однозначно нужно убить этого жирного гада, что бы все успокоилось. Нет заказчика – нет проблемы, да и то не факт.

«Хотя, если вспомнить суеверные страхи о покровительстве Богов безногому и сопоставить внезапную кончину толстого утырка, то… – размышлял Калин, сидя в сторонке, поглаживая дремлющего мрякула. – Такая паника накатит, – усмехнулся он, – что ни одна гнида больше не раззявит свою варежку на бизнес Лаки».

– Ну, выкладывай, выкладывай, чего еще узнал.

По хитрющему и довольному виду Норга Лаки понял, что у того еще и козырь припасен в рукаве.

Норг довольно ухмыльнулся, откинувшись назад.

– Догадайся, с кем его любовница еще шашни крутит?

Лаки вопросительно изогнул бровь, всем своим видом показывая, что он весь во внимании.

– С Крамом, который так же посещает благородную юную Альбину, и та, видя элитного пса, вся светится и бежит вприпрыжку, вешаясь ему на шею. Она-то и сливает ему все планы и домыслы своего «благодетеля», от вида которого становится кислее квашеной капусты и столь вымученно улыбается, что так и хочется треснуть ей по прелестному личику.

– Крам… Крам… что-то знакомое, – задумался Лаки.

– Да сталкивались мы уже с ним, давно, правда. Помнишь, сопляк тот, из-за которого Левшу казнили? – напомнил старику Норг.

– Точно! – хлопнул он себя по колену. – Вот же выродок! А я то и думаю, что-то имя больно знакомое. Крамос его тогда звали, верно. Значит, теперь он Крам… понятно. С-с-сученыш, – зашипел Лаки от злобы. – Сколько лет-то прошло? Десять? Двенадцать? А не ошибся ты? Точно это он?

– Точно, сам его видел. Сутки, считай, на его голый зад таращился, на котором до сих пор след от розги, оставленный Левшой, красуется. Жаль, гада нельзя было трогать, сидел лишь зубами скрипел.

«Кажись у Витьки свистуна теперь не один, а целых два клиента нарисовывается», – думал Калин, глядя, как мстительная ухмылка играет на лице Лаки.

Крамос, а теперь Крам – имя из четырех букв указывало на принадлежность к военной службе. Калину объясняли, что такие имена, короткие и звучные, носят только имперские псы. Он знал, что Гриня раньше был Грах, что означало «меткий». Он отлично владел луком. Когда-то давно молодой пес Грах отправился с отрядом таких же имперцев по приказу главнокомандующего проучить попавшего в опалу князька. Весь день грабили селян, пороли мужиков, насиловали девок. Это был его первый «боевой» выезд после окончания учебки. Первый и последний. Ночью он прирезал своего командира и еще троих сослуживцев, особо глумившихся над людьми, и пока все спали, тихонько сбежал в лес. К Лаки он попросился сам, потому что ничего не умел, кроме как драться и стрелять. После двух происшествий, которые могли стоить старику его рук, Гриня, как он сам себя назвал, скрывая свое прошлое, стал постоянным спутником Лаки и Нушика. Норг, напротив, носил имя военного, совершенно не принадлежа к этому сословию. Когда Калин предположил, что и он имперский пес, Норг долго хохотал, а потом рассказал, что на самом деле его зовут Норгт, и он не пес, а галерщик.

– Ваш народ упрямо не желает озвучивать концовку моего имени, – сетовал тогда Норг. – Я первое время поправлял, а потом плюнул на это занятие. Норг так Норг. И так сойдет, – махнул он рукой.

– А если подумают, что ты имперец, будут ведь проблемы?

– Ну, тут я уж поправлю свое имя, озвучив его четко и по буквам, да и бумагу подтверждающую мне Лаки сделал, так что не докопаются. На галеры за что? Да разбоем корабельным промышлял, – ухмылялся бывший пират, утирая пивные «усы». Пиво он пил, когда рассказывал мальчишке о себе. – Три раза меня ловили, два раза бежал, а на третий Лаки выкупил. Думал, прирежу старого, обчищу и деру дам, – хищная улыбка заиграла на устах, показывая страшную натуру этого человека. – Однако у судьбы были другие планы.

Забористая матерная брань выдернула Калина из воспоминаний. Лаки был зол. Нет, скорее, он был взбешен и жаждал мести.

– Хотел бы я видеть глаза этого гаденыша в последний миг его жизни, – глухо произнес старик, скрипнув зубами. – Никогда не забуду, как он довольно скалился тогда, на площади, наблюдая, как от моего друга отрезают кусок за куском. Да, он действительно наслаждался этим зрелищем. Я бы хотел лично вырезать эти глаза… Но ладно, знать, что Левша отомщен, тоже милое дело как для души, так и для сердца, – старик вздохнул.

Калину чуть позже Нушик рассказал, что Левша был старинным другом Лаки, с другой земли, за океаном. Ножами и фехтованием владел он виртуозно. Он в свое время обучал этому мастерству Лаки, а потом и его. Приехав сюда уже в почтенном возрасте, Левша, чтобы заработать на кусок хлеба с черной икрой, принял предложение стать учителем местной знати, натаскивать высокородных заморскому искусству. Как-то за кружкой пива он сетовал друзьям на одного отпрыска, уж больно много тот крови пил и нервов мотал своей заносчивостью и высокомерием. Но не это больше всего возмущало почтенного учителя, а то, что мальчишка наслаждался, причиняя боль другим. Свои уроки, домашнее задание он оттачивал не на чучеле, набитом соломой, как велел уважаемый учитель, а на живых людях – рабах, за что и был выпорот. После чего фехтовальщик отказался продолжать обучение этого мальчика, а вскоре в его дом среди ночи ворвалась стража. Левшу арестовали и кинули в тюрьму, обвинив, кто бы мог подумать, в попытке совращения малолетнего ученика и принуждению к половым отношением под страхом смерти родителей мальчика. После кратковременного суда якобы извращенца казнили на площади, прилюдно и жестоко, как-то предписывает закон.

Еще Норг узнал, что у этого Крама есть свой осведомитель среди людей Лаки.

– Ну, а теперь печальные новости, господа, – Норг окинул всех присутствующих тяжелым взглядом. До полной команды не хватало Витьки-свистуна и Крона. – Среди нас завелся стукач, – развел он руками.

Все задумчиво притихли.

– Ну, – откинувшись чуть назад и почесывая культю, начал Лаки, – скажем так, это не новость для меня. Давно уже понял и даже догадываюсь, кто это.

Взгляды скрестились на старике. Тот печально усмехнулся.

– Ну, прям птенцы, ей-богу, – покачал он головой. – Червячка им добудь, пожуй, в клювики поклади. А самим подумать недосуг. Лень-батюшка.

Ребята натужно размышляли. По их лицам явственно читалась титаническая работа мозга, только Калин сидел как дурак. Конечно же, он многое знал из жизни команды, даже слишком многое. Порой сам удивлялся, почему с ним делятся столь секретной и ценной информацией, особенно в последнее время, не боясь, что пацан все это разболтает. А если подумать, что он собрался уйти из команды в скором времени и об этом все знают, так и вовсе тот факт становился, по меньшей мере, странным. Ответ на этот вопрос ему мог дать лишь один человек. Вернее, хуман. Тот, который, узрев в своем видении грядущего нечто важное, попросил отца тайно вмешаться в события и влезть в головы Лаки, Норга, Грини и Нушика с целью расположить их полным доверием к мальчишке.

– Крон? – вопросительно смотрел на Лаки Гриня.

– Думаю, да, – кивнул старик.

– И верно, – пробубнил себе под нос Норг, – больше некому.

Крон тоже был имперским псом, только в отличие от Грини высокородным офицером, служащим в личной охране императора, и он не дезертировал, его просто списали в запас. Родители Крона входили в знатный род, являлись дальней родней Светлейшего, и если притянуть за уши родословную, то вполне могли претендовать на трон. На восходе правления нынешнего императора был учинен переворот с попыткой свергнуть правителя. Бунт подавили, заговорщиков казнили. Неведомо каким образом, видимо, кому-то это было на руку, родителей Крона обвинили в соучастии. Прямых доказательств не нашли, но все же наказали. Император проявил великодушие к дальним родственникам и никого не казнил. Их всего лишь сослали всем семейством, включая малолетних детей, на рудники, а самого Крона, как доблестно сражавшегося при мятеже, защищавшего Светлейшего и его дворец и получившего серьезные ранения, после выписки из госпиталя просто списали в запас без какого-либо содержания. Не забыв при этом разжаловать до рядового. Дом и все остальное имущество, принадлежавшее его семье, конфисковали в счет государства. Устроиться на работу такому человеку практически невозможно. Он слонялся по улицам, умирая от голода, но украсть на кусок хлеба ему не позволяла гордость и воспитание. Лаки подобрал парня, сумев разглядеть в нем воина. Откормил, дал работу. Многие годы Крон выказывал старику искреннюю благодарность и поистине собачью преданность. Но, как бы он ни был благодарен Лаки, своя семья, свои дети куда как ценнее. Старик это понимал. Поняли и остальные.

– Думаешь, он? – угрюмо спросил Норг.

Лаки смуро кивнул.

– Я его не виню. Видимо, на кону жизнь близких…

«Вот же компания подобралась. Бывший капитан дальнего плаванья, а ныне контрабандист и владелец полулегального бизнеса. Бывший пират и беглый галерщик. Дезертир, прирезавший своего командира. Элитный пес, сын заговорщиков, попавший в опалу Императора, возможно, имеющий право на трон, а ныне, кажется, предатель. Киллер-недоучка, чей мелодичный свист – последнее, что слышат люди перед смертью. Два глота, хуманы которые, и пришелец из иного мира. Интересно, чья извращенная фантазия свела всех этих людей, загнав их в одну упряжь и для чего?» – вновь, со вселенски печальной ухмылкой на лице размышлял мальчишка.

– Калин, – окликнул его Лаки, – сбегай на набережную, найди таверну «Пьяная рыба», там спроси Балагура. Это нашего Витька так люди прозвали, скажи, чтобы шустро сюда шел, разговор серьезный есть.

Калин ссадил с колен мрякула на свою постель.

– Лаки, мне потом по своим делам отлучиться надо будет. Или я тоже должен при этом разговоре присутствовать?

– Нет, Калин, можешь идти. У меня чисто к Вите дело.

Стоило Калину нагнуться шнуровать ботинок, как Полкаша, тихонько мрукнув, вспорхнул и уселся мальчику на плечо. Он попытался снять мрякула, но тот крепко вцепился в плотную ткань рубахи своими коготочками, не желая уступать.

– Ладно, ладно, со мной пойдешь, – сдался Калин.

* * *

Сумерки опускались на город стремительно, поглощая дом за домом в полумрак. Калин прикинул свой путь и, чтобы сократить время на дорогу – через рынок было дольше – решился припустить мимо трущоб. Бежал он быстро, сильно волнуясь, что не успеет на встречу с другом. Полкан летал сверху. Он гонял местных пернатых, шугая тех своими внезапными виражами – баловался, паршивец. Притомившись, Калин перешел на легкую трусцу. Он с опаской поглядывал по сторонам, не желая влипнуть в очередную неприятность и потерять драгоценное время. Пробегая мимо проулка, краем уха уловил обрывок разговора:

– …ты хорошо послужил, спасибо, Балагур…

Глянув в ту сторону, уже практически промчавшись мимо, заметил двух мужчин, в одном из которых признал Витьку-свистуна. Второй – незнакомой внешности, но по выправке в нем легко угадывался военный человек – протягивал Вите жирный кошель. Мысли Калина заспотыкались, а ноги продолжали бежать…

Сердце колыхнулось в груди, тело окатило льдом. Мысли встали на место, и вся мозаика увиденного и услышанного сложилась воедино. Не останавливая бег, Калин завернул на соседнюю улицу и припустил что было сил в обратном направлении. За спиной раздался свист, но кто свистел и кому, разбираться было некогда, нужно срочно предупредить друзей, что предатель вовсе не Крон.

Увидев «припаркованных» мар и настежь распахнутые двери таверны, Калин уже понимал – не успел, там имперцы. Он вихрем влетел в помещение, на ходу вынимая оба ножа. Первым, зажав шею с бьющим из-под пальцев фонтаном крови, упал молодой вояка, оставленный у входных дверей в зале для посетителей. Следующим с грохотом улетел в полки с кастрюлями выскочивший в кухню из подвального прохода имперец с небольшим пивным животом. Теперь он валялся засыпанный кухонной утварью, ошалело таращась на собственный синюшный кишечник, который сжимал крупно дрожащими руками. С уголка рта струйкой побежала кровь.

Узкий проход, скользкие ступени. Внизу слышался бой. Калин успел заметить, что в тесное помещение набился почти с десяток имперцев, и четверо из них, как крысы, повисли на Нушике, который, ревя медведем, раскидывал их в разные стороны. Прыгнув прямо со ступеней, Калин нацелился в спину ближайшего воина. Недолетел. Наткнувшись грудью на увесистый бочонок, брошенный неизвестно кем, Калин, резко выдохнув, упал на пол. Вслед за первым, в него полетел второй бочонок, окончательно лишая мальчишку сознания.

Боль… кто-то погасил свет и выключил звуки…

* * *

И снова боль. От вздоха хотелось вскрикнуть. Кажется, сломаны ребра. Жутко болит голова, и тошнит. Тошнит не столько от боли, сколько от запаха нечистот. Приоткрыв один глаз, Калин обнаружил себя лежащим на грязном, мокром каменном полу. Тусклый свет от горящего факела проникал сквозь решетку маленького окна в двери. Калин прислушался. Где-то в стороне редко капала вода. Больше никаких звуков – тишина, липкая такая, мрачная, пахнущая смертью.

«Кажется, я тут один, – подумал мальчик. – Это уже радует».

Закусив до крови губы, он приподнялся на локти, затем и на четвереньки встал. Перевел немного дух. В глазах от боли вспыхивали разноцветные круги. Сел, привыкая к полумраку и неприятным ощущениям в организме, осмотрелся. Пустой каменный «мешок»: ни коек, ни окон, даже гнилой соломы пожалели. Зато было кольцо в стене и цепь с кандалами. Калин с облегчением заметил, что ноги его свободны. Он находился в самой середине камеры. Видимо, открыв двери, его, особо не церемонясь, попросту зашвырнули сюда. Ощупывая пульсирующее болью плечо, Калин жалел лишь об одном – он не успел сообщить ребятам, кто их сдал на самом деле. При воспоминании о предателе кровь в жилах забурлила. Дыхание стало частым. Пальцы сжались в кулаки до хруста.

– Гнида… – произнес он, скрипнув зубами.

* * *

Гулко шагая по коридору, Крам спешил с докладом к достопочтенному Вильяму. Жирный боров, мечтающий заграбастать в свои ручонки всю Империю, как минимум, а лучше весь мир, раздражал, бесил Крама до колик в печенке. Презрение – вот, что он испытывал к этому человеку. Презрение и ненависть. Он жаждал погрузить свои руки в недра его необъятных телес и вынуть оттуда трепыхающееся сердце, но не сейчас. Пока рано. Всему свое время. А пока, пока нужно выслужиться и, принеся благую весть о том, что задание выполнено и все арестованы, ожидать очередного обещанного повышения. Ну, и денежного вознаграждения, конечно же, а как же иначе. Не зря же он потратил столько сил и нервов. Казалось бы, легкое задание, на деле получилось довольно хлопотным и долгим. Выйдя на залитый солнцем плац, Крам заметил вездесущего пронырливого мальчишку, которого почти год тому привез сюда как расходный материал. Но малец отлично показал себя в дороге и по прибытии – оказался полезным в быту. Шустрого пострела заметил завхоз и заграбастал пацана себе в помощники. Удивительно, как он поспевал кругом. Вот и сейчас пацан уже вычистил его мара – а характер у того не подарок – напоил и теперь тягает из колодца воду для тренировок щенков, наполняя кожаные ведра и подвешивая их на балках.

– Эй! – окликнул он пацана. – Приведи Демона!

Мальчик поклонился и с невероятной скоростью скрылся за поворотом казармы. Крам в очередной раз удивился быстроте его бега.

«Поставь его на состязания с самыми быстрыми щенками, пожалуй, ни один не угонится. Хм… А идея-то неплохая. Надо будет погонять сопляков, пусть попробуют изловить Шустрика».

Сказать, что он прям лично занимался с элитным молодняком – нет, но курировал. Были даже любимчики. Особенно одного Крам выделял среди остальных. Такой же жестокий, не ведающий сострадания, но всегда знает, чего он хочет, и стремится к этому несмотря ни на что. В пятнадцатилетнем Дорме Крам, видел себя и немного умилялся, если можно это так назвать. Дорм уже в этом возрасте мог выполнить любой приказ и глазом не моргнуть. Многие выпускники первого курса ломались именно на первом экзамене. Дорм сдал его на «отлично». Всегда жаждущему крови и зрелищ Светлейшему «поплохело» тогда от того, что устроил его протеже. Скоро будет второй зачет. Дорм сдаст его на «отлично», Крам не сомневался. Безродные псы лишатся своего лучшего ученика. Сотник мечтательно улыбнулся. Он обязательно придет полюбоваться на это.

Митька, подведя угольно-черного мара, тихонько стоял, ожидая, когда господин сотник его заметит и заберет своего Демона. Тот о чем-то задумался. Видимо, о чем-то хорошем, потому что вид у него был как у мрякула, обожравшегося сметаной. Митька, в принципе, был доволен судьбой. Рабская серьга ничуть не портила его душевного состояния. Скучает ли он по дому – да, но не особо сильно. Там он вечно был изгоем, оборванцем, обузой и так далее, а тут он нашел свое место. Первые месяцы, конечно, приходилось туго, но теперь, когда он даже имел собственные деньги, и немалые, и мог сам купить себе то, что пожелает, купаться в теплом море, кататься на марах, он был полностью счастлив. А еда… такой еды, сидя в деревне, он бы в жизни не увидел. Старый завхоз баловал его, частенько угощая невиданными сладостями. Так же Митька подтянул свою грамматику и счет и теперь помогал заполнять бумаги. Да он вообще кругом поспевал, за что его тут ценили. Бывало, иногда хвалили, чаще, конечно, словом, но и монетка звонкая тоже иногда перепадала, особенно после того, как Евсей, завхоз, при котором он числился, надел ему серебряную серьгу. Теперь его посылали во дворец с донесениями. Иногда, очень редко, он виделся с Аняткой и Доней.

«Везучие», – вздохнул Митек с легкой завистью.

Им сразу вдели золотые серьги, а на ноги надели драгоценные браслеты. У девочек с рангами было немного иначе. Там по количеству и ширине браслетов читалось, кто выше, а кто ниже. Очень хотелось сообщить им про Калина. Сказать, что он в городе. Вот бы обрадовались. Интересно, почему он вчера не явился на встречу? Случилось, может, чего?

Пока Митек думал, Крам сел на Демона и умчался в сторону самого элитного района этого города. Дома там сплошь из дорогого сияющего камня, который при восходе и закате переливается всеми цветами радуги. Сказочные сады поменьше, конечно, чем дворцовые, но от того не менее прекрасны. Фонтаны и чудные статуи, прогулочные дорожки, вымощенные белым камнем. Район тот славился постоянным теплым бризом, сдувающим прочь вездесущую мошку и приносившим высокородным жителям свежесть в самый жаркий день. Выходил он аккурат на жемчужные пляжи. Белый песок, мелкий и мягкий, мерцал словно жемчуг, когда его пересыпаешь с ладошки в ладошку. Митек был там уже не раз. В его комнате на тумбе стоял глиняный горшочек с этим чудесным песком, который мальчишка тайком набрал в карманы. Теперь по вечерам, перед сном, он пересыпает мерцающие песчинки из руки в руку и мечтает, что когда-то и он сможет гулять по белым дорожкам и нежиться в мягком песке.